О жадности

В отличии от Алины, периодически избегающей меня, отказник её придерживается совершенно иной тактики. При каждой нашей встрече он делает особый акцент на их общем с Алиной браке — да иногда так рьяно и ревностно, что сама Алина смущается. Может быть происходящее на её совести, а может и её супруг глубинными инстинктами чувствует, что между мной и его женой были не только наставнические отношения. Почем мне знать? Он высокий и крепкий, и впалый шрам на щеке прибавляет некоторого шарма в образ — но в целом совершенно непримечательный человек, хоть и талантливый следопыт, однако едва ли это стало решающим фактором. И что она в нём когда-то нашла? Нашла то, что так прочно засело в её сердце, раз она с такой простотой выпрыгнула из моих объятий под венец к этому отказнику. Мне действительно любопытно. Я молча рассматриваю его, ожидая, что он что-нибудь скажет. — Про тебя говорят, что ты самый опасный и второй по могущественности человек в Равке, — скучающе говорит он, рассматривая высокие полки с архивом. Я, едва ли гордый от озвученного, сухо возражаю: — Возможно. Но скажи это своему генералу — и он охотно с тобой поспорит. Иногда мне кажется, что мой кабинет — проходной двор. Он сказал одну единственную фразу, а я уже утомился. — Напомни, зачем я тебя впустил? Неприязненный острый взгляд останавливается на мне. — Потому что тебе интересно, что хочет сообщить муж твоей ненаглядной ученицы? Он выплевывает это практически с ненавистью, с выдержанным презрением. Мал усмиряет наплыв своих эмоций как может, но ему далеко до меня. Отбиваюсь почти лениво: — Не особенно интересно, честно говоря. Но если уж ты пришел, и не собираешься уходить, то давай. Удиви меня. У него в глазах пылает праведный гнев — и да, я знаю истинную силу ярости, позволяющую не чувствовать преград, усталости и жалости на поле боя — да только война с Фьордой позади, а мальчик Мальен Оретцев как будто не вернулся с неё, а продолжает вариться в котле отчаяния и агонии. Только на этот раз его враг не солдаты севера, а я. У меня есть единый лик и сердце, которое он мечтает выжечь; способности и ресурсы, которых нет у него. И справится со мной, в отличие от фьорданцов, невозможно. И причина, как всегда, в Алине Старковой. — Она любит меня. Всегда любила. Но я вижу, как ты тяготишь её; приманиваешь обещаниями и своей силой, удерживая всеми возможными способами. Отсюда у меня возникает вопрос: зачем такой могущественный гриш проявляет столь досаждающий личный интерес к обычной девушке, которая никогда не ответит ему взаимностью? Я, несколько обескураженный формулировкой его вопроса, медленно приподнимаю брови. Он смотрит на меня вполне серьезно, ожидая ответа; накал в комнате стремительно нарастает и я, не удержавшись, разрождаюсь мрачным и искренним смехом. Мальчишка всем своим видом выражает недоумение; ну да, смех — явление крайне редкое для меня. Впрочем, такие люди как Мал Оретцев — тоже большая редкость. — Ты знатно меня потешил. Особенно забавно было услышать про «обычную девушку» и невзаимность моего интереса. Я встаю с кресла и останавливаюсь перед ним. Что ж, как бы мелочно это не звучало, у меня есть возможность ещё немного повеселиться. — Несколько настораживают твои слова про Алину: разве искренне влюблённый сказал бы так? — При чём тут это? Я… Поднимаю руку, остерегая его от нового потока слов. Оброняю холодно: — Я уже выслушал тебя, Мал. Теперь послушай меня. Он послушно замолкает, чувствуя сталь и прикрытую лоском угрозу в моём голосе. Правильно поступает: мало что удерживает его жизнь в этом мире. Я тоже не останавливаюсь перед преградами. — Ты, конечно, уже представил себе прекрасную жизнь: жизнь, где ты наконец полностью завладеешь вниманием Алины и мирно уедешь с ней в закат в какое-нибудь село, чтобы там пресно и уныло скончаться. Хочу тебя разочаровать. Он глядит на меня напряженно; губы сжаты непримиримо. — Твоя — да простят меня все святые — жена невероятный, уникальный гриш. Благодаря своему характеру и моей поддержке она станет ещё сильнее. В её возможностях изменить мир — и Алина сделает это, потому что хочет. Я развожу руками, насмешливо подмечая: — Но, возможно, ты не застанешь этого. Не лезь туда, где ни в чем не смыслишь, мальчик. Он бледен. Говорит тихо и уверенно, сжимая кулаки: — Я уеду с ней и мы забудем про всех вас. Скептично хмыкаю и отворачиваюсь от него, возвращаясь к бумагам на столе. — Если бы ты был так уверен в этом, то не искал бы со мной встреч. А теперь уходи, иначе мне придется выгнать тебя. Не заставляй Алину краснеть.

***

Серое, тяжелое небо низко опустилось над шпилями Большого дворца. Роскошные сады заволокло непроходимой сизостью тумана, а ноги проседали во влажной пожелтевшей траве. Воздух напитался запахом влажной древесины и гнилых листьев. Мы остановились на главное аллее, где причудливые фигуры статуй терялись среди светлой дымки. — Ни единого лучика, как удачно. Алина чуть поморщилась. — Ну как сказать. Надеюсь, у меня что-нибудь выйдет. — Попробуй. Алина прикрыла глаза, сосредотачиваясь: руки вытянулись по швам, а тело превратилось в напряженную струну. Несколько минут ничего не происходило; тишину наполняло только её неровное дыхание. — Не получается, — выдохнула Алина разочарованно. — Никто и не обещал тебе сиюминутного результата, — охладил её пыл я. — Попробуй немного расслабиться. Даже лучший стрелок не сможет попасть в цель, если будет так напряжен. Я зашел за её спину и мягко тронул позвонки на шее, отогнув высокий ворот пальто. Алина вздрогнула, но позволила это прикосновение. — Я просто пытаюсь сконцентрироваться. Обеими ладонями, облаченными в перчатки, я легко надавил на неестественно сжатые мышцы и принялся их разминать: вскоре под моими руками кожа согрелась и девушка немного успокоилась. — Ты накручиваешь себя. Перестань думать о своих проблемах и неудачах; запомни — тебе не нужно призывать солнце откуда-то со стороны. Оно уже внутри тебя. Она скептично фыркнула, но промолчала, когда я перешел на её затылок и начал разминать пальцами впадину над шеей. — Звучит, мм… абстрактно. Усмехаюсь ей в макушку. — Я серьёзно. Однажды в пустыне меня преследовали наемники, полагающие, что я не смогу дать им достойный отпор. Алина встрепенулась и, пользуясь случаям, отстранилась от меня: — Правда? Не завидую их участи… Из-под наших ног взвились тени, преобразуясь в маленькие фигуры людей на верблюдах, преследующих одинокого путника среди песчаных холмов. Они быстро приближаются, и явная угроза видится на острых лезвиях их кинжалов и саблей; но вот путник неторопливо оборачивается, вскидывает руки: с его пальцев сочится тьма, первозданная и беспощадная. Вскоре она накрывает преследователей, словно огромны буран, и погребает их навсегда. Я веду рукой и видение растворяется в пологом тумане. — Попробуй ещё раз. И запомни: сила часть тебя. Как способность дышать или мыслить: это можно уничтожить только вместе с тобой. Я отхожу в сторону. Алина вздыхает удрученно и предпринимает новую попытку, сосредотачиваясь на сказанных мною словах: в её ладонях рождается солнечная сфера, слабая и тусклая, которая исчезает также быстро, как и появляется. Она чертыхается, а я тем временем обнаруживаю первые капли дождя на рукаве кафтана. Алина тоже замечает это, и задирает голову, глядя на потемневшее небо. — Можем перейти в оранжерею. — Не хочу. Там наверняка кто-нибудь есть и будет пялиться, если мы придем. Я пожимаю плечами. — Что ж, тогда… Она, извинившись, перебивает: — На самом деле, Вы можете идти. Наверняка у Вас куча дел. Я продолжу тренировку под открытым небом — так сказать, для чистоты эксперимента. Киваю, впрочем, не слишком торопясь исполнить пожелание Алины. — Как скажешь, милая, — Смакую последнее слово и наслаждаюсь едва заметным румянцем, вспыхнувшем на её скулах. — Но всё-таки я побуду с тобой, если ты не против. На её губах расцветает улыбка, которую я там много раз видел прежде — теплая, доверчивая и до безумия мне приятная. — Спасибо. Она взывает к солнцу ещё раз, ещё раз и ещё раз — каждый призыв ограничивается нестабильным шаром в её руках, но Алина упорно продолжает, не глядя на меня. Дождь тем временем набирал обороты: холодный и промозглый, подгоняемый резким северным ветром. Я почувствовал, как ручейки воды начали стекать за шиворот кафтана — и призвал тьму, свернувшуюся на плечах словно кошка, мягкую и оберегающую от ненастья. Тень также собралась и рядом с Алиной, но нежнее и деликатнее, чтобы не отвлекать. Тем не менее, ткань плаща намокла и облепила её маленькую, худую фигуру. Она была бледна и как будто крайне измождена, и я в очередной раз подумал о том, что Алина слишком юна, как бы ни храбрилась, для тех обязанностей, которые взвалились на её плечи; обязанностей, о которых она даже может и не подозревать. Годы, конечно, расставят всё по местам, но она только-только достигла порога, где юность становится осмысленной и зрелой. И в эту юность не должен входить брак с человеком, который желает избавиться от той личности Алины, которая появилась в стенах этого дворца; с Малом, который считает Алину заурядной девочкой, в глубине души жаждущей уехать с ним в какое-нибудь затхлое село, чтобы провести в уединении свои лучшие годы. Но Алина представляет собой нечто большое; тот потенциал, который может раскрыться с помощью её дара, собственных устремлений и моей поддержки поистине велик. Однажды она могла бы даже ступить со мной на тот же пьедестал вечности. До недавнего времени я считал что могу слепить из неё что угодно, хоть своё собственное подобие. Однако сейчас я всё отчетливее понимаю, что Алина это не то потерянное дитя, которое я увидел впервые полтора года назад. Она переняла некоторые мои черты и амбиции, и это действительно забавно. Было бы очень интригующе понаблюдать за тем, как с годами Алины бы поняла, что рано или поздно все дороги жизни приведут её ко мне. Но у меня нет возможности рисковать: здесь и сейчас идет борьба за корону, вражда с нашими врагами в виде Фьорды и Шу Хана, при этом всём всегда существует возможность потери тех порядков, которых я добился для равкианских гришей. Да и я сам понимаю, что не готов её отпустить; теперь — точно нет. Но не волнуйся, Алина. Твое падение будет красивым. Я высеку из тебя самую прелестную и сильную женщину, мне подстать. Это будет горячо, и грубо, и жадно, и неприлично, и я буду смаковать великолепный привкус греха на твоих юных губах. Мальен Ортецев — участник войны с фьорданцами, народный герой и символ победы — может смотреть на меня своими голубыми глазами сколь ему угодно. Мне все равно.

***

Когда я уже хотел её окликнуть, чтобы всё-таки пойти в другое место, случилось это. Алина в очередной раз вскинула руки с прикрытыми глазами, погруженная в собственные думы — и на её пальцах вспыхнул широкий луч света, прорезавший дождь и остатки тумана. Я понаблюдал за этим некоторое время, гадая, исчезнет ли луч, затем осторожно подошел к Алине и тихо сказал: — Очень хорошо. Попробуй напитать его своей силой ещё. Она кивнула и чуть поиграла пальцами, интуитивно увеличивая поток энергии. Вскоре луч расползся до ещё больших размеров. Капли воды, соприкасаясь со светом, исчезали, словно высыхая от того тепла, что отдавала Алина. — Отлично. Ты чувствуешь, что можешь сделать что-нибудь другое? Она хрипло ответила: — Есть пара идей… Алина шире распахнула руки и свет начал стремительно нарастать над нашими головами, преобразуясь в огромную плоскость, защитившую нас от дождя. Я с восторгом посмотрел на Алину и заметил её посиневшие от холода губы. — Хоть где-то я сегодня пригодилась, — пробурчала она, отводя глаза. Я тронул её влажную щеку. — Ты вся ледяная. Пойдем обратно. Она наконец обратила внимание на меня и заметила, как близко мы стоим друг к другу. Возможно, Алина увидела что-то не то в моем взгляде, потому что заметила: — Смешно. Мал не может принять моего дара гриша, а Вы так сильно жаждете его. Алина без сил опустила руки, выдыхая с облегчением, но наша импровизированная защита не исчезла. — Не только твой дар, Алина. Я снимаю перчатки. Беру её ледяные ладони и растираю собственными руками, отвечая: — В отличие от твоего мужа я принимаю тебя такой, какая ты есть. Конечно, я думаю и о Равке, но я беспокоюсь о тебе и твоем благополучии из своего личного интереса. Ты наверняка обвиняешь меня в том, что наша связь была производной от твоей способности заклинать солнце, так похожей на мою собственную. Я не могу корить тебя за это. Но разве ты бы сама заинтересовалась мною, будь я обычным отказником: без дара, могущества и опыта? Этот вопрос обоюдоострый, но она, как назло, не смотрит мне в глаза. — Только учти, что в свои восемнадцать я не был так мил и очарователен, как ты. — Шучу, надеясь, что она хоть как-то отреагирует. Проходит мгновение и на лице Алины отражается печальная улыбка. — Вы особенный человек сами по себе, мой генерал. Не стоит нас сравнивать. — Зачем так серьёзно размышлять о том, что было бы или не было? Нужно думать о тех реалиях, которые мы имеем сейчас. И сейчас, и сегодня, и навсегда у тебя есть я, Алина. Она сжимает мои пальцы. — В чём-то Вы правы. Мне больно от того, что Мал искренне считает, что я должна подумать о том, чтобы бросить обучение. Что это не моё. Что я никогда не была гришой, и что я никогда не смогу быть равной. — Равной кому? Она наконец вскидывает на меня взгляд. Горящий. Жадный. — Тебе. Мне не так важно быть такой же ловкой, как Сережа или талантливой, как Зоя… Но я хочу стать когда-нибудь равной тебе. Я глажу её кожу. Она расслабляется и полностью открывается потоку моей силы. Тени внутри охотно отзываются; связь гриша и усилителя привычном теплом согревает наше прикосновение. — Мал мне очень дорог. Я любила его большую часть своей жизни; и, наверное, это те чувства, на которые обычно не отвечают, и так оно и должно быть. Но я также ценю ту жизнь, которая есть у меня сейчас. А он как будто меня не понимает… не слышит. Хочет, чтобы я вернулась к прежнему образу жизни, снова стала незаметной девочкой-картографом. Она зло поджимает губы. Хмурится. Глаза сверкают возмущением и непокорностью, и это делает её на шаг ближе ко мне. — Я понимаю, Алина. — Да. Знаю. Она вздыхает прерывисто, и глаза её полосуют по моему лицу: беспокойно, ненасытно и печально, как будто она всё не могла наглядеться. — Моя воля сильнее. Но мне так неприятно, что он говорит подобные… вещи. Мы оба изменились за этот год, и Мал всё не может привыкнуть. Не желает поддерживать меня. — И ты думаешь, это влияет на твои силы? Она пожимает плечами. — Вполне возможно. Мал бы предпочел, чтобы её не было… От этого моя сила, моя уверенность становится нестабильными. Меня разрывает на части от двойственности. Я привлекаю её ближе — она утыкается носом куда-то мне в ключицу и продолжает говорить глухо, дыша горячим на открытой участок кожи между шеей и плечом: — Прости. Мне так жаль, что я не обсудила этот брак с тобой. Но в тот день я подумала, что так будет правильно. Мы с Малом наконец нашли друг друга спустя столько времени, и когда после войны ты вернулся, мне показалось, что ты не относишься ко мне… так, как мне бы хотелось. Что для тебя я в первую очередь ученица. И что для тебя не так важно, если я выйду замуж за Мала. Я вздыхаю. Едва сдерживаюсь, чтобы не спросить в лоб: «Ты серьёзно, Алина? После моего возвращения ты ждала от меня пылких слов любви? И не дождавшись, с готовностью побежала в объятия мальчишки Оретцева?». Она отстраняется. — Но теперь это неважно. Верно? Наблюдает за моим лицом. — Верно. Всё в прошлом. Лгать другим я всегда умел. А вот себе, кажется, так и не научился. Алина тяжело вздыхает. Хоть она и сказала, что больше не симпатизирует мне, как мужчине, из её глаз не уходит несмелое, но стойкое желание и надежда, что я возражу ей. Это читается так просто, так легко, что я не удерживаюсь от соблазна пойти у неё на поводу. Я наклоняюсь к её уху, тихо прошептав: — Так будет и дальше, если ты не попросишь меня об обратном. Но тогда, Алина — я обещаю, моя милая — мы больше никогда не вернемся к отношения наставника и ученицы. Она задыхается. Отхожу, давая лишнее пространство — не давя своим присутствием. У Алины в глазах буря, и у меня у самого наверняка тьма заполняет радужку. Только ей лучше не знать все детали того, что скрывается за моим предложением. Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в стены дворца, но она тут же цепко хватает меня за рукав мантии. — А что если я выберу тебя не как своего наставника? Я чувствую в её взгляде влечение: всепожирающее, жадное, сдирающее все покровы с образа примерной жены. И я даже не пытаюсь сдержать выползающую на губы усмешку. — Всё или ничего, дорогая. Алина кивает. — Тогда я выберу всё. Она тянется ко мне первой. Я глажу её волосы, наклоняюсь, осторожно приникаю губами к скулам, щекам, трепещущим векам, наслаждаясь нежностью кожи и этим долгожданным моментом — Алина дрожит, её всю потряхивает. Она нетерпеливо находит пальцами мой затылок, сжимает его, наклоняя меня ниже — требовательно сминает мои губы и тихо стонет, когда я послушно размыкаю её уста языком: мягко и медленно, чтобы не спугнуть, дать ей возможность привыкнуть. — Ты как будто и не удивлен, — шепчет она, прерываясь. — Я знал, что рано или поздно ты вернешься ко мне. — Ты колючий, — Алина потерла покрасневшие губы, улыбаясь. Её глаза сияли от невероятной, невыразимой радости. Моё старое, закаменевшее сердце пустилось в пляс от этой картины — я, посмеиваясь, вжал её в себя и поцеловал влажную макушку. — Ради тебя могу побриться. — Не стоит. Без щетины ты похож на мальчишку. Я усмехнулся. — Не знал, что ты любишь мужчин постарше. Алина смотрела куда-то мне за спину. Я обернулся — рассеявшийся туман открыл взору уродливые башни Большого дворца, как напоминание о том, что нам пора возвращаться к своим официальным ролям. — Я тоже не знала, — пробормотала она, крадя последний поцелуй.