Глава 16: Сбежавшая кошка

Первое, что чувствует Цзинлю, когда приходит в себя, это холод. Пронизывающий до костей холод мокрой земли, грязной одежды и хлещущего по щекам ветра. Гроза уже кончилась, но на улице по-прежнему ненастье. Цзинлю, увязая в грязи, с трудом поднимается на ноги. Сначала осматривается: рядом заброшенная стройка, сетка рабица, растянутая вместо забора, фонари. Затем осматривает себя: буро-коричневые пятна делятся на два вида — пятна грязи и пятна засохшей крови. Куртка застегнута до середины, а под ней почему-то только бюстгалтер. Где футболка? В голове — месиво из обрывков слов, воспоминаний и мигрени. Дурацкая песенка перекрывает все: «Над оградой выплыл месяц, надо бы его повесить. Месяц красный повисит, будет всеми позабыт. Месяц глупый, шебутной, не вернется он домой». Откуда она? Кто это пел? Цзинлю делает несколько неуверенных шагов к дороге. Потихоньку что-то начинает проясняться. Она смутно вспоминает: Фу Сюань на полу в крови. Или нет. Это не Фу Сюань? Это Яньцин… Свет фонаря освещает округлую область под собой, и Цзинлю встает в нее, чтобы получше рассмотреть свои руки. Грязь и кровь. Грязь и кровь… Почему на них грязь — это понятно. Но откуда кровь?.. Это ведь не она сделала? Не она его ранила, правда же? Почему она ничего не может вспомнить? Цзинлю, судорожно застегнув молнию на куртке под горло, опускает руки, не в силах больше смотреть на это, и медленно бредет по дороге вперед. Каждый шаг отзывается болью, подошва шаркает по асфальту, все болит так, будто по ней катком проехали. Кажется, что прошел уже час, но стоит обернуться — заброшенная стройка все еще на виду, стоит издевательски совсем рядом. Может, это кошмар? Сон, от которого сложно проснуться. Ноги идут, но так медленно. Неожиданно рядом останавливается проезжающее мимо авто. — Женщина, вы в порядке? Вам нужна помощь? — из окна высовывается голова какого-то незнакомого мужика. К мужикам Цзинлю всегда относится настороженно, а помощь от них принимает и того реже, но сейчас ей действительно нужна помощь, потому что эти проклятые ноги совершенно, просто абсолютно бесполезны. — Отвезите меня в полицейский участок. Пожалуйста. Незнакомец помогает ей сесть, лепечет, видя обилие крови на одежде, мол, может, лучше сначала в больницу? Цзинлю хочется честно ответить: это не моя кровь. Но тогда ее точно высадят. — Я сама следователь, мне нужно в участок, — устало говорит она. Слова жгут язык и колют. Цзинлю давно не имеет права так себя называть, она уже десять лет как не следователь. А сейчас и вовсе скорее преступник. Но это что-то сродни привычки — быть следователем для Цзинлю обыденность. Это часть ее, образ мышления, а не просто должность. В участок они приезжают довольно скоро, видимо, были не так уж и далеко. Несмотря на позднее время там полно людей. Полицейские встречают ее растерянно: несколько человек даже направляют свое табельное оружие. Цзинлю молча протягивает руки, подставляя их под наручники. Потому что, если все это действительно сделала она, ее лучше поскорее запереть в камере. «Убегай. Сейчас же. Тебя не должны здесь видеть». Она послушалась в тот раз. Убежала. И к чему все это привело? В животе все сворачивается в тугой узел от тошноты. — Вы арестованы, — подавленно говорит кто-то из полицейских, защелкивая металлические браслеты на ее руках. Кажется, эта та самая девочка, которая на днях потеряла подругу. Сушан, да?.. Цзинлю послушно идет в сопровождении полицейских, еле волоча ноги. Голова раскалывается от боли, а мысли все еще путаются, переплетаются, смешиваются коктейлем в шейкере. Ее отводят в камеру, запирают, разобрать гомон не получается, Цзинлю жмурит глаза от света, потому что свет причиняет боль. Что с ней происходит? Проходит совсем немного времени, прежде чем в коридоре появляется Цзин Юань. Почему-то он тоже — как и она — в чужой крови. А его лицо… Пугает. Вместо привычной добродушной улыбки и меланхоличного взгляда из-под полуприкрытых век — неприкрытые ничем боль, ужас, безумие. Гнев. Он точно загнанный охотником хищник, несмотря на то, что в клетке сейчас она, а не он. Цзин Юань подходит ближе к прутьям решетки. — Цзинлю, где Яньцин? — он говорит тихо, почти шепотом, но в воспаленной голове вопрос звучит громче нового раската грома, доносящегося с улицы. Цзинлю вновь прикрывает глаза, пытаясь напрячь память. Воспоминание о Яньцине смутное: он отползает, зажимая рану на бедре рукой, взгляд ясный и сосредоточенный. Крови совсем не так много, как в том, другом кусочке памяти, где на полу лежит Фу Сюань. Если кровь на одежде Цзин Юаня принадлежит ей… Значит, это тоже правда? — Я не знаю, — Цзинлю качает головой. Она с трудом может вспомнить, как добралась до участка, откуда ей знать, где Яньцин? — Просто скажи мне, где он? — Цзин Юань хватается за прутья решетки, будто ищет в них опору. — Пожалуйста. Просит. Голос дрожит. — Я не знаю. Это невыносимо, видеть его таким. Понимать, что произошло. Понимать, что она, возможно, сделала. — Это его кровь? — Цзин Юань кивком указывает на ее руки и одежду. Веки красные, зубы стиснуты крепко, но рот все равно то и дело подрагивает. — Не знаю… Жива ли Фу Сюань? — Где он, черт побери?! — Я не знаю! Он кричит, выходя из себя, и она в ответ кричит тоже. От ужаса, от страха и чудовищного напряжения. — Это не… — Цзинлю так сильно хочется сказать «это не я», но она уже и сама себе не верит. И, по правде говоря, до конца никогда и не верила. — Беги, Цзинлю. Если ты не уйдешь, они повесят все на тебя, — голос Дань Фэна в ее голове ясен так же, как и десять лет назад. Она пытается не дать ему упасть, зажимает рану на животе руками, чувствуя, как плотная вязкая пелена застилает глаза. — Это… я с-сделала? — Цзинлю заикается, чувствуя, что пол уходит из-под ног. Не только пол — весь мир уходит из-под ног, земля рушится, а она проваливается в огненную бездну, в самый настоящий ад. — Нет. Это не ты. Это я… только я во всем виноват. — Держись, я сейчас… я вызову скорую. Где телефон? — Цзинлю. Очнись, — Дань Фэн медленно и неотвратимо умирает, но силы в нем в тот момент значительно больше, чем в ней. Ладони ложатся на мокрые от слез щеки, заставляя смотреть в глаза. — Вытри руки. Уходи через окно в спальне, оно открыто. Ты должна уйти немедленно. Цзин Юань будет здесь с минуты на минуту, Байлу позвонила ему. Все в порядке. Он во всем разберется. — Но ты можешь умереть! И… где Байхэн и Байлу? Дань Фэн болезненно улыбается, обессиленно сползая по двери вниз. Цзинлю уже не может его удержать, она лишь сползает за ним следом. — Все хорошо. Все будет хорошо. Просто послушай меня. Хотя бы раз. Сейчас ты можешь спасти только себя. Холодные губы касаются ее мокрого лба. Целуют на прощание. И Цзинлю отпускает, позволяет Дань Фэну обмякнуть, прислониться к двери. Оставляет его, мутным взглядом смотрящего ей вслед. Ободряюще улыбающегося. Видит — еще живым — в последний раз. Это потом она от Цзин Юаня узнала, что Байхэн к тому моменту была мертва, а ее тело лежало неподалеку в гостиной. Конечно, Дань Фэн понимал, что если скажет правду, Цзинлю не справится. Не уйдет. И хуже всего, что на следующий день она уже не могла твердо сказать, было ли все это на самом деле, или же просто приснилось? Когда Цзинлю узнала о смерти Байхэн и Дань Фэна, вся жизнь вообще в принципе стала казаться сном. С годами она убедила себя, что это был чудовищный кошмар, родившийся из ее чрезмерно богатого воображения и наложившихся воспоминаний о смерти родителей. — Беги, Цзинлю, — так же как и Дань Фэн говорил ей отец когда-то. Школа была охвачена огнем, а мама… Цзинлю не знала, где она. — Бери сестру и бегите. Тогда она тоже бежала, но недостаточно быстро, недостаточно осторожно. Их с сестрой поймали, когда они пытались вытащить из-под завала уже мертвую мать. — Что с Фу Сюань? — хрипло спрашивает Цзинлю. Гонит от себя вспыхивающие пламенем воспоминания, отчаянно хватается за реальность, за настоящий момент. Но реальность ничуть не лучше. — Она мертва, — Цзин Юань протягивает руки вперед, показывает раскрытые ладони, мол, вот, смотри, она умерла прямо на этих руках. — Мертва. Объясни мне: как это произошло? Почему?! Он разбит, полностью сломлен. — Я… не помню, — она только прячет лицо в ладонях, но сразу же отдергивает их от себя, почувствовав металлический запах. — Что ты помнишь? — Цзин Юань пытается успокоиться, делает глубокий вдох, опуская руки. — Я очнулась на какой-то заброшенной стройке. Меня подвезли до участка. И… Она должна сказать правду о Яньцине, но язык не поворачивается. Месяц глупый, шебутной, не вернется он домой. — Я не знаю, где Яньцин. — Что ты помнишь последнее, пока была в участке? Почему ты сбежала? — Помню, как мы ехали сюда, — голова с каждым вопросом болит все острее, — дальше все очень смутно. — Ты осталась наедине с Фу Сюань, когда мы с Яньцином пошли на допрос. Ты была с ней. Ты знаешь, что произошло. Ему, наверное, больших трудов стоит сейчас не орать. Не обвинять ее во всем, требуя ответа, которого у Цзинлю попросту нет. Не пристрелить ее прямо в камере. Да, она знает, что произошло. Но не хочет вспоминать это. Ни за что. — Пусть… — она тоже протягивает руки вперед, к нему, — возьмут образцы крови на анализ. Я не знаю, чья эта кровь. — Я скажу Дань Хэну, — Цзин Юань нервно сглатывает, смотря в сторону. Отворачиваясь от нее. — Сосредоточься. Что еще ты помнишь? — Считалочку. — Что? — Я помню считалочку: над оградой выплыл месяц, надо бы его повесить. Месяц красный повисит, будет всеми позабыт. Месяц глупый, шебутной… — Цзинлю не дышит, не хочет произносить это вслух. — Дальше? — но Цзин Юань требует. — Не вернется он домой. Это напоминает загадку, которую убийца дал им, когда убил Гуй. Вероятно, это придумал один и тот же человек. Но сыновья Янмина уже задержаны, и один из них должен находиться в больнице в тяжелом состоянии, а второй в камере. Откуда тогда Цзинлю знает эту считалочку? — Стройка, на которой ты очнулась. Ты помнишь какие-нибудь ориентиры? — Нет, там были фонари, разбитая дорога. — Сними куртку. — Что? — Дай мне свою куртку. Цзинлю растерянно стягивает куртку, путаясь в рукавах, передает ее Цзин Юаню, который принимается шарить по карманам и подкладке. Он бросает короткий непонимающий взгляд на ее голые плечи и живот, но решает не озвучивать так и напрашивающийся вопрос. — Что ты ищешь? — зато вот Цзинлю удержаться от вопроса не может. Цзин Юань не отвечает, расстегивая молнию нагрудного кармашка, которым Цзинлю никогда и не пользовалась. Вынимает оттуда gps-трекер. — Вот засранец, — Цзин Юань хмыкает и с горечью сжимает трекер в ладони. — Кто-то следил за мной? — Да. Я не сразу понял, как у Яньцина получилось так долго преследовать тебя, потом дошло. Скажи мне хотя бы… он жив? Сколько бы раз Цзинлю ни говорила «я не знаю», убедительнее ее слова от этого не становились. — Он ранен, — она говорит одними губами. — Рана на бедре. Это все, что я помню. Но я не уверена, что это вообще было на самом деле. Цзин Юань поспешно возвращает ей куртку после чего отходит от решетки, неопределенно мотнув головой. И он вот-вот уйдет, а Цзинлю так и не может найти слов — как и всегда, всю свою жизнь, она только и может, что беспомощно молчать. Даже когда хочется кричать. — Цзин Юань… — Цзинлю зовет его, и Цзин Юань останавливается, но не оборачивается. — Я схожу с ума? — Я не врач. Я не знаю. Но я во всем разберусь. Просто… постарайся не думать обо всем этом. — Я… не хотела. Цзинлю не знает, что она сделала, но одно знает наверняка: ни одной из этих смертей она не хотела. Никогда. Ни одной секунды. Ни когда поняла, что за смертью ее родных стояла семья Дань Фэна. Ни в какой-либо другой момент. Ревность? Кого и к кому ей было ревновать? Счастье друзей для Цзинлю всегда было выше собственного. Наверное, ее счастье в том и могло быть только — в счастье других. Знать, что они здоровы, сыты, у каждого есть крыша над головой. Чего еще было желать? — Я понимаю, — Цзин Юань все-таки оборачивается, чтобы взглянуть на нее. — Но я не могу… Мы поговорим потом. Ему сейчас даже смотреть на нее тяжело. Цзинлю остается только слушать удаляющиеся шаги и пытаться не утонуть в своих воспоминаниях. Стремительно накрывающих воспаленный разум, практически баюкающих. Когда-то все началось с Дань Фэна. — Ты ж девчонка, — презрительно кинул мальчишка, стоящий напротив. Цзинлю тогда пришла в отцовский спортзал, посмотреть, как проходит первое занятие с новичками. Сама она к тому моменту некоторое время занималась с отцом индивидуально и уже кое-что умела. — Ты ж маменькин сынок, — передразнила Цзинлю. Отец шепнул ей перед началом занятий, что это Дань Фэн — золотой сынишка местной шишки из госуправления. Так что надо произвести хорошее впечатление, ведь именно его семья спонсирует их школу. Хорошее впечатление, ха-ха, размечтались. Цзинлю и Дань Фэн щурят глаза, не хватает по револьверу и ковбойской шляпе каждому, чтобы начать перестрелку. У Цзинлю свои понятия о хорошем впечатлении, так что она решает хорошо надрать этому пижону зад. К тому же рядом сидит ее младшая сестренка, нельзя ударить лицом в грязь перед ней. Мальчишка скучающе убирает грязь из-под ногтей и бросает: — Ну, нападай. Все начинается как поединок по канонам их школы, но заканчивается возней на полу и попытками выдрать друг другу как можно больше волос. Отец, схватившись за голову, бежит их разнимать. Дань Фэн оказывается серьезным противником. В школе ему нет равных, Цзинлю сначала думает, что другие ребята просто поддаются, но каждый раз, когда они занимаются в паре, Дань Фэн умудряется очень быстро уложить ее на лопатки. Цзинлю начинает тренироваться усерднее. Она занимается каждый день — и сама, и в группе, и с отцом. Она решает во что бы то ни стало превзойти этого гада. Вскоре в один из прекрасных дней у нее получается. — Ты достойный противник. Я ошибался, — говорит Дань Фэн, лежа на дощатом полу и задумчиво смотря на ее ногу, твердо стоящую у него на груди. — Приношу извинения за то, что называл тебя девчонкой. — Достойный противник? Приносишь извинения? Да кто так вообще разговаривает? Ты ж не в кино, — она смущенно похлопывает стопой по его ключице. Колкости в ответ на смущение — ее привычная реакция. — Это воспитание, — Дань Фэн тоже отвечает колкостью. Намекает, мол, я ж не такой невежда, как ты. Гад! — Почему ты все время так меня бесишь?! — Потому же, почему ты все время бесишь меня! И они опять схватываются, пытаясь то ли придушить друг друга, то ли откусить друг другу уши. С того дня Дань Фэн и Цзинлю становятся неразлучны. Или, может, все же еще со дня, когда он впервые переступил порог школы?.. — Отец считает, что мы слишком сильно сблизились. А потом все неожиданно рушится. — Ну и что? Пусть думает, что хочет. Мне вообще без разницы, — Цзинлю пожимает плечами. Они сидят на деревянных ступеньках веранды, которая через несколько дней будет охвачена огнем. — Мне тоже, но… — Дань Фэн выглядит подавленным. — Он хочет запретить тебе приходить сюда? — Да. Но, знаешь, я все равно останусь твоим другом, что бы он ни говорил. И я буду приходить к тебе. Поняла? Он смотрит ей в глаза, и Цзинлю снова смущается. — Братаны на век, — говорит она, шмыгнув носом. — Ты ж девчонка. — Да ты достал! Цзинлю избегает воспоминаний об отце, сестре и матери, но не может избежать воспоминаний о своих погибших друзьях. Она ложится на жесткую деревянную лавку, кутается в куртку покрепче, голова ноет так сильно, что ей бы сейчас уснуть, забыться хоть на полчаса, но в камеру, звякнув ключами, входит Дань Хэн. Словно оживший Дань Фэн. С таким же отпечатком печали на лице и странной аурой обреченности. Вечно уставший, замкнутый, неразговорчивый. Примерно такой же, как и она сама. Это всегда их роднило. — Госпожа Цзинлю. Я должен взять образцы крови. — Почему ты один? — Цзинлю вжимается в лавочку, ей страшно — постоянно теперь страшно, что все повторится, она снова потеряет связь с реальностью, провалится куда-то и причинит невинному человеку боль. — Садитесь, — нетерпеливо говорит Дань Хэн. — Если хотите, надену на вас наручники, — в качестве подтверждения своих слов он вынимает наручники из кармана, — но лично я не вижу в этом необходимости. Странно. — Ты не боишься меня? — Цзинлю все же садится, протягивая руку. Вместо ответа Дань Хэн, вздохнув, мажет ватной палочкой по ее ладони. Потом достает из кармана пробирку, шприц-бабочку с тонкой трубкой и закатывает рукав куртки, чтобы открыть доступ к локтевому сгибу и вене. — Зачем это? Дань Хэн тем временем уже перетягивает жгутом ее руку. — Стандартная процедура, госпожа Цзинлю. Нужно проверить вашу кровь на содержание запрещенных веществ, сожмите кулак, — он непринужденно вводит иглу в вену, когда Цзинлю послушно сжимает кулак, после чего расслабляет жгут. — Можете разжимать. — Думаешь, я на наркотиках сижу? — Нет, конечно. Но таковы правила. Кровь по трубке, присоединенной к пробирке, медленно капает внутрь. Может быть, принимай Цзинлю наркотики в самом деле, все было бы намного проще. — Господин Цзин Юань… — Дань Хэн хочет что-то сказать, но в коридоре снова звучат шаги, и он сразу же замолкает. Вынимает иглу, прикладывает мокрую ватку с резким запахом спирта. Поднимается с места, распрямляясь. Обладателем звонких шагов оказывается секретарь Цзин Юаня, Дань Хэн удивленно смотрит на нее и на бумажный стаканчик в ее руках. — Цинцзу? Что вы здесь делаете? Здесь опасно. Он покидает камеру, защелкивая замок ключом. Кроме Цзинлю в камерах полицейского участка сейчас никого больше и нет, Дань Хэн говорит про опасность из-за нее? — Я просто подумала… понимаете… — Цинцзу мнется на месте. — Любые контакты с заключенными запрещены. Вы знаете это прекрасно. — Но госпожа Цзинлю… Может, хотя бы передадите ей это? — Цинцзу протягивает ему стаканчик, одаривая Цзинлю робким сочувственным взглядом. — Ей сейчас очень плохо, я даже не представляю, что она чувствует. — Уходите немедленно, — тем не менее, Дань Хэн остается непреклонным, но стаканчик в руки все же берет. Он опасливо озирается по сторонам, что не укрывается ни от Цзинлю, ни от поежившейся Цинцзу. Он дожидается, пока Цинцзу отойдет, после чего вновь оборачивается к Цзинлю. — Что, даже кофе мне не дашь? — Она хмыкает. — Пить много кофе — вредно, — Дань Хэн качает головой. — Кофеин может плохо отразиться сейчас на вашем состоянии и усугубить его. Может, хотите… молока? — Молока? — Молока. — Хорошо. Лучше бы, конечно, чего покрепче или хотя бы обезболивающее, но у Цзинлю язык не повернется просить о чем-то. Она не в том положении, чтобы просить о помощи или снисхождении. — Что ты хотел сказать о Цзин Юане? — Цзинлю поднимается с лавки, боясь, что Дань Хэн так и уйдет, оставив ее в неизвестности. — Он отправился на поиски Яньцина, мастер Гуншу смог извлечь данные из трекера, — он бросает быстрый взгляд в сторону, будто боится, что их подслушают. — Ему… очень тяжело сейчас после того, что произошло с госпожой Фу Сюань. Но… он простит вас. Когда все закончится. Ему просто нужно время. Как за это вообще можно простить?.. Если Цзинлю — пусть даже в беспамятстве — ее убила, это невозможно простить. — Орудие убийства нашли? — Да. Это был нож, который вы привезли с последнего места преступления. — На нем есть мои отпечатки пальцев, — Цзинлю усмехается. Конечно, они там есть, она ведь схватилась за нож, чтобы откинуть, когда убийца его выронил. — Не думайте пока об этом. Сейчас самое главное — спасти Яньцина. Если он жив, все узнают, что произошло на самом деле и кто убийца. Вот только жив ли он?.. Для Цзин Юаня Яньцин — сын, которого никогда не было. Единственная оставшаяся семья. Если в этот день он потеряет и его, уже плевать будет, кто убийца и где правда. — Простите меня, — неожиданно добавляет Дань Хэн. — За что? — За то, что не могу успокоить вас. Он уходит, оставляя Цзинлю в смешанных чувствах своими странными словами. Она опять садится на лавку, забирается на нее с ногами, прислоняясь спиной к стене. Думает. Помимо головы болит еще и сердце. Глупо это и дальше отрицать: у нее кроме кота, оставшегося дома, да Цзин Юаня никого и нет больше. Как бы Цзинлю ни пыталась всю жизнь держать его на расстоянии, он почему-то все равно умудрялся пролезть в ее зону комфорта и остаться там. — О-о-о, ты только посмотри, что он тебе принес! Ну просто твоя копия. — Всплывает перед глазами старое воспоминание: Байхэн копается в пакете, который вечером притащил Цзин Юань. Цзинлю угораздило подцепить какую-то заразу, так что она второй день валяется дома, пришпиленная к постели высокой температурой. — Что это? — без особого интереса спрашивает Цзинлю, но глаза, чтобы посмотреть, все-таки открывает. — Думаю, львенок, — Байхэн с улыбкой протягивает ей плюшевую игрушку. Белый то ли кот, то ли львенок и правда. — Цзин Юань такой душка… сколько еще ты будешь его игнорировать? Цзинлю сажает львенка себе на грудь и вяло тыкает пальцем в черный нос. — Я его не игнорирую. — Игнорируешь! — возмущается Байхэн. Они все еще как бы живут вместе, но на самом деле Байхэн все чаще остается у Дань Фэна. Цзинлю не страдает от одиночества из-за этого, ей совершенно нормально, но Байхэн почему-то думает, что страдает. С недавних пор она все чаще и чаще заговаривает о Цзин Юане, и это уже начинает напрягать. — Он так старается, а ты в упор ничего не видишь. — Не понимаю, о чем ты, — Цзинлю через боль пожимает плечами и пересаживает львенка в сторону, к стене. — Не понимаешь, но покраснела. Еще чего. — Это от температуры, — парирует Цзинлю. — У меня, если ты не забыла, тридцать девять и девять. — Можешь говорить, что хочешь, но я все-все вижу, — Байхэн скрещивает руки под грудью, и от ее пристального взгляда становится ужасно неловко. — Да нет ничего! — поэтому Цзинлю выходит из себя. — Он просто мой друг, такой же как ты или Дань Фэн. Он просто проявляет заботу. Как друг… Хватит уже пытаться свести их. Цзинлю понимает, что это Байхэн так тоже проявляет заботу, пытается помочь, вероятно, чувствуя себя обязанной за ту помощь и поддержку, что получала, пока маялась от своих чувст к Дань Фэну. Но Цзинлю-то помогала, ничего не прося взамен. Ей такое совершенно не надо. Все эти сердечные томления, влюбленные взгляды, тьфу. Она не создана для отношений. — Я, конечно, понимаю, что ты абсолютно безнадежна, когда дело касается романтики и намеков, но нельзя же быть настолько слепой. Не верю. Надеюсь, ему хватит ума не ждать тебя до старости. Цзинлю издает рассерженный стон. А, спустя годы, Цзин Юань приносит уже не плюшевого кота, но живого. Маленького белого котенка с ясными голубыми глазами. — Это еще кто? — Цзинлю смотрит на котенка с сомнением, она уже долгое время живет одна, и сама начала задумываться о том, чтобы завести какого-нибудь питомца, но было страшновато. Ее опыт ухода заканчивался на эпифиллуме, с животными она дел никогда прежде не имела и вообще не представляла, как их воспитывать. Но Цзин Юань временно жил в общежитии с Инсином, у которого была аллергия на кошек, да и ждать от него должного ухода за котом приходилось еще меньше, чем от Цзинлю. — Мими, — говорит Цзин Юань и протягивает котенка. Цзинлю не спешит брать того в руки. — Что за глупое имя? — Ну, ты только послушай. Мимими? — Ми. Ми, — пищит котенок. — Я когда его нашел, спросил в шутку: как тебя зовут, малыш? А он взял и ответил! Представляешь? Правда его словарный запас на этом кончился. Цзин Юань восхищенно смотрит то на котенка, то на Цзинлю, глаза светятся, улыбка до ушей. Ну какой же идиот… — Я не буду звать его таким глупым именем, — Цзинлю отводит взгляд, не в силах смотреть на эту сияющую рожу без улыбки и дальше. А улыбаться ей нельзя, все-таки надо держать лицо. Наконец, она берет котенка на руки. Он такой теплый, маленький и на удивление спокойный. Прижимается к ее груди, схватившись лапками за одежду, смотрит голубыми глазками и молчит. — А каким будешь? — Еще не знаю. Официально Цзинлю назвала кота мистером Толстопухом, когда тот отъелся на ее заботе и обзавелся толстым слоем длинной шерсти. Это звучало еще глупее, чем Мими, но было забавно. Звать его, она, конечно, продолжила так, как назвал Цзин Юань. Мими. Но знать ему об этом было совсем необязательно. Цзинлю не видела за ним каких-то особых знаков внимания, о которых не уставала вещать Байхэн, однако на всякий случай старалась сохранять дружескую дистанцию. — Ты слишком много выпила, — Цзин Юань сурово смотрит на нее сверху вниз. Цзинлю лежит на траве, на сей раз они собрались всей компанией на вечерний «пикник» на холме, и, конечно, не обошлось без алкоголя. — М-м-м, мнаверн, — недовольно мямлит Цзинлю. Ее всегда бесит, когда Цзин Юань начинает свои нравоучения. Вот вроде бы это она его старше, а поучает ее почему-то постоянно он. То бронежилет надевай, то осторожней будь, то пей вина меньше, то питайся нормально. Обычно Цзинлю отшучивается или закатывает глаза, но когда она пьяна, может и послать в грубой форме. Или врезать. Байхэн бросает на них странный взгляд, а потом обращается к валяющемуся рядом с Цзин Юанем Инсину: — Инсин, смотри какие звезды! — А? Ага-а. Инсин пьянеет быстро, его развезло от трех бокальчиков вина, поэтому теперь он изображает то ли звезду, то ли снежного ангела. Ну, не снежного, полевого, что ли? Травяного? Холмового? Цзинлю, чтобы дойти до кондиции Инсина, потребовалось выпить залпом бутылку и еще несколько бокалов предварительно. — Иди сюда, — зовет его Байхэн. — Да мне и тут хорошо, — Инсин водит по траве руками, оставляя крылоподобные следы. — Инсин. — Ла-а-адно. Байхэн и Дань Фэн подвигаются, чтобы Инсин теперь мог завалиться рядом с ними. Инсин напоследок переглядывается с Цзин Юанем, беспомощно разводя руками. Цзинлю не понимает, зачем нужна такая передислокация, небо-то открыто и одинаково хорошо видно с любой точки холма. А вот Цзин Юань почему-то хмурится, заметно становясь напряженным, когда они вдвоем с Цзинлю остаются как бы на некотором удалении от друзей. — А звезды и правда красивые, — задумчиво говорит она, пялясь вверх. Эх, под действием алкоголя всегда так хочется философствовать. — Ну… Да?.. — но разве с Цзин Юанем пофилософствуешь? Это не Байхэн, с которой можно делиться глупыми мечтами: разрубить звезду на небе, к примеру. Даже с Инсином они успели обсудить необъятность вселенной и помечтать, что где-то там, далеко-далеко, есть других версии их самих, которые, возможно, так же дружат, а может, наоборот, стали врагами. Цзин Юань же только растерянно поднимает голову, будто впервые замечает россыпь белоснежных искр на иссиня-черном небесном полотне. Хотя они, вообще-то, уже полтора часа любуются тут звездами. — Кажется, ты тоже слишком много выпил, — он уже вообще вон плохо соображает, а еще говорит ей что-то, пф. — Рожа как панцирь вареного рака. — Ой, спи ты уже, — сердито отмахивается Цзин Юань. Откуда-то со стороны раздается смачный хлопок. Цзинлю задирает голову, чтобы увидеть, как Байхэн хлопает себя по лбу пряча лицо за ладонью. Дань Фэн вздыхает и сочувственно гладит ее по спине. Погодите-ка… Очень медленно, но до Цзинлю все же начинает что-то доходить. — Но я не хочу спать! — она повышает голос, приподнимаясь на локтях. — Я хочу сразиться с Дань Фэном! Немедленно! — А я не хочу, — Дань Фэн смотрит на нее взглядом «я-то тебе, блин, что сделал?», — Цзин Юань, держи ее. — Что?.. — Цзин Юань глупо смаргивает. — Ну, смотри, берешь, кладешь руку сюда, — Дань Фэн показывает все на своей жене. — И держишь. Это проще, чем кажется. Да ты издеваешься! Теперь Цзинлю хочется поединка еще больше. — Ого. Я тоже так хочу. Как же я вас люблю, — Инсин, засмотревшись на обнимающихся, приподнимается, чтобы широкой хваткой обнять разом и Дань Фэна, и Байхэн. Это разряжает обстановку и вызывает веселый смех у всех пятерых. Но Цзинлю все-таки бросает предупреждающий взгляд на смятенного Цзин Юаня, который от всего этого становится еще более красным. — Даже не вздумай. — Да я и не собирался. Мне еще жить хочется. Ну? Разве это похоже на какие-то знаки внимания? Он просто смутился от дурацких намеков этих придурков, как, в общем-то и сама Цзинлю. По крайней мере, так Цзинлю успокаивала себя годами. Цзин Юань никогда не пытался открыто с ней… флиртовать. Да, он беспокоился о ней, заботился — Цзинлю иногда казалось, что это просто потому что ему грустно наблюдать, как она заботится о других, не думая о себе. А, может, просто хотел отплатить за помощь в детстве. Так или иначе он всегда старался быть рядом. И даже когда она переехала в Яоцин, Цзин Юань не оставлял ее. Взял за привычку писать бумажные письма, раз уж Цзинлю не хотела пользоваться ни телефоном, ни тем более компьютером, а сначала и вовсе хотел уехать с ней вместе. — Ты должен остаться здесь, — на прощание сказала ему Цзинлю, передав грузчику последнюю коробку с личными вещами. Кот терпеливо сидел в переноске у ног. — Если ты покинешь Лофу… Мы уже точно никогда не узнаем, что произошло на самом деле. — Я не уверен, что мы сможем поймать преступника. Если это Фан или кто-то еще из верхушки власти, у меня не будет ни шанса привлечь их к ответственности. Они оба это понимали. — Но, по крайней мере, мы будем знать правду. И Цзин Юань остался, а она уехала. Надеялась, что навсегда, но по итогу… Цзинлю съеживается на своей лавке. Наверное, лучше бы она и не возвращалась сюда никогда больше. Пусть бы Инсин приехал к ней в Яоцин, даже убил, и тогда всего этого не произошло бы. Фу Сюань была бы жива, Яньцин цел и невредим, а Цзин Юань… просто жил бы дальше. Не было бы ни этих дурацких чувств, ни предательства в самом конце. Ничего. Стоила ли правда всего этого? Конечно же, нет. Права была эта Тинъюнь. Цзинлю и не задумывалась, до чего все может дойти из-за ее слабости, пока не осталась наедине с чванливой девчонкой. — Я действительно просто пошутила тогда, госпожа Цзинлю, — мягко начала Тинъюнь, обернувшись к ней. — Мне было интересно посмотреть вашу реакцию и убедиться, что я не ошиблась с… первым впечатлением. Странные шутки Тинъюнь о Цзин Юане в тот раз, в общем-то, не вызвали ничего в Цзинлю, кроме ехидства. — И что же вы увидели? — Она спрашивает с усмешкой. — Увы, я не ошиблась, — вздыхает Тинъюнь. — Женщине вашего возраста, наверное, уже сложно найти кого-то, приходится иметь дело с тем, что есть. Со старыми друзьями. Но неужели вы правда на что-то надеетесь? На счастливый конец? Господин Цзин Юань влюблен в вас как мальчишка, а вы и рады потакать этому чувству, но чувствуете ли что-то в ответ? Вы ломаете ему жизнь, моя дорогая. Вы лишаете его будущего. Цзинлю до сих пор не понимает, что это было, и какое дело этой выскочке до нее и до него, откуда она вообще знает про их отношения, но каждое слово осталось в ее голове, прижгло мозги словно каленое железо. Это ведь правда, от начала и до конца. Особенно неловко всегда было из-за разницы в возрасте. Цзинлю рядом с ним чувствовала себя старухой, и это неприятно… кололо. Это почему-то уязвляло. Но хуже всего, что Цзин Юань и правда любил ее — старую или нет, ему было неважно. И она этим воспользовалась, чтобы заполнить хотя бы на время зияющую дыру в груди. Его теплом, его — такой непривычной для нее — нежностью. Его улыбками, поцелуями, прикосновениями. Просто — им. Но что она могла дать взамен? Хоть Цзин Юань множество раз говорил, что это все ни к чему ее не обязывает, было бесчеловечно и неправильно позволять их странным отношениям продолжаться. И Цзинлю честно хотела прекратить, убежденная, что у нее самой нет к нему никаких ответных чувств. Но все изменилось с ударом меча — того самого, который Цзинлю когда-то подарила Инсину на день рождения. Увидев, как меч врезается в бок Цзин Юаня, Цзинлю кое-что поняла. Осознала в одно мгновение, спуская курок, целя в грудь Инсину. — Я не могу принять это, — Инсин держит открытую коробку на руках, неверяще смотря на черный клинок. — Не заставляй меня чувствовать себя неловко, — Цзинлю поджимает губы. — И не расстраивай Байхэн. Она потратила целый день, помогая мне выбрать для тебя подарок. Тебе ведь нравятся такие вещи, почему ты отказываешься? — Потому что я знаю их цену, — Инсин хмурится. Цена для Цзинлю не была проблемой. Она привыкла жить скромно, а сделать хороший подарок другу — лучшее применение ее постоянно копящимся деньгам. Вот бы она еще при этом умела и сами подарки нормально дарить. — Просто возьми его, повесь на стену, я не знаю. Неужели тебе не нравится? Инсин поднимает взгляд, чуть улыбается, вздохнув. Конечно, ему нравится. Жаль, что меч так и не окажется на стене, спрятанный своим новым владельцем на десять долгих лет. Инсин даже не успеет показать его остальным друзьям, ведь уже скоро случится непоправимое. И по итогу он использует меч по самому что ни на есть прямому назначению. А Цзинлю так никому ничего и не расскажет. Это она учила его драться на мечах. Откуда ей было знать, что в итоге Инсин использует ее подарок против Цзин Юаня? Инсин тоже был ее другом. Быть может, не таким близким, но по-своему дорогим и важным, она ценила его и уважала всегда, помнила, хоть и не решалась приехать или написать. И все же Цзинлю выстрелила, не колеблясь. Ее чувство к Цзин Юаню оказалось намного сильнее. Оно всегда было сильным. — Почему ты оказался на улице? — однажды спросила она. Цзин Юань после очередной тренировки уплетал лапшу за обе щеки, но после вопроса замер. Он каждый день ел за двоих и при этом оставался тощим. Сколько этот мальчик успел прожить на улице, пока не встретил ее? Впервые увидев его, Цзинлю подумала, что Цзин Юань очень похож на потерявшегося котенка — еще не приспособившегося к жизни на улице, но отчаянно борющегося за эту самую жизнь. — Мои родители отказались от меня, — он пожал плечами, — а в интернате либо ты унижаешь, либо тебя унижают. Мне это не нравилось. — И ты решил просто сбежать от своих обидчиков? Котенок сбежал от одной опасности, чтобы попасть в другую. — Я боролся, но всегда найдется кто-то сильнее, кто заставит делать то, что ему нужно, — Цзин Юань насупился, решив, что она упрекает его. — Тогда ты должен стать самым сильным. — Ну… Я к этому и стремлюсь, — его задорная улыбка оказалась очень заразительной. В тот день Цзинлю подумала, что Цзин Юань гораздо больше похож на нее саму. Потерявшийся ребенок, не знающий, как жить дальше. Противящийся грязи этого мира. Он отчаянно нуждался в ком-то, кто направил бы и подсказал, что делать. И тогда Цзинлю решила сама стать этим человеком. Старшим другом, который не даст сбиться с пути. Но вот парадокс — стоило Цзин Юаню чуть-чуть подрасти, как «старшим другом» — для нее — почему-то стал он. Цзин Юань постоянно напоминал ей о чем-то, направлял, отчитывал за безразличие к собственной жизни, что не осмеливался делать даже Дань Фэн. Это ужасно раздражало, будто она снова стала той непослушной девчонкой, получающей нагоняй от отца, но в какой-то момент Цзинлю почувствовала, что зависима от его внимания. Она на самом деле нуждалась в нем гораздо больше, чем он в ней. И вроде бы на чувства ответить не могла, но в то же время отпустить не могла тоже. Даже эти дурацкие бумажные письма — если бы она не писала ответы, он бы ведь тоже со временем перестал. Но нет, долгие десять лет Цзинлю исправно продолжала писать, держала его этими письмами, не давала забыть ни о себе, ни о прошлом. Она не могла представить себе жизнь без его писем и без кота, подаренного когда-то им же. В коридоре вновь раздаются шаги, Цзинлю отвлекается на спасительный звук, лишь бы больше не думать обо всем этом. Наверное, Дань Хэн несет обещанное молоко. — Здравствуйте, — однако это оказывается вовсе не он. К решетке подходит Байлу со стаканом в руках. — Дань Хэн сейчас занят, он попросил передать вам это. Цзинлю неверяще смотрит на нее, не понимает, что она здесь делает. Почему Байлу сейчас в участке? Это слишком опасно. И тем более, какого черта она здесь? — Спасибо… — Цзинлю, подойдя к решетке, осторожно берет стакан. Там и правда молоко. В другой момент это даже могло быть забавно. — Я уверена, что Цзин Юань во всем разберется. И что Яньцин жив. Все будет хорошо. У Байлу ясные голубые глаза, такие же как у матери. Она пытается хоть немного подбодрить находящуюся за решеткой Цзинлю, но какой смысл в жалости и во всех этих «все будет хорошо»? Хорошо уже не будет, не может быть. Все разрушено. — Все будет хорошо, — настойчиво говорит новая соседка и неловко гладит ее по плечу. Цзинлю не знает, что может быть хорошего в будущем. Даже сестра, которую она поклялась спасти и защитить, мертва. У нее не осталось ничего, кроме нее самой. — Ты жива. Значит, нужно жить дальше. — Кому это нужно? — Цзинлю так охрипла от слез и крика, что при попытке заговорить не узнает свой собственный голос. — Да хотя бы мне! Знаешь, какая мымра моя прежняя соседка? Я не хочу к ней возвращаться. Цзинлю удивленно поднимает взгляд, смотря на сидящую рядом девочку. Она даже забывает плакать от такой то ли наглости, то ли чрезмерной открытости. — Я — Байхэн, — девочка улыбается. — Ты ведь Цзинлю? Будем знакомы. Байхэн протягивает руку, не давая Цзинлю опомниться. Эта девочка оказывается неунывающей оптимисткой с таким шилом в заднице, что даже забияке-Цзинлю остается дивиться ее проказам и способности притягивать неприятности. Байхэн решительно гонит все ее мысли о смерти, держит за руку, показывая новый мир. Становится самой лучшей подругой и неугомонной младшей сестрой, ради которой снова хочется жить дальше. А потом, так же как и все, погибает. — Пообещай мне кое-что, — они лежат на полу дома у Цзинлю, слушая гул вентилятора и пересматривая журналы с косметикой. Лето жаркое, мысли вялые и есть чувство, что в жизни наступила та блаженная пора стабильности, когда все нормально и ничего уже не изменится. — М-м? — Что бы ни случилось — живи, — Байхэн редко говорит так тихо и серьезно. — Хорошо? Цзинлю поворачивает голову набок, смотря ей в глаза. Она обещает. — Вы меня слышите? Глаза перед ней все те же, но человек уже другой. Цзинлю растерянно кивает. — Ой, хорошо, а то я уже испугалась, вы так замерли… Может, у вас болит что-нибудь? — Байлу обеспокоенно склоняет голову набок, стремясь получше рассмотреть свою собеседницу. — Нет, я в порядке. Цзинлю не будет жаловаться. Она сжимает в руках стакан молока и закусывает щеку изнутри. — Ну, тогда я пойду, пожалуй, — Байлу во многом похожа на мать, но даже в столь юном возрасте уже куда более сдержанная, да и в целом… тихая. Наверняка этот отпечаток оставило на ней убийство родителей. Цзинлю даже думать страшно, что девочка все время находилась за дверью, перед которой убивали ее отца. Она сама пережила когда-то нечто похожее. Пусть с менее благополучной развязкой, но и Байлу пострадала очень сильно. Цзинлю неосознанно тянет к ней руку, на прощание желая коснуться хотя бы кончиками пальцев, и Байлу останавливается. Неужели все это произошло по вине Цзинлю? Неужели, это она убила их? Тех людей, что буквально вытащили ее с того света. Уничтожила детство их ребенка. А потом доломала жизнь единственному человеку, который после всего этого еще заставлял ее жить дальше, ходить на работу, читать книги, чтобы было о чем рассказать в очередном письме. Пытаться сдержать обещание, данное Байхэн, становится все тяжелее. — Прости меня, — Цзинлю говорит это, потому что, вероятно, видит Байлу в последний раз. И как бы ни было тяжело, лучше сказать, чем мучиться невозможностью до самого конца. Хотя бы на такую малость она все же способна. Байлу смотрит на нее с сомнением несколько долгих мгновений. — Вы ни в чем не виноваты, — а потом качает головой и наклоняется ближе к решетке, чтобы сказать одними губами: — Это были не вы. Почему она говорит это? Почему озирается по сторонам, как Дань Хэн, будто думает, что их кто-то может подслушать? Все встает на свои места, когда в коридоре вновь раздаются шаги. Напряжение, мелькнувшее во взгляде Байлу, заставляет все внутри сжаться. — Уходи, Байлу. Но уходить некуда, либо навстречу к незванному посетителю, либо в другую сторону, где за рядом камер кроется только тупик. Байлу остается рядом с Цзинлю, смотря вперед. — Как хорошо, что вы уже здесь, госпожа Байлу, — говорит знакомый голос. Цзинлю еще не видит его обладателя, но уже понимает, кто это.