Часть 13

Рэйф и вправду отвез Офелию домой, но это не принесло ей ни капли облегчения. Весь путь она провела, прижавшись к холодному стеклу окна, наблюдая, как мелькают знакомые пейзажи Внешних отмелей. На прощание он небрежно бросил что-то про ужин, мол, чтобы она хорошенько подумала, но эти слова просто скользнули мимо ее сознания.Ей было слишком все равно, чтобы даже утруждать себя мыслями о еде или о чем-либо еще связанным с ним. Дом встретил ее привычными запахами — смесью морской соли, старого дерева и чего-то домашнего, что всегда ассоциировалось с бабушкой. Сидя на своей кровати, обхватив колени руками, Офелия отчаянно желала, чтобы весь этот кошмар просто закончился. Чтобы она могла проснуться, и все это окажется лишь дурным сном — тем самым сном, который рассеивается с первыми лучами солнца, не оставляя после себя ничего, кроме смутного беспокойства. Бабушка не произнесла ни слова, когда Офелия вошла в дом, лишь мельком взглянула на нее из-за вязания, но ее взгляд, полный разочарования, говорил сам за себя. Каждое движение, каждый вдох пожилой женщины словно кричали о ее неодобрении. Да и выглядела Офелия не лучшим образом: волосы спутаны и висели неряшливыми прядями, одежда помята так, будто она спала в ней несколько дней подряд, а на лице, вероятно, еще читались следы пережитого потрясения — бледность, покрасневшие от слез глаза и напряженные черты. Поэтому, приняв быстрый душ, чтобы смыть с себя не только грязь, но и ощущение липкого ужаса, которое, казалось, въелось в самую кожу, она переоделась в потертые джинсовые шорты и футболку оверсайз, которая, судя по размеру, наверняка принадлежала кому-то из парней — возможно, Джону Би или даже самому Джей-Джею. Мысль об этом заставила ее сжаться еще больше. Вернувшись на кровать, Офелия просто сидела, глядя в одну точку на потрескавшейся стене, совершенно потерянная и не знающая, что делать дальше. Мысли роились в ее голове. Ей совершенно не хотелось разговаривать с Джей-Джеем, и уж тем более видеть его. Внутри все сжималось от горечи при одной только мысли о нем, о том, как он смотрел на нее перед отъездом — с каким-то странным выражением, которое она тогда не смогла понять. Она просто не могла понять, как он мог так поступить, как он мог отправить ее туда, в этот ад, где каждый день был борьбой за выживание, где ее пытались сломать и переделать в кого-то другого. Разве он не видел ее? Неужели он не осознавал, что делает со своей младшей сестрой? Да и остальные ребята, неужели они все знали? Неужели они позволили этому случиться, ни словом не обмолвившись, не попытавшись ее защитить? Особенно Киара. Киара, которая как никто другой должна была понять ее, ведь ее собственные родители некогда тоже хотели отправить ее в какой-то исправительный лагерь за ее «неподобающее поведение». Эта мысль жгла душу Офелии, оставляя после себя лишь пепел доверия и выжженную пустоту там, где раньше была вера в дружбу. Как они могли так поступить? Как могли предать ее таким образом? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа и только усугубляя ее боль. Время тянулось бесконечно медленно. Солнце за окном постепенно клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые золотистые тона, которые так контрастировали с холодом в ее душе. Желудок Офелии свело от голода — острая, почти болезненная схватка напомнила ей о том, что она давно не ела толком, и ее тело отчаянно требовало подпитки. Решив спуститься вниз, она надеялась найти хоть что-то съестное, что могло бы заглушить этот голод. Едва ступив на кухню, она сразу же почувствовала аппетитный аромат свежеприготовленной еды — смесь специй, тушеного мяса и чего-то домашнего, что заставило ее желудок болезненно сжаться от предвкушения. Конечно, это бабушка постаралась — ее руки всегда находили утешение в готовке, словно каждое блюдо было способом сказать «я люблю тебя» без слов. Офелия потянулась к плите, поднимая крышки с кастрюль одну за другой, заглядывая внутрь и прикидывая, что бы выбрать. Пар поднимался от горячей еды, согревая ее лицо, и на мгновение она почувствовала что-то похожее на облегчение. В этот самый момент, когда ее разум был поглощен выбором ужина, а мысли наконец-то отвлеклись от мучительных воспоминаний, чьи-то ладони резко и неожиданно закрыли ей рот. Мир вокруг нее словно остановился. Ее сердце подпрыгнуло к горлу, а затем забилось так быстро, что она услышала его стук в собственных ушах. Паника волной захлестнула ее, смывая все мысли, кроме одной — опасность. Офелия отчаянно замотала головой, пытаясь вырваться из захвата, ее глаза расширились от ужаса, а дыхание стало прерывистым и неровным. Воспоминания о недавних событиях нахлынули с новой силой, заставляя ее тело содрогнуться от страха. Незнакомец крепко держал ее, и каждая клеточка ее тела кричала об опасности, требуя бежать, сопротивляться, делать что угодно, чтобы освободиться. — Тише, Офелия, это всего лишь я, — раздался приглушенный шепот прямо у ее уха, дыхание было теплым и знакомым. Руки, что так крепко сжимали ее рот, ослабили хватку и медленно отстранились, а затем и сам человек отошел на шаг, давая ей пространство для дыхания. Офелия резко развернулась, готовая дать отпор, адреналин все еще бурлил в ее крови, но замерла, словно пораженная молнией. Перед ней стоял человек, которого она не видела месяцами, чье лицо было изрыто новыми морщинами, а глаза потускнели от пережитого. Отец. —Папа? — выдохнула она, ее голос был полон искреннего шока и неверия, словно она видела призрака. Она оглянулась по сторонам, словно ожидая подвоха, не веря своим глазам, что он здесь, в их кухне, живой и настоящий. Люк приложил палец к губам, призывая ее говорить тише, его взгляд был напряженным и настороженным, постоянно метался к окнам и двери. В этот момент Офелия осознала, что он явно скрывается — в его позе, в движениях, в том, как он прижимался к стене, было что-то от загнанного зверя. Она тут же понизила голос, стараясь говорить почти шепотом. — Что происходит? — прошептала она, изучая его лицо, пытаясь понять, что изменилось, что заставило его появиться здесь так внезапно. Люк глубоко вздохнул, его взгляд снова метнулся по сторонам, словно он проверял, нет ли кого поблизости, не подслушивает ли кто их разговор. Офелия видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Мне нужно, чтобы ты отвезла меня домой. Ключи у тебя? — спросил он, его голос был низким и торопливым, с оттенком отчаяния. Взгляд Офелии невольно упал на его руки, и то, что она увидела, заставило ее сердце сжаться. Сбитые и окровавленные костяшки пальцев говорили о недавней драке или какой-то серьезной стычке — кровь еще не засохла полностью, а на коже виднелись свежие ссадины. Ее голова инстинктивно затряслась, отрицая еще до того, как она смогла сформулировать слова. —Нет… я… ты как вообще тут оказался? — слова вырывались из нее отрывисто, она все еще пыталась осознать происходящее. Он, должно быть, заметил ее пристальный взгляд на его руки. Люк поспешно потер их друг о друга, словно пытаясь стереть следы, делая вид, что ничего особенного не произошло, но темные пятна крови все равно проступали сквозь его попытки их скрыть. —Просто подрался, мне нужно… — Ты что, сбежал? — в панике перебила его Офелия, ее голос едва не сорвался на крик, несмотря на попытки говорить тихо. Сердце снова забилось бешено — если он сбежал, то это означало проблемы, серьезные проблемы для всей их семьи. Люк покачал головой, его губы растянулись в тонкой усмешке, которая скорее напоминала гримасу. — Работа, плюс хорошее поведение — выход на свободу. Досрочное освобождение, — он сделал паузу, изучая ее лицо. — Слушай, так ты сможешь довезти меня? Офелия снова оглянулась, ее сердце бешено колотилось, а в горле пересохло. — Ты от кого-то прячешься? — тихо спросила она, и в ее голосе слышалось понимание того, что ответ может ей не понравиться. — Офелия, — Люк попытался вернуть ее внимание к своей просьбе, его терпение, казалось, иссякало, а в глазах мелькнула та самая знакомая искорка раздражения, которую она помнила с детства. — Да, я могу, сейчас только ключи захвачу, — тихо ответила Офелия, ее разум все еще пытался переварить произошедшее, пребывая в глубоком шоке от внезапного появления отца и его более чем странного поведения. Офелия, не раздумывая ни секунды, быстро схватила ключи от машины с потертого кухонного стола, металл был холодным под ее пальцами. — Бабуль, я снова к Киаре! — крикнула она в сторону гостиной, хотя прекрасно знала, что бабушка, скорее всего, и так все поймет по ее поспешным движениям и напряженному голосу. Проходя мимо кухни, она бросила быстрый, почти незаметный кивок отцу, указывая головой на выход. Ей было жизненно необходимо уйти оттуда как можно скорее, пока бабушка не поняла, что происходит, и не начала задавать вопросы. Она двинулась вперед, слыша за спиной его тихие, осторожные шаги. Вечерний воздух был теплым и влажным, насыщенным запахом моря и цветущих магнолий. Где-то вдалеке кричали чайки, а прибой мерно шумел, создавая привычный фон жизни. Но вся эта идиллия казалась нереальной на фоне происходящего. Открыв дверь машины, она скользнула на водительское сиденье, не произнеся ни слова, и почти машинально вставила ключи в замок зажигания. Руки слегка дрожали — то ли от нервов, то ли от остаточного шока. Тишина повисла в воздухе, густая и напряженная. — Спасибо, — тихо проговорил Люк, оглядываясь по сторонам в последний раз, прежде чем сесть на пассажирское сиденье. Офелия не ответила. Просто резко выехала со двора, заставив гравий взлететь из-под колес, и направилась в сторону среза, ведущего к трейлерному парку. Вся ее суть сопротивлялась этому незапланированному путешествию, каждая клеточка тела кричала о том, что она не готова к новым потрясениям. В первые несколько мгновений Офелия была уверена, что поездка до трейлера будет проходить в полной тишине. И, вероятно, так было бы даже лучше. Какие бы проблемы ни нависали над Люком, Офелия совершенно не хотела вмешиваться в них — у нее было достаточно собственных демонов, с которыми нужно было разбираться. Ей хватало своих собственных тревог, своих кошмаров, своих разбитых надежд. Но в конце концов, когда они уже проехали половину пути, ожидание прервалось — он все же заговорил. — Кто это был? — спросил Люк, его взгляд скользнул по дочери, которая сосредоточенно вела машину, едва скрывая свое раздражение и усталость. Офелия слегка стиснула зубы, ощущая, как поднимается волна раздражения. Последнее, что ей нужно было сейчас — это допрос от отца, который появился из ниоткуда с сомнительными объяснениями. — Кто был кто? — отрезала она, не отводя взгляда от дороги. Люк усмехнулся, и в его голосе слышалась ехидная нотка, которая всегда появлялась, когда он считал, что поймал кого-то на лжи. — Этот парень что тебя высадил. Красивая машинка, кстати. Офелия неловко заерзала на сиденье, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Она поняла. Он, вероятно, видел, как Рэйф высадил ее возле дома, и его появление наверняка вызвало у отца целую бурю предположений и вопросов. — Мой друг, — коротко ответила она, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри все сжалось. Люк расхохотался, его смех был почти истеричным, резким и неприятным, отчего Офелию пробрала неприятная дрожь. — Моя дочь теперь с акулами тусуется? — он громко хлопнул в ладоши, словно это была самая смешная шутка на свете, а звук показался оглушительным в замкнутом пространстве машины. Офелию это совсем не развеселило — скорее, наоборот, заставило еще больше сжаться. — Да ладно, я просто прикалываюсь. — он шутливо толкнул ее в плечо, но для Офелии это было скорее толчком в больную точку, в самое сердце ее неопределенности. — Он твой парень? Она раздраженно покачала головой, сжав руль крепче. — Нет, папа. Ты можешь… просто остановиться? — в ее голосе сквозила мольба, усталость от всех этих вопросов и намеков. Люк наконец расслабился, до него, похоже, дошло, что его шутки сейчас были совсем не к месту, особенно учитывая то состояние, в котором находилась его дочь. Он шумно шмыгнул носом, откидываясь на спинку сиденья и глядя в окно на мелькающие огни. — Я ухожу, Офи. Офелия взглянула на него, ее брови нахмурились от недоумения, а сердце пропустило удар. Затем она снова перевела взгляд на дорогу, пытаясь сосредоточиться на вождении. — Что? — в ее голосе прозвучало искреннее замешательство и что-то похожее на страх. Он пожал плечами, словно говорил о самой обыденной вещи, о походе в магазин или о смене работы. —Убираюсь с острова. Навсегда. Офелия замерла на несколько мгновений. Руки сами собой крепче сжали руль, а дыхание стало прерывистым. — Почему? — спросила она, и слова едва вырвались из горла, словно каждое из них причиняло боль. — Не могу вернуться в тюрьму. Не хочу. Не могу снова разочаровать вас, — он сделал паузу, и в его голосе появились знакомые нотки самобичевания. — Я позорю своих детей. Ничего не могу сделать правильно. Может, без меня вам будет лучше. Офелия больше не верила его карточным фокусам с жертвами, которые он так мастерски проделывал на протяжении всех этих лет. Этот спектакль был ей знаком до мельчайших деталей — каждая интонация, каждое оправдание, каждая попытка вызвать жалость. Она снова взглянула на его сбитые костяшки пальцев и предположила, что за этим кроется что-то ещё, что-то гораздо более серьезное, чем просто желание «не разочаровывать семью», но не хотела спрашивать. Не хотела знать, в какие неприятности он влип на этот раз. — Итак… — начала она, съезжая с асфальтированной дороги на грунтовую тропинку, которая вела к их старому трейлеру. —И куда же ты тогда направляешься? — Пока не знаю. Может, в Флориду, может, дальше на запад, — он говорил это так обыденно, словно планировал отпуск, а не бегство. — Беру лодку Малкольма, просто нужно забрать кое-что из дома, — произнес он, когда Офелия остановила машину перед ветхим строением, которое когда-то называла домом. В свете вечера трейлер выглядел еще более убого, чем в ее воспоминаниях. Краска облупилась, ступеньки покосились, а на крыше зияла дыра, заткнутая куском брезента. Это место хранило слишком много болезненных воспоминаний, и Офелия почувствовала, как старая боль поднимается откуда-то из глубины души. Она медленно припарковала машину, словно оттягивая неизбежный момент встречи с призраками детства. Её пальцы крепко сжимали руль, костяшки побелели от напряжения, пока она рассматривала то, что когда-то осмеливалась называть домом. Дом — если это жалкое строение вообще заслуживало такого названия — стоял перед ними как памятник разрушенным надеждам. Никто из них не переступал этот порог уже несколько лет, и время безжалостно прошлось по каждому сантиметру этого места. С последнего визита здесь почти ничего не изменилось, разве что запустение стало еще более беспощадным. Каркас дома, некогда крепкий и надежный, теперь гнил изнутри, источая сладковатый запах разложения. Деревянные доски потемнели и покоробились, некоторые отваливались целыми кусками. По стенам тянулись ржавые потеки дождевой воды, словно кровавые слезы, стекающие по лицу умирающего великана. Окна, треснувшие от времени и небрежности, были заклеены серебристым скотчем, который отслаивался и развевался на ветру. Газон превратился в свалку мусора. Старые автомобильные шины громоздились неровными пирамидами, источая едкий запах резины, смешанный с ароматом машинного масла, которое медленно просачивалось в почву. Разбросанные повсюду детали от давно разобранных машин покрывались слоем пыли и ржавчины, превращаясь в металлические надгробия былых амбиций отца. Среди этого промышленного хаоса особенно болезненно выделялись детские игрушки — выцветшие, сломанные свидетели более счастливых дней. Пластиковая кукла с оторванной рукой, её некогда розовое платье теперь было грязно-серым от времени. Игрушечный грузовик без колес, который Джей-Джей обожал в пятилетнем возрасте. Офелия помнила, как они с братом играли здесь, когда трава была еще зеленой, а их смех разносился по двору. Теперь эти игрушки заросли дикими сорняками и мхом, став частью этого умирающего пейзажа, словно природа пыталась милосердно скрыть их от посторонних глаз. Но когда-то… когда-то это место действительно было прекрасным. Офелия закрыла глаза, позволив болезненным воспоминаниям всплыть на поверхность. Она помнила, как мама сажала цветы в небольшие клумбы вдоль крыльца, как отец красил забор в белый цвет каждую весну, как они всей семьей жарили барбекю на заднем дворе. Когда-то она называла это место домом — настоящим домом, полным смеха, надежд и простого семейного тепла. Теперь эти воспоминания казались миражом, жестокой насмешкой судьбы. Самое печальное заключалось в том, что дом выглядел заброшенным, словно его не трогали годами, хотя это было не так. Его трогали — но лишь для того, чтобы еще больше разрушить, еще глубже погрузить в пучину отчаяния и запустения. — Пойдем, — голос Люка прозвучал глухо, словно доносился из-под воды. Он уже выходил из машины, его движения были резкими, нервными. Офелия почувствовала, как какая-то неведомая сила подталкивает её следовать за отцом. Её ноги словно двигались сами по себе, не спрашивая разрешения у разума. Она засунула дрожащие руки глубоко в карманы джинсовых шорт, пытаясь найти в этом жесте хоть какое-то подобие уверенности, но пальцы только сильнее сжались в кулаки. Дверь держалась на петлях лишь чудом — верхняя петля полностью оторвалась, и створка наклонилась под странным углом. Что неудивительно, она осталась незапертой. Или, что более вероятно, замок давно сломался, и никто не удосужился его починить. Переступив порог, Офелия мгновенно ощутила удушливую волну знакомых запахов, которая пробудила самые болезненные воспоминания. Застоялый воздух был пропитан ароматами прошлого — пивом и сигаретным дымом, которые практически навсегда въелись в стены, в обивку потрепанной мебели, в само существо этого проклятого места. В углу жужжал дешевый кондиционер, его мотор работал с надрывом, издавая странные скрипящие звуки. Вместо прохлады он только усиливал ощущение затхлости, гоняя по комнате спертый воздух. От влажности обои покрылись темными пятнами плесени и отходили от стен длинными полосами. На кухне громоздились горы немытой посуды, источающей кислый, тошнотворный запах забродившей еды. Мусор был разбросан повсюду — пустые бутылки, окурки, обрывки газет, объедки. Все это свидетельствовало о полном безразличии к окружающему миру, о человеке, который давно сдался и перестал бороться даже с элементарным бытом. Взгляд Офелии невольно упал на дверь в дальнем конце коридора — дверь в комнату, где она жила в те редкие разы, когда гостила здесь в детстве. Она никогда не могла назвать то место своей спальней, это было просто помещение, где она спала, когда мама привозила её к отцу на выходные. А может быть, она просто не хотела признавать, что действительно жила здесь, в этой комнате, в какой-то мрачный период своей жизни. Слишком много боли и страха было связано с этими стенами, слишком много ночей, проведенных в слезах под тонким одеялом. — Я принесу кое-какую дрянь снаружи, — пробормотал Люк, махнув рукой в сторону кухонного беспорядка. Его движения становились все более лихорадочными, а речь — торопливой и сбивчивой, словно он пытался поскорее отвлечь дочь от увиденного ужаса. — Угощайся чем хочешь… Офелия даже думать не хотела о том, чтобы съесть что-либо из того, что сейчас находилось в этом доме. Одна мысль о еде, приготовленной в этой антисанитарии, вызывала приступ тошноты. — Спасибо, — монотонно пробормотала она, и собственный голос показался ей чужим, лишенным всяких эмоций. Люк резко распахнул заднюю дверь и вышел наружу, оставив дочь наедине с гнетущей атмосферой. Звук его шагов по скрипучим половицам крыльца постепенно затих, и в доме повисла тяжелая тишина. Офелия медленно подошла к двери своей бывшей комнаты и осторожно толкнула её. Дверь издала протяжный, жалобный стон, словно живое существо, жалующееся на вторжение в его покой. Петли давно не смазывались, и каждое движение сопровождалось скрипом, от которого мурашки пробегали по коже. Комната встретила её удушающим запахом пыли и забвения. В углу стояла её маленькая двуспальная кровать без простыней, обнажая старый матрас, покрытый бурыми пятнами неизвестного происхождения. Именно на этом матрасе она спала с самого раннего детства, именно здесь проводила бессонные ночи, прислушиваясь к пьяным крикам из гостиной. Стены были оклеены розовыми полосатыми обоями с мелким цветочным рисунком — когда-то мама выбирала их специально для маленькой дочки. Теперь бумага отклеивалась сверху неровными лоскутами, безвольно свисая вниз. За годы запустения комната превратилась в импровизированный склад. Повсюду громоздились картонные коробки разных размеров, в которых, как она могла предположить, хранились вещи, оставленные ею до переезда к бабушке. Эти коробки стали капсулами времени, заключившими в себе воспоминания, от которых она так отчаянно пыталась убежать все эти годы. Назойливые мухи нашли пристанище в её бывшей комнате, их жужжание создавало неприятный фон. Офелия раздраженно отмахнулась от насекомых, прежде чем наклониться и осторожно открыть одну из пыльных картонных коробок. Картон размок от влажности и слегка расползался под пальцами. Внутри лежали трофеи — её детские награды. Золотистые кубки за футбол и небольшие призы с гоночных соревнований, которые она привезла из Уэйко в те времена, когда ещё жила с мамой. Медали и цветные ленты, символы давно ушедших побед и триумфов маленькой девочки, которая верила, что мир справедлив, а усердие всегда вознаграждается. Рядом лежали книги — бесчисленное множество любимых книг. Она помнила каждую из них до мельчайших деталей, помнила запах страниц и ощущение гладкой обложки под пальцами. «Нэнси Дрю» с её захватывающими детективными историями, «Джуни Б. Джонс» с забавными приключениями школьницы, «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт, всех семь томов «Гарри Поттера», зачитанных до дыр, и серия книг «Энн из Зеленых Мезонинов» с их атмосферой уютного канадского городка. Она отчетливо помнила, какое невероятное утешение приносили ей эти книги в самые тяжелые моменты детства. Все те бесконечные вечера в этой комнате, когда она могла закрыть дверь на хлипкий крючок, укрыться под одеялом и сбежать в другие миры, читая до глубокой ночи при свете старой настольной лампы. В книгах всё было правильно — добро побеждало зло, героев любили, а семьи были крепкими и счастливыми. Она была тогда такой юной и наивной. Слишком юна, чтобы понимать, что отец жесток не от усталости или плохого настроения, а просто по своей природе. Слишком юна, чтобы осознать, что такое поведение ненормально для любящего родителя. Слишком неопытна, чтобы понимать, что он постоянно находится под воздействием наркотиков, алкоголя, или того и другого одновременно. Она знала только одно — ей хотелось спрятаться здесь, среди своих книг, и переживать о проблемах литературных героев больше, чем о своих собственных реальных страданиях. Художественные беды казались менее болезненными, потому что в конце всегда ждал хеппи-энд. Продолжая копаться в коробке, Офелия перебрала ещё несколько предметов — старую шкатулку с детскими украшениями, выцветшие рисунки, сделанные цветными карандашами, школьные тетради с аккуратным детским почерком. Наконец она вытащила фоторамку, лежавшую на самом дне, и невольно улыбнулась, увидев, что там было. На фотографии она и Джей-Джей, которым тогда было лет пять или шесть, сидели в небольшой рыбацкой лодке, гордо держа в руках крошечных рыбешек, которых только что поймали. Их лица светились от счастья и гордости за свой улов. В том нежном возрасте волнистые светлые волосы Джей-Джея и её темные кудри, их одинаково загорелая кожа делали их поразительно похожими. Офелия понимала, почему тогда многие знакомые считали их близнецами, а не сводными братом и сестрой. Они и сами частенько представлялись близнецами незнакомым людям, наслаждаясь их удивлением. Глядя на эту фотографию, трудно было поверить, что их связывает только общий отец. Её сердце болезненно сжалось от той простой, искренней радости, запечатленной на старом снимке. Вероятно, это был один из немногих случаев, когда Офелия приезжала в гости после переезда в Уэйко со своей новой семьей. И, скорее всего, именно Люк сделал этот снимок — он тогда ещё не превратился в монстра и иногда проявлял отцовские чувства. Мама ненавидела рыбалку, считая это скучным и грязным занятием, поэтому она вероятно осталась дома, позволив отцу взять детей на лодке. Это было до того, как всё стало плохо. До того, как отец начал систематически употреблять тяжелые наркотики, до того, как он начал их мучить физически и психологически, до того, как этот дом превратился в мрачный склеп болезненных воспоминаний. Внезапно тишину разорвал громкий хлопок автомобильной дверцы, эхом разнесшийся по воздуху. Офелия вздрогнула так резко, что чуть не выронила фотографию. — Офи! — пронзительный крик разрезал затишье, заставив её сердце забиться учащенно. Сначала она подумала, что это отец вернулся раньше времени, но затем знакомые интонации пронзили сознание — это был голос Джей-Джея. Фотография, которую она только что рассматривала, с едва заметным дрожанием в пальцах упала обратно в коробку, приземлившись на стопку старых писем. Офелия стремительно вскочила на ноги, её ноги понесли её по узкому коридору к задней двери, через которую всего несколько минут назад вышел отец. Что-то в тоне крика Джей-Джея заставило её сердце сжаться от предчувствия беды. Она знала этот голос с детства — так он кричал только в момент настоящей опасности. Распахнув заднюю дверь, Офелия замерла на пороге, словно пораженная. Перед ней развернулась ужасающая, но до боли знакомая картина: Люк, её отец, мужчина, который должен был защищать, сжимал рот Джей-Джея своей большой, мозолистой рукой, практически сминая голову сына. Вся кровь отхлынула от лица Офелии, жизненная энергия мгновенно покинула её тело, уступив место парализующему ужасу, который пронизал каждую клеточку. Время словно остановилось, и она могла различить каждую деталь этой кошмарной сцены — выпученные от страха глаза брата, белые костяшки пальцев отца, пыль, поднимающуюся из-под их ног. — Стой! — закричала она, но голос прозвучал как хриплый шепот, словно кто-то сдавил ей горло невидимой рукой. Офелия одним прыжком преодолела единственную ступеньку, отделявшую трейлер от улицы, её босые ноги больно ударились о неровную землю. — Слезь с него немедленно! Люк резко оттолкнул Джей-Джея от себя, прежде чем Офелия успела даже протянуть к ним руки. Её брат пошатнулся, тяжело и прерывисто дыша, его взгляд лихорадочно метался от сестры к отцу. В его глазах читалась смесь шока, ярости и того первобытного страха, который они оба слишком хорошо знали с детства. Офелия внимательно наблюдала за Джей-Джеем, видя, как его тело дрожит с каждым тяжелым вздохом, как его взгляд остается прикованным к Люку, готовясь инстинктивно отразить любое следующее движение отца. Даже сейчас, когда он был уже взрослым и физически сильным, давний детский ужас всё ещё владел им. Горечь и злость закипели в груди Офелии. Они не заслуживали этого проклятого наследства. Не заслуживали дрожать от страха перед собственным отцом. Они не заслуживали стоять здесь, боясь пошевелиться, прекрасно зная, что этого непредсказуемого человека может вывести из себя что угодно, даже самый незначительный пустяк или неосторожное слово. Джей-Джей медленно перевел взгляд на костяшки пальцев Люка, и Офелия машинально сделала то же самое. На руках отца красовались свежие ссадины и следы засохшей крови. Люк небрежно стряхнул их, словно стирал обычную пыль, будто ничего особенного не произошло. — Разбил витрину в аптеке, — произнес он, его голос был странно ровным и даже слегка довольным. — Ты сказал, что просто подрался, — Офелия напряженно следила за отцом, её взгляд не отрывался от его лица, изучая каждую морщинку, каждое выражение. Люк тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук заставил мурашки пробежать по коже. —Да, так и было. С фармацевтом. Он не хотел отдавать мне то, что нужно. — Послушай, мне срочно нужно убираться отсюда, — голос Люка стал более настойчивым, в нём прозвучали нотки отчаяния. — Этот чертов фармацевт может меня опознать. У него наверняка есть камеры. В этот момент воздух разорвал громкий, нетерпеливый автомобильный гудок, и все трое резко обернулись к источнику звука. — Джей-Джей! — крикнула Киара из кабины грузовика, её голос звучал раздраженно. Она, по-видимому, не видела их, поскольку все трое стояли за ржавым сараем, который полностью загораживал обзор с дороги. — Мне нужно немедленно выбраться с этого проклятого острова, — отчаянно прокричал Люк, хватая Джей-Джея за рукав рубашки. — Ты единственный, кто может мне помочь. Ты мой сын, черт возьми! Джей-Джей застыл как статуя, стараясь не делать резких движений, которые могли бы спровоцировать отца на новый приступ агрессии. Он осторожно бросил взгляд сначала на Люка, затем на Офелию, а потом быстро наклонился, подхватывая инструмент, за которым собственно и приехал сюда. Он попытался проскочить мимо отца, стремясь поскорее закончить этот мучительный разговор и вернуться к нормальной жизни, но Люк оказался быстрее и хитрее. Отец схватил сына, резко дернул назад и с неистовой силой вцепился пальцами ему в плечи. Офелия невольно ахнула, прикрыв рот рукой, наблюдая, как это произошло. Так быстро и привычно. Точно так же, как это случалось в их детстве — внезапно, жестоко, без предупреждения. Люк встряхнул Джей-Джея, словно тряпичную куклу. — На мне висит твоя компенсация! — прошипел он, брызгая слюной. — Всё это твоя вина, понимаешь?! Он сплюнул прямо в лицо сыну, и Джей-Джей просто терпел это унижение, глядя куда угодно, только не в глаза отцу. Офелия видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы, но он не сопротивлялся. Давний инстинкт самосохранения, выработанный годами насилия, не позволял ему дать сдачи. — Не смей к нему прикасаться! — Офелия бросилась вперед, движимая яростью и отчаянием. Её руки инстинктивно вплелись в эту хаотичную сцену, и она принялась тянуть отца за запястья, пытаясь заставить его отпустить брата. — Не лезь не в своё дело! — зло выплюнул Люк, поворачиваясь к дочери. Его глаза горели нездоровым блеском. Затем он снова повернулся к Джей-Джею, его хватка стала еще крепче. — Посмотри на меня, — строго, почти с угрозой произнес он. Офелия наблюдала, тяжело дыша и чувствуя, как ком в горле начинает расти от бессилия. Она видела своего брата — Джей-Джея, который обычно ничего не боялся, который мог дать отпор любому хулигану, который защищал её в школе. Сейчас он дрожал, с трудом заставляя себя встретиться взглядом с Люком. Отец превратил сильного, уверенного в себе молодого человека в испуганного ребенка одним своим присутствием. Эта метаморфоза была самой болезненной частью всего происходящего. — Ты хочешь сказать… — Люк сделал театральную паузу, наслаждаясь своей властью над сыном. — Ты не собираешься помочь своей родной кровинушке? Своему отцу? Несколько секунд тишины повисли в воздухе, даря иллюзию спокойствия, но эта передышка продлилась не дольше мгновения. Джей-Джей, наконец, пришел в себя, словно очнулся от кошмара. Решимость вернулась в его глаза. Он резко схватил Люка за грязную рубашку и одним мощным рывком буквально вытащил его из-за сарая, подталкивая в сторону грузовика Киары. — Пойдем, — Джей-Джей жестом пригласил Офелию следовать за ним, хотя в его позе и движениях читалось явное нежелание втягивать сестру в эту ситуацию. — Что за… нет, сразу же нет, — раздался возмущенный голос Киары. Она уже вылезла из кабины грузовика, её лицо исказилось от замешательства и растущего раздражения. — Даже не думай, — отрезала она, увидев, как Люк целенаправленно движется к её машине. Киара посмотрела на Офелию, которая появилась следом, затем на напряженного Джей-Джея, затем снова на непрошенного пассажира. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — Просто залезай в машину, не задавай вопросов, — раздраженно проговорил Джей-Джей, жестом показывая Люку, чтобы тот садился на заднее сиденье, одновременно закидывая свои инструменты в кузов грузовика. — Что… — Киара снова посмотрела на Офелию с нескрываемым недоумением. — А она-то здесь зачем? — Ты тоже садись, — Джей-Джей раздраженно отмахнулся от сестры, его терпение висело на волоске. Офелию охватила внезапная волна ярости, которая нахлынула быстрее и яростнее, чем она ожидала, обжигая изнутри словно расплавленный металл. — Иди к черту! — взорвалась она, её голос дрожал от эмоций. — Сам разбирайся со своим дерьмом! Я не обязана… Джей-Джей внезапно развернулся к ней, его глаза сверкнули опасно, в них плескалась смесь отчаяния и злости. — Нет, нет, нет. Он и твой отец тоже, Офи. Это наши общие проблемы, нравится тебе это или нет. Его слова ударили её как пощечина. Общие проблемы. Как будто она сама выбирала этого человека себе в отцы, как будто она просила о таком наследстве. Киара выглядела готовой взорваться от возмущения. Её руки нервно сжимались в кулаки, а лицо покраснело от гнева. — Простите меня, но Твинки буквально сейчас идет ко дну, и вы хотите, чтобы я… Джей-Джей резко перебил её, его взгляд буквально впился в Киару с такой интенсивностью, что она невольно отступила на шаг. — Мне нужно добраться до пристани у клуба Остров. Там стоит лодка, на которой он может убраться отсюда навсегда. Он говорил быстро, почти скороговоркой, слова сыпались изо рта, словно он боялся, что если замедлится, то потеряет решимость. — На твоем грузовике есть пропуск. Двадцать минут. Это максимум, что мне нужно. Двадцать минут, и мы больше никогда его не увидим. Киара энергично покачала головой, её темные кудри разлетелись по плечам. Недоверие и возмущение читались в каждой черте её лица. — Через двадцать минут Твинки превратится в подводную лодку! — её голос поднялся на октаву выше. — Оставь его здесь, и мы сможем вернуться к спасению. Джей-Джей не выдержал. Он с размаха ударил кулаками по металлическому капоту грузовика, звук разнесся по окрестностям. Его голос сорвался на отчаянный крик: — Копы гонятся за ним! Ты понимаешь?! В его словах прозвучала такая боль, такое отчаяние, что Офелия почувствовала, как сердце болезненно сжимается. Её брат был на самой грани нервного срыва. — Если мы сделаем это сейчас, — продолжал он, его голос стал тише, но в нём звучала умоляющая нотка, — Возможно, нам больше никогда не придется через это проходить. Возможно, он исчезнет из наших жизней навсегда. С этими словами Джей-Джей обошел грузовик, рывком открыл пассажирскую дверцу и с грохотом захлопнул её за собой, словно ставя точку в споре. Киара глубоко вздохнула, её плечи опустились под тяжестью неизбежности. Она обернулась к Офелии, и в её взгляде не было ни капли тепла или понимания. Наоборот, там читались раздражение и что-то похожее на обвинение. — Что за чертовщина? — спросила она, разочарованно качая головой. — Серьезно, что происходит? Офелия несколько раз растерянно моргнула, пытаясь осмыслить хаос эмоций, который творился у неё в голове. Она не понимала, где заканчивались её собственные переживания, а где начинались необоснованная злость и неприязнь Киары. — Что? — Офелия покачала головой в полном недоумении, её голос звучал надломленно. — Я же ничего не… Киара презрительно усмехнулась и закатила глаза с таким видом, словно все проблемы мира были исключительно виной Офелии. Затем она резко развернулась и села за руль, демонстративно хлопнув дверцей. Офелия осталась стоять на месте ещё несколько мучительных секунд, её взгляд метался между несколькими вариантами побега. Она посмотрела на машину бабушки, стоящую неподалёку, — машину, в которой она могла бы навсегда избавиться от этого кошмара, от всех связанных с ним стрессов и болезненных воспоминаний. Могла бы просто сесть и поехать домой, к бабушке, к покою и предсказуемости. К чашкам чая на кухне и старым фильмам по вечерам, к жизни, где не нужно дрожать от страха при звуке мужских голосов. Затем её взгляд упал на отца, который молча сидел на заднем сиденье грузовика, уставившись в окно. Даже сейчас, когда он зависел от их помощи, в его позе читалось что-то угрожающее, требовательное. Он не просил — он считал, что имеет право на их поддержку просто потому, что он их отец. И наконец, она посмотрела на брата, силуэт которого виднелся через лобовое стекло. Джей-Джей сидел неподвижно, его плечи были напряжены, голова опущена. Даже не видя его лица, Офелия знала, что он находится в состоянии внутренней борьбы. Он был явно в ярости и отчаянии, но слишком горд, чтобы признаться даже самому себе, что всё ещё боится этого человека. Она не могла оставить Джей-Джея одного справляться с этим проклятым наследством. Как бы сильно она ни злилась на него за то, что он отправил ее в этот лагерь, как бы ни хотела сбежать от всех этих токсичных семейных связей — он оставался её единственным настоящим союзником в этом мире. Офелия медленно обошла грузовик со стороны водителя. Её сердце сжалось от тяжести принятого решения, когда она открыла заднюю дверцу и села рядом с отцом, оставив между ними максимально возможное расстояние. Киара завела двигатель, и грузовик рывком тронулся с места, подпрыгивая на неровностях разбитой грунтовой дороги. — Мне понадобится еда, — произнес Люк через несколько минут, его голос звучал удивительно обыденно.– Как минимум на пять дней. И пресная вода. Много воды. — Ага, а кто за всё это платить будет? — язвительно поинтересовалась Киара, с силой выворачивая руль, чтобы объехать особенно глубокую яму. — Потому что у меня, честно говоря, такое чувство, что наличных у тебя сейчас маловато. Люк тихо, но весело рассмеялся, в его смехе слышались нотки безумия. Он посмотрел на Офелию, которая демонстративно отвернулась к окну, изучая мелькающий за стеклом пейзаж. Затем его взгляд переместился на затылок Джей-Джея, который также избегал любого зрительного контакта. — Дети? — весело спросил он, обращаясь к своим отпрыскам с неприкрытой насмешкой в голосе, словно они всё ещё были маленькими и обязаны ему послушанием. Сердце Офелии упало от разочарования и горечи. Конечно. Конечно, он ожидал, что они будут оплачивать его побег. Что они пожертвуют своими деньгами, своим временем, своим спокойствием ради человека, который никогда не жертвовал ничем ради них. — Да, я поняла, — устало произнесла она, не поворачивая головы от окна. Как сказал Джей-Джей — возможно, если они сделают это, им больше никогда не придется через это проходить. Возможно, это последний раз, когда Люк Мэйбанк отравляет их жизнь своим присутствием. И эта призрачная надежда была единственной нитью, которая удерживала её от полного отчаяния. Добравшись до города, Киара заехала на своем грузовике к небольшому магазинчику у рыбацких причалов. Это была крошечная деревянная хибарка, прилепившаяся прямо к пристани, куда Офелия частенько забегала за быстрым обедом, когда работала в этом районе несколько лет назад. Знакомый запах свежей рыбы, смешанный с соленым морским воздухом и ароматом жареной еды, мгновенно вернул её в те времена. Более простые времена, когда её самой большой проблемой было успеть помыть лодки до заката, а не спасать отца от последствий его преступлений. — Крекеры, консервированные бобы и тунец, — начал диктовать Люк, когда Офелия нехотя вылезала из грузовика. — И соль с перцем. Не забудь про хлеб и, может, что-нибудь сладкое. — Угу, — пробормотала она, закрывая за собой дверцу. Её голос был полон плохо скрываемого раздражения и усталости. — Пять дней! — крикнул он ей вслед через опущенное окно, и его слова прозвучали как армейский приказ. — Не меньше! Офелия услышала, как снова открылась дверца грузовика, и обернулась, ожидая увидеть отца. Но это был Джей-Джей, который молча направился следом за ней к входу в магазин. Он не взглянул на сестру, не сказал ни слова — просто шел рядом, погруженный в свои мысли. В его напряженной походке, в сжатых кулаках, в тяжелом дыхании читалась смесь ярости, стыда и того детского страха, который они оба носили в себе всю жизнь. Даже не глядя на его лицо, Офелия знала — он переживает тот же внутренний ад, что и она сама. Когда они вошли вместе в небольшой продуктовый магазинчик, над дверью зазвенел колокольчик. По всему магазину звучала тихая музыка из потрескивающих динамиков — старая композиция, которая когда-то могла бы показаться романтичной, но сейчас лишь создавала странный, почти болезненный контраст с тем напряжением, которое витало между ними. Они разошлись по отдельным проходам, каждый сосредоточенно осматривал полки в поисках того скромного набора продуктов, который заказал Люк перед отъездом. Флуоресцентное освещение отбрасывало резкие тени на их лица, делая каждую эмоцию более выраженной. Офелия украдкой взглянула поверх полки с консервами на Джей-Джея, стоявшего у прохода напротив. Его взгляд был сосредоточен на товарах с такой интенсивностью, словно он пытался запомнить каждую этикетку, каждую мелочь, лишь бы не встречаться глазами с ней. Лицо его оставалось бесстрастным. Каждая линия его тела говорила о том, насколько ему хотелось оказаться где угодно, только не здесь, не с ней. Она судорожно сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло, и пыталась понять выражение его лица, но оно было непроницаемо, словно он научился скрывать свои чувства. — Тунец, — наконец произнес он, показывая несколько банок, которые держал в руке. В его голосе не было ни капли эмоций — только механическая констатация факта, словно он был роботом, выполняющим программу. Офелия кивнула, с усилием переключив внимание на то, зачем они вообще здесь оказались. Она заставила себя сосредоточиться на поиске остальных продуктов из списка и осмотрела еще несколько полок, пока не нашла знакомую коробку с крекерами. Схватив её, она подняла вверх, словно маленькую победу. — А соль и перец там есть? — спросила она, пытаясь внести хоть каплю нормальности в их взаимодействие. Джей-Джей уже направлялся к стойке, медленно качая головой. — Он и без этого проживет, — ответил он, и в его голосе сквозило усталое смирение человека, который уже давно перестал ожидать чего-то большего от жизни. Офелия присоединилась к нему у прилавка, натянув слабую, вымученную улыбку продавцу — пожилому мужчине с добродушным лицом, который, казалось, не замечал напряжения между ними. Она достала десятидолларовую купюру, слегка помятую от долгого пребывания в кармане. Продавец медленно, с методичностью человека, у которого есть все время мира, осматривал каждый товар, сканируя штрих-коды устаревшим сканером, который пищал с раздражающей монотонностью. Джей-Джей нервно постукивал пальцем по прилавку. Губы его были поджаты в тонкую линию, а дыхание становилось все более поверхностным, словно воздух в магазине внезапно стал слишком густым. Офелия вздохнула, понимая, что ей тоже не очень-то хотелось стоять здесь рядом с ним, чувствуя эту гнетущую тишину, наполненную невысказанными обидами, страхами и горечью от того, что их отношения зашли в такой тупик. Каждая секунда тянулась как час, каждый звук — от шелеста пакетов до далекого смеха других покупателей — казался неестественно громким. Когда последний посетитель — молодая мама с капризничающим малышом — наконец закончил свои дела у прилавка, получив сдачу и извинившись за задержку, Джей-Джей, не произнеся ни единого слова, резко схватил пакеты с продуктами. Движение было настолько внезапным и решительным, что пластиковые пакеты зашуршали протестующе. Он стремительно направился к выходу, его шаги были широкими и решительными. Офелия, все еще пытаясь переварить резкость его поведения, поспешила за ним, но Джей-Джей уже добрался до двери и захлопнул её прямо перед её носом. Она замерла на пороге, ошеломленная таким откровенным пренебрежением, с протянутой рукой, словно пыталась ухватиться за ускользающую реальность, за остатки их когда-то близких отношений. В груди что-то болезненно сжалось. — Спасибо, — прошептала она, едва слышно. Джей-Джей, уже стоявший у машины и загружавший покупки в багажник, лишь усмехнулся в ответ — короткая, горькая усмешка, лишенная всякого тепла. — Давай покончим с этим, — бросил Джей-Джей, обращаясь к Киаре, которая уже ждала их в машине, барабаня пальцами по рулю и наблюдая за их безмолвной драмой через лобовое стекло. Офелия медленно опустилась на заднее сидение, чувствуя, как внутри всё сжимается от болезненного осознания того, насколько далеко они отдрифтовали друг от друга. Кожаное сидение было холодным даже сквозь футболку, и она невольно поежилась. Киара, не произнеся ни слова, но бросив многозначительный взгляд в зеркало заднего вида, тронулась с места. Когда они прибыли на старую пристань — место, пропитанное запахами соли, рыбы и креозота, — Киара осталась в машине. Её силуэт был едва различим в сгущающемся полумраке раннего вечера, и она явно предпочитала наблюдать за происходящим со стороны, не вмешиваясь в семейную драму, свидетелем которой ей довелось стать. Джей-Джей и Офелия, взяв на себя молчаливое бремя ответственности, поспешили помочь Люку перенести его немногочисленные пожитки на лодку Малкольма. Судно — скромное и невзрачное, с облупившейся краской и потертой обивкой — стояло в самом конце причала, среди десятков других лодок различных размеров и степеней ухоженности, покачиваясь на легких волнах, словно нетерпеливо ожидая предстоящего путешествия. Воздух был наполнен типичными звуками гавани: скрипом канатов, плеском воды о борта лодок, криками чаек и далеким гулом моторов. Но для троицы Мэйбэнков эти привычные звуки казались приглушенными, словно мир вокруг них стал менее реальным. Они быстро и молча прошли внутрь лодки. Офелия, с нервным напряжением, которое отражалось в каждом её жесте, постоянно озиралась по сторонам, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь из местных за тем, как они втроем помогают Люку Мэйбэнку погрузиться на чужое судно для побега. В её руках был мятый бумажный пакет, наполненный мелочами — зубной щеткой, сменной одеждой, лекарствами, — который она осторожно поставила на один из покрытых царапинами столов. — Начинай развязывать веревки, — сказал Люк, его голос был ниже обычного, хриплый от волнения и предвкушения. Он указал на дверь, ведущую на палубу, где лодка все еще была надежно пришвартована к причалу. Офелия кивнула, ощущая, как адреналин начинает пульсировать в венах. Она вышла на палубу, где вечерний воздух был свежее и соленее. Когда она наклонилась над первым узлом, старые мозоли на руках — давно зажившие напоминания о бесчисленных часах, проведенных в работе с лодками и канатами в более счастливые времена — внезапно напомнили о себе тупой болью. Руки, когда-то сильные и выносливые, теперь казались менее уверенными, а пальцы едва справлялись с упрямыми, затянутыми временем и солью узлами. — Отойди, — Джей-Джей, с небрежным, почти грубым жестом, отстранил её от каната. Его голос был полон той ленивой усталости, которая скрывала глубокое раздражение и нежелание иметь с ней дело. Офелия отмахнулась от него, уже склонившись над одним из особенно крепких узлов. Брови её были нахмурены от сосредоточения, губы сжаты в тонкую линию. — Я справлюсь, — нетерпеливо огрызнулась она, её голос дрожал от плохо скрываемого раздражения и обиды на его постоянные попытки её опекать. — Нет, не справишься, ты делаешь это неправильно, — возразил он с той покровительственной интонацией старшего брата, которая всегда выводила её из себя. — Я сказала, справлюсь! — её голос поднялся на целую октаву, наполнившись возмущением и отчаянием. — Ого, ого! — Люк внезапно появился из-за угла каюты, энергично качая седеющей головой. На его загорелом, морщинами лице читалось явное недовольство происходящим. — Что вы тут творите? Весь день грызетесь, как собаки. — Не начинай сейчас изображать заботливого папочку, — произнес Джей-Джей, с горечью сдаваясь в своих попытках помочь Офелии. Он перешел к следующему узлу. — Что? — Люк усмехнулся, но усмешка эта была печальной. В его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Что… мне не положено знать, что происходит в жизни моих детей, только потому, что я… потому что я уезжаю ненадолго? Слова «ненадолго» прозвучали особенно фальшиво. Все трое прекрасно понимали, что это может быть последний раз, когда они видят друг друга. Офелия, наконец справившись с особенно упрямым узлом, почувствовала, как веревка поддается под её настойчивыми пальцами. Она развязала её резкими, почти агрессивными движениями и втащила канат на борт судна. — Это неважно, — сказала она, переходя к следующему узлу и пытаясь отстраниться от нарастающего эмоционального напряжения, которое угрожало её поглотить. — Ладно, — пробормотал Люк, очевидно пытаясь разрядить накаленную обстановку, но его слова звучали неубедительно даже для него самого. Он понимал, что ситуация выходит из-под контроля, но не знал, как её исправить. Джей-Джей стиснул зубы так сильно, что мышцы на скулах обозначились резкими линиями. Лицо его исказилось от внутреннего напряжения — смеси гнева, боли и отчаяния. Он резко поднялся, повернулся и поднялся по узкой металлической лестнице на главную палубу, где находился штурвал и панель управления. На верхней палубе он завел двигатель — старый мотор заурчал, сначала неуверенно, а потом все громче и увереннее. Джей-Джей осмотрел другие судна вокруг, убеждаясь, что никто из соседних лодочников не наблюдает за их подготовкой к отплытию. Громкий шум мотора эхом разносился по всей пристани, нарушая относительную тишину вечера и заставляя чаек взмывать с воды с недовольными криками. Он спустился обратно по лестнице, лицо его оставалось мрачным и закрытым, словно высеченным из камня. Внутри каюты он застал Люка и Офелию, которые спешно раскладывали немногочисленные вещи из сумки в различные ящики и шкафчики. Офелия, находясь всего в трех футах от Джей-Джея, бессознательно сортировала банки с едой, аккуратно расставляя их в одном из настенных шкафов. Тем временем Люк прятал бесчисленные баночки с таблетками — обезболивающие, антибиотики, и еще целый арсенал лекарств, добытых не самым законным путем — словно их само существование было постыдной семейной тайной, которую нужно скрывать от посторонних глаз. Джей-Джей подошел к отцу и молча начал помогать ему прятать медикаменты, действуя быстро и скрытно, бросая осторожные взгляды в сторону Офелии, чтобы убедиться, что она ничего не замечает. Между отцом и сыном происходил безмолвный обмен — они понимали друг друга без слов, объединенные общим знанием о том, насколько серьезны проблемы со здоровьем у Люка. — Как думаешь, этого достаточно? — спросила Офелия, пересчитывая банки с консервами и пакеты с крекерами. В её голосе звучала неуверенность и забота. — До Джексонвилля? Люк быстро захлопнул ящик с лекарствами и поднял взгляд. В его глазах был странный блеск — смесь надежды, страха и решимости человека, который сжег за собой все мосты. — Так и должно быть, — ответил он с той натянутой уверенностью, которая никого не обманывала. — У тебя достаточно топлива, чтобы добраться туда, — констатировал Джей-Джей, его голос был сухим и безэмоциональным. — У тебя есть деньги на бензин? Люк небрежно отмахнулся от вопроса, его жест был слишком легкомысленным для серьезности ситуации. Он направился в заднюю часть лодки, чтобы поднять якорь. — А ты как думаешь? Я разберусь, — в его голосе прозвучали нотки того раздражения, которое появляется, когда человек не хочет признавать собственную неподготовленность. Офелия и Джей-Джей обменялись долгим, многозначительным взглядом. В этом молчаливом обмене было больше понимания, чем в любых словах, которые они произносили в течение дня. Их глаза говорили об одном и том же: отец снова был не готов, снова все оставлял на последний момент, и снова им приходилось решать его проблемы. После этого немого разговора Джей-Джей, с явным нежеланием и болью в глазах, полез в задний карман джинсов и вытащил потертый кожаный бумажник. Губы его были сжаты в почти постоянном хмуром выражении, и казалось, что он борется с желанием дать волю слезам, которые давно накопились внутри и угрожали прорваться наружу. Офелия наблюдала, как он медленно достает из кошелька несколько купюр — явно не лишние деньги для подростка, который и сам едва сводит концы с концами. Каждый жест казался наполненным тяжестью не только денег, но и ответственности, которая давно легла на его плечи. — Вот, папа, — неохотно произнес он, протягивая деньги с таким выражением лица, словно отдавал частичку своей души. Люк на мгновение оторвался от якорной системы, обернулся и посмотрел на двух своих детей, которые стояли и молча наблюдали за ним. В тусклом свете каютного освещения их лица казались особенно молодыми и уязвимыми. На лицах обоих было одно и то же выражение — сложная смесь горечи, глубокого разочарования и какой-то странной, упрямой, невысказанной любви, которая все еще связывала их, несмотря на все обиды и предательства. Джей-Джей начал медленно отходить, направляясь к задней части судна с очевидным намерением покинуть лодку без дальнейших эмоциональных столкновений. Он просто хотел уйти, исчезнуть, избежать той боли, которую неизбежно приносило любое взаимодействие с отцом. Но Люк оказался быстрее. Он схватил сына за руку прежде, чем тот успел спуститься с лодки. — Эй, эй, иди сюда, сынок, — сказал Люк, мягко, но настойчиво разворачивая Джей-Джея к себе. В его голосе звучали нотки отчаяния человека, который понимает, что упускает последний шанс что-то исправить. — Я знаю, я мог бы быть лучше, — признался он, пытаясь поймать взгляд сына, но Джей-Джей упорно смотрел вниз, на палубу, словно там было что-то невероятно интересное. — Я тоже не идеален. — Ну, эй, идеальность не имеет значения, — продолжил Люк, его голос обрел ту редкую теплоту, которая когда-то делала его хорошим отцом в лучшие моменты их жизни. — У тебя доброе сердце, Джей-Джей. Самое доброе, какое я знаю. Офелия, стоявшая в стороне, наблюдала за этой сценой с болезненным сжатием в груди. Она видела, как Джей-Джею было трудно дышать, как его плечи дрожали от напряжения, как он пытался расслабиться и наконец взглянуть на отца. Борьба, происходившая в нем — между желанием поверить в искренность отца и горьким опытом прошлых разочарований — отражалась в каждой линии его тела. Джей-Джей изо всех сил старался не плакать, и это его отчаянное усилие сохранить хоть какое-то достоинство только усиливало желание Офелии самой расплакаться. Горло её сдавило, а в глазах защипало от сдерживаемых слез. Люк поднял взгляд и перевел его на Офелию, стоявшую в нескольких шагах. — Ты тоже, Офелия. Иди сюда, — помахал он ей рукой, приглашая подойти ближе. В его жесте была та же отчаянная потребность в близости, что и в словах. Джей-Джей снова попытался ускользнуть с лодки, но Люк крепче сжал его руку, не желая отпускать. — Нет, нет, не позволяй этому закончиться так, — сказал он, его голос был полон настоящего отчаяния. — Не позволяй нашим отношениям закончиться на такой ноте. Офелия неуверенно сделала шаг вперед, и Люк снова помахал ей рукой, подзывая еще ближе. Когда она подошла, он обнял их обоих и посмотрел им в глаза с редкой для него серьезностью. — Я еду на Юкатан, — сказал он, энергично кивая, словно пытаясь убедить не только их, но и самого себя. — Возможно, я больше не вернусь. Возможно, это наша последняя встреча. При этих словах Офелия почувствовала, как у неё в горле образовался ком — такой плотный и болезненный, что каждый вдох давался с трудом. Воздух в каюте внезапно стал казаться недостаточным. — Всё образуется, — добавил Люк, но даже он сам не верил в собственные слова. Они прозвучали как пустое утешение, которое никого не могло обмануть. Дыхание Джей-Джея стало прерывистым и поверхностным. Он покачал головой с горькой усмешкой, взглянул на Офелию, затем снова на Люка. — Нет, не будет, — сказал он с пронзительной честностью подростка, который уже слишком рано узнал, что жизнь редко исправляется сама собой. — Но, может быть, в следующей жизни. Люк нахмурился, опустил взгляд на потертые доски палубы, а затем снова посмотрел на сына. Лицо его было искажено болью — болью от осознания того, что он потерял доверие собственных детей, возможно, навсегда. — Ну же, Джей. Не будь таким жестоким. И тут плотина рухнула. Губы Джей-Джея начали дрожать неудержимо, и, несмотря на все героические усилия сохранить контроль, которые он предпринимал в течение всего дня, он не смог больше сдерживаться. Слезы хлынули по его щекам, и Люк, не раздумывая, притянул сына к себе. За спиной Джей-Джея стояла Офелия, и слеза медленно покатилась по её щеке. Люк обнял и её, притягивая к себе обоих детей. И вот они стояли там несколько долгих, драгоценных мгновений, крепко обнявшись. Все те прекрасные дни, проведенные на рыбацких лодках под ярким солнцем, когда они ловили крошечную рыбешку и делали бесчисленные фотографии, смеясь над какими-то глупостями. Времена, когда они были еще маленькой, крепкой семьей, нетронутой горем, наркотиками и разочарованиями. Хотя в этом объятии было столько накопленной обиды, столько боли от предстоящего расставания и неопределенности будущего, в нем была и любовь — глубокая, сложная, неразрывная связь, которая не могла быть полностью разорвана даже расстоянием, временем или ошибками прошлого. — Береги себя, папа. Хорошо? — прошептал Джей-Джей ему в плечо, его голос дрогнул и стал едва слышным. Грудь Офелии сотрясалась от рыданий, каждый всхлип отдавался болью в рёбрах. Воздуха катастрофически не хватало, словно кто-то сжимал её лёгкие в тисках, и она чувствовала, как они горят от нехватки кислорода. Солёные слёзы стекали по щекам, оставляя горячие дорожки на коже, а в горле стоял комок, который, казалось, никогда не исчезнет. — Позаботься о своей сестре, хорошо? — ответил Люк, его большая ладонь мягко, но уверенно похлопала её по спине несколько раз. Его голос звучал необычайно серьёзно, каждое слово было пропитано неподдельной заботой и тревогой за будущее своих детей. — Я серьёзно. Вы двое держитесь вместе. Джей-Джей резко отстранился от объятий, его движения были угловатыми и неуклюжими. Лицо парня было искажено от слёз, которые он пытался скрыть, но безуспешно. Красные глаза, дрожащий подбородок — всё выдавало его внутреннюю борьбу. Он повернулся спиной к отцу и сестре и быстро зашагал прочь, его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий. Он не хотел, чтобы кто-то видел его горе, эту детскую боль от очередного расставания с отцом. А Офелия осталась стоять перед мужчиной, который был для неё загадкой — отцом, который уже пропустил больше половины своей жизни и собирался пропустить ещё больше. Каждый его уход оставлял в её душе всё более глубокую зияющую пустоту, словно кто-то вырывал из неё куски, не оставляя времени на заживление старых ран. — А ты позаботься о нём, — кивнул он ей, и в его взгляде читалась молчаливая просьба. Морщинки вокруг его глаз стали глубже, а в самих глазах плескалась такая боль, что Офелия едва не зарыдала снова. Она кивнула в ответ, не доверяя своему голосу, шмыгнула носом и торопливо вытерла последние слёзы со щёк тыльной стороной ладони. Кожа была горячей и влажной от слёз. Затем она быстро последовала за братом, её сердце было разбито на тысячи осколков, каждый из которых причинял острую боль. Джей-Джей методично стаскивал с причала последние верёвки, его движения были механическими, словно он пытался сосредоточиться на простых действиях, чтобы не думать о происходящем. Развязывая узлы один за другим, он бросал канаты на корму лодки с излишней силой, выплескивая таким образом свою боль. Когда Офелия подошла к нему, он даже не поднял глаз — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, словно он уже мысленно пытался убежать отсюда. Ветер усилился, принося с собой запах соли и водорослей. Волны мягко плескались о борта лодок, создавая монотонную мелодию, которая контрастировала с бурей эмоций, бушевавшей в сердцах брата и сестры. А затем лодка медленно отчалила от причала, мотор негромко заурчал, нарушая тишину. Люк повернулся к своим детям спиной, его силуэт становился всё меньше и менее чётким. Офелия и Джей-Джей стояли на деревянном причале, который слегка покачивался под их ногами, и смотрели вслед удаляющемуся судну. С каждым метром отдаления их сердца сжимались всё сильнее. Морские чайки кружили над водой, их крики казались насмешкой над человеческим горем. Солнце пробивалось сквозь облака, бросая блики на водную гладь, но даже это природное великолепие не могло развеять тяжесть момента. Офелия медленно обернулась к брату, изучая его профиль. Она остро осознавала, что для Джей-Джея этот момент давался гораздо тяжелее, чем для неё. Между ней и Люком никогда не было той близости, которая связывала отца и сына. Она не знала Люка ни в его лучших проявлениях, ни в самых худших. У неё не было воспоминаний о совместных рыбалках, мужских разговорах или той особенной связи, которая теперь разрывалась на её глазах. Ей отчаянно хотелось протянуть руку, осторожно коснуться его плеча, нежно положить ладонь ему на спину — просто напомнить, что она здесь, рядом, несмотря ни на что. Но интуиция подсказывала, что сейчас он не хотел иметь с ней ничего общего. Вокруг него словно образовалась невидимая стена из боли и гнева, отталкивающая любые попытки к близости. Каждая линия его тела кричала: «Оставь меня в покое». — Нам пора, — раздался знакомый голос Киары с другого конца причала. Её шаги по деревянным доскам звучали уверенно, но в них чувствовалась некая натянутость. На её лице играла мягкая, сочувственная улыбка, но Офелия заметила, что улыбка не достигала глаз. В них чувствовалась некая холодная отстранённость, которой раньше не было. Офелия резко, судорожно вдохнула, словно пытаясь приспособиться к давящей атмосфере, которая окутала их всех. Она слегка потянула руки вверх, разминая затекшие от напряжения мышцы плеч и шеи. Повернувшись к подруге, она попыталась найти в её лице хоть каплю того тепла, которое раньше всегда согревало её. — Что… что происходит с Твинки? — спросила она. Джей-Джей, до этого упорно молчавший и смотревший в сторону, резко перевёл взгляд на Киару. Та же не отрывала пристального взгляда от Офелии, изучая каждую черту её лица. Сочувственная улыбка Киары постепенно таяла, сменяясь тем самым холодным, презрительным выражением, которое Офелия так часто видела на лице подруги, когда та смотрела на людей, которых ненавидела или с которыми не желала иметь ничего общего. И кровь буквально застыла в жилах Офелии. Её сердце пропустило удар. Когда Киаре кто-то не нравился, это чувствовалось почти физически — словно электрический разряд в воздухе, заставляющий волоски на руках подниматься дыбом. И Офелия чувствовала это сейчас — ледяную волну отторжения, которая исходила от подруги. Это было похоже на паническое предчувствие, когда весь мир вокруг замирает и шепчет: «Теперь всё точно кончено». В животе у неё всё скрутилось от дурного предчувствия. — Мы уходим, — Киара решительно кивнула, собираясь двинуться с места. Её тон был холодным и окончательным, не допускающим возражений. Она повернулась к Джей-Джею, и в её голосе появилась совсем другая интонация — мягкая, заботливая. — Пошли. Офелия медленно покачала головой, и на её губах появилась горькая, болезненная усмешка. Прохладный ветерок пронёсся мимо, трепыхая волосы и принося запах моря, а внизу, под ногами, раздался знакомый скрип старых досок. —Что с тобой? — спросила она, наблюдая, как они продолжают идти прочь, оставляя её позади словно ненужный груз. Киара на мгновение обернулась, её рот приоткрылся, словно она собиралась что-то сказать — возможно, объяснить или оправдаться. Но затем, резко сжав губы, она передумала и продолжила идти прочь. — Почему бы тебе не позвонить своему новому лучшему другу? — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Уверена, он будет очень рад тебя подвезти, — каждое слово Киары было пропитано едким сарказмом. Офелия замерла на месте, как вкопанная, наблюдая, как её брат и лучшая подруга всё дальше и дальше удаляются по причалу. Они шли близко друг к другу, склонив головы, что-то шепча между собой. Ей хотелось закричать от бессилия и обиды, рвануть за ними, потребовать объяснений. В груди клокотало накопившееся раздражение и боль, но она понимала, что сейчас было не время выплескивать всё это наружу. Не после того, что только что произошло с отцом. — Что ты. — начала она, но голос прервался. Джей-Джей резко обернулся и остановился так внезапно, что Киара едва не столкнулась с ним. — Мы тебя видели, Офелия. Ага. Так что не…— он горько усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья или тепла, только острая боль и такое глубокое разочарование, что Офелия почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Не пытайся выкрутиться из этой ситуации с помощью лжи. Мы всё видели, — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Глаза Офелии широко распахнулись от потрясения и непонимания. Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. — Что вы видели?! — выкрикнула она, и в её голосе звучали отчаяние и растерянность. — С Лимбри. И Рэйфом. У ангельского дуба. Искали крест, — резко, словно пощёчина, произнесла Киара. Каждое слово было выговорено с такой злостью, что казалось, будто оно обжигает воздух. — Ты знаешь, этот Ренфилд вчера напал на Хейворда? Вырубил его. Пытался вытянуть из него информацию. Вот на чьей ты сейчас стороне, просто чтобы ты знала, — Киара выдавила фальшивую, язвительную улыбку, от которой у Офелии по спине пробежали мурашки. Офелия почувствовала, как мир вокруг неё начинает качаться. Она открыла рот, отчаянно пытаясь найти слова, но язык словно прилип к нёбу. — Он напал… с ним всё в порядке? — наконец выдавила она, и в её голосе звучала неподдельная тревога. Несмотря на всё происходящее, мысль о том, что кто-то мог причинить вред её другу, пугала её до глубины души. — Да. С ним всё в порядке, не благодаря тебе, — холодно ответила Киара. — Но теперь они на шаг ближе к краже креста, принадлежащего Хейвордам. Офелия нервно провела дрожащей рукой по взъерошенным волосам, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей, которые хаотично метались в её голове. Информация не укладывалась, словно кусочки разбитой мозаики, которые никак не хотели складываться в цельную картину. — Что ты имеешь в виду? — растерянно спросила она. Джей-Джей нетерпеливо вздохнул и заговорил, его слова лились потоком: — Это Денмарк Тэнни. Он его закопал. А он… это Поупа… пра-пра-пра-пра… — он запнулся, пытаясь сосчитать поколения. — Предок, — нетерпеливо перебила его Киара, закатывая глаза. — Просто скажи «предок» и всё. — А тело, которое вы выкопали? — продолжил Джей-Джей, и его голос был полон горечи и обвинения. — Это была жена Денмарка Тэнни. Плечи Офелии безвольно поникли, словно на них навалился непосильный груз. Она крепко зажмурилась, пытаясь хоть как-то осмыслить весь этот поток информации, который обрушился на неё. В голове стоял гул, мысли путались, а реальность казалась каким-то безумным сном. — Итак…— начала она, и её голос был едва слышен. — Вы тоже это искали? Джей-Джей горько усмехнулся, раздражённо потирая виски обеими руками, словно пытаясь унять нарастающую головную боль. Его лицо исказила гримаса отчаяния и злости. — Где ты была?! — выкрикнул он. — Где ты, блядь, была, когда мы пытались всё это выяснить? Я звонил тебе сотню раз! Брови Офелии недоверчиво приподнялись. Во взгляде появилось что-то вызывающее, почти дерзкое. — Правда? — переспросила она, и в её тоне послышались нотки сарказма. — О чём ты думала, Офелия?! — Киара резко покачала головой, и её лицо выражало такое искреннее разочарование, что Офелия почувствовала себя маленькой провинившейся девочкой. — Это нехорошие люди! Ты же знаешь… — На самом деле, я не… правда, — перебила её Офелия, и в её голосе появились жалобные нотки. Она чувствовала себя загнанной в угол, и слова сыпались как из мешка. — Я буквально понятия не имею, что происходит с тех пор, как вернулась. Я не ездила с тобой в Чарльстон. Я едва знаю, кто такой Денмарк Тэнни… или Королевский Купец? Я… — она чувствовала, как слова путаются на языке, а оправдания звучат жалко и неубедительно, словно она пыталась оправдаться за преступление, о котором даже не знала. — Не надо, — резко перебил её Джей-Джей, поднимая руку в защитном жесте. Его глаза вспыхнули от гнева. — Не надо делать вид, будто это наша вина. Она безнадёжно пожала плечами, и этот жест выражал всё её отчаяние. —Вроде так и есть, Джей-Джей, — тихо сказала она, и в её голосе слышались нотки капитуляции. —Если бы вы не отослали меня… — Он пытался тебе помочь! — закричала Киара, и её голос был полон праведного гнева. Лицо девушки покраснело от эмоций. — Мы все пытались! А ты… Офелия громко, истерично рассмеялась, и этот смех звучал болезненно и горько: — Мне не нужна была помощь! — её голос сорвался на крик. — Мне нужно было, чтобы вы просто… были рядом! Джей-Джей медленно покачал головой, его лицо окаменело. Он начал разворачиваться, чтобы уйти, его движения были резкими и полными решимости. — Я больше не могу терпеть это дерьмо. Я с этим покончил, — в его голосе звучала такая окончательная усталость, что стало ясно — он достиг своего предела. — Мне надоело спасать тебя от самой себя. Киара стояла между ними, растерянно глядя то на одного, то на другую и покачивая головой. — Джей-Джей, — сказала она спокойно, но настойчиво, пытаясь вернуть его и разрядить обстановку, но он явно не собирался слушать. — Нет-нет, — он машинально потряс головой, его движения стали более агрессивными. — Ей явно уже всё равно, и ей не нужна наша помощь, так что… с меня хватит. Мне плевать, — он пожал плечами, но в его глазах полыхала холодная ярость. — Чёрт возьми, принимай наркотики и закончишь, как наш чёртов отец. Плевать. — Ладно, — Киара отчаянно махнула ему рукой, пытаясь остановить поток его ядовитых слов. — Хватит. Не говори так. — И знаешь что, — продолжал Джей-Джей, несмотря на попытки Киары утихомирить его и увести прочь, его голос становился всё громче и злее. — У вас с Рэйфом действительно много общего: вы оба наркоманы и совершенно никого не уважаете, кроме себя. Так что поздравляю — ура, — он саркастически захлопал в ладоши. — Надеюсь, ты… — его голос внезапно затих, когда он резко повернулся, чтобы уйти, грубо отталкивая Киару, которая пыталась его удержать. — Надеюсь, всё получится. Надеюсь, он того стоит. Нижняя губа Офелии предательски дрогнула, и в груди закипело что-то горячее и разрушительное — чувство, которого она не испытывала уже очень давно. Это был взрыв всех подавленных эмоций, накопившихся за месяцы молчания и боли. Она чувствовала себя совершенно неуправляемой, словно дикий зверь, загнанный в угол. — Ненавижу тебя! — заорала она во весь голос, когда он уже отходил, её голос стал пронзительным и отчаянным. Она глотала солёные слёзы, которые душили её и мешали дышать. Джей-Джей лишь устало покачал головой, даже не оборачиваясь на её крик, словно уже ничто не могло его удивить или ранить. А Киара мягко, но настойчиво подтолкнула его вперёд, ускоряя их шаг и уводя всё дальше от причала. Офелия прижала дрожащую руку к груди, пытаясь унять пульсирующую боль, которая растекалась по всему телу. Сердце билось так быстро и сильно, что казалось, вот-вот выскочит наружу. Она медленно повернулась в другую сторону, туда, где их отец всё ещё удалялся по воде, его лодка теперь была лишь маленькой точкой на горизонте. Офелия снова всхлипнула, и слёзы потекли с новой силой. Одиночество окутало её. Стоя на скрипучем причале, окружённая запахами моря и звуками плещущейся воды, она почувствовала острый импульс переложить вину на кого-то другого — это было так привычно и просто. Чаще всего объектом её обвинений становилась мать, из-за которой она, по её мнению, и оказалась в таком положении. Потом — отец, который был таким же слабым, как она, только гораздо хуже, потому что у него было больше возможностей всё изменить. Или Джей-Джей, который отослал её подальше от дома, лишив последней поддержки в самый трудный момент. Но все рациональные размышления, как всегда, приводили к одному выводу — к ней самой. И это было самым сложным и болезненным — осознать, что причина всех её бед крылась не в чьих-то злых намерениях или несправедливости судьбы, а в её собственных неправильных решениях, в её слабости, в её неспособности справиться с проблемами здоровым способом. Но остановиться в этих мучительных размышлениях она не могла. Офелия оглянулась на Киару и Джей-Джея, которые уже сели в потёртую машину и, судя по всему, собирались ехать к остальным малькам — воссоединиться с теми, кто всё ещё был командой. А затем перевела взгляд на воду, где растворялась в дымке лодка с отцом, которого она, вероятно, больше никогда не увидит. В этот страшный момент до неё дошла пугающая истина: у неё больше никого не осталось. Она была совершенно, абсолютно одна. Дрожащими пальцами она вытащила телефон из кармана джинсовых шорт, лихорадочно вытирая слёзы со щёк и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось в груди так сильно, что она слышала его стук в ушах. Пролистав контакты, она нашла имя Рэйфа и нажала на него, не позволяя себе передумать. Прошло всего несколько длинных гудков, каждый из которых казался вечностью, прежде чем он ответил. — Эй, — начал он, и она услышала приглушённые голоса на фоне, предположительно Карлы и остальных. — Ты идёшь? Офелия шмыгнула носом, её голос дрожал и был едва различим. Она беспомощно огляделась по сторонам, словно ища выход из этого кошмара. — Да, э-э… да, ты вообще-то можешь меня забрать? — спросила она, и в её голосе звучали отчаянная надежда и мольба. Это был голос человека, который цеплялся за последнюю соломинку, не имея больше никого, к кому можно было бы обратиться за помощью.