... чтобы поймать свою жертву.

— Что ты собрался делать с этой девочкой? Мать презрительно кривит тонкие губы; тьма в её глазах испепеляет меня многовековым осуждением, обжигающим ледяным презрением, пока я неспеша намазываю серебряным ножичком на хлеб подтаявшее масло. — Я уже не в том возрасте, чтобы отчитываться перед тобой, мадрая. Вечный конфликт родителей и детей. Пока умудренный жизненным опытом родитель пытается уберечь свое дитя от собственных ошибок, загоняя того в строгие рамки «правильного» и «неправильного», ребенок вынужден ограничиваться теми правилами и нормами, которыми ему привили. Гении же рождаются в хаосе, в экспериментальной практике, методом проб и ошибок. На один и тот же факт два человека могут посмотреть абсолютно по-разному, но истина как всегда находится где-то посередине. Может быть, именно эта мысль приводит меня каждый раз в хижину Багры. Как хорошо, что я так и не обзавелся собственными отпрысками. Наверное, мой ребенок был бы таким же невыносимым, как и все Морозовы. — Ты ступаешь по дороге, которая ведет тебя вниз. Твоё тщеславие делает тебя слепым и глухим. — Отличительная черта нашего рода, — почти миролюбиво отбиваюсь я, накладывая ломтики рыбы на импровизированный бутерброд. Так, где-то здесь я видел зелень… — Ты знаешь, к какому концу ты идешь. — Я слишком долго шел к трону, чтобы теперь отказаться от всех своих планов. Я не боюсь риска — его и так было слишком много в нашей жизни. В конце концов, всегда можно уйти в подполье, чтобы потом начать всё заново. Долголетие этому потворствует. Старуха корчится. — Не ври мне, мальчишка, что готов сейчас остановиться. Слишком уютно ты устроился при дворе. — Может быть. — И я говорю тебе не про трон: забирай эту чёртову корону, если тебе не хватает той, что ты уже водрузил на свою самонадеянную голову. Ты опять желаешь поиграть с законами мироздания, не думая о последствиях, не помня о своих прошлых ошибках… Часть моего завтрака едва не застревает в горле: я делаю щедрый глоток чая, чувствуя на корне языка остывшую горечь. Повременив с ответом, чтобы не превратить нашу относительно мирную перепалку в скандал, отвечаю: — Я устал. Устал прятаться, бежать, хитрить. Доказывать глупцам прикладные истины, чтобы потом снова наткнуться на непонимание и злобу. Зачем мне нужна сила, если я не могу защитить то, что мне дорого? То, что я с таким трудом отстраивал веками? Время компромиссов прошло. — Что ты там защищать-то собрался? — старуха сцепливает перед собой длинные, болезненно худые пальцы. — Гришей? Или свою маленькую Святую? Мне не нравится, когда Багра переводит тему на Алину. Едва ли старуха способна понять, что для меня значит Алина. И что она может значить в будущем, если моя маленькая искусительница искренне выбрала мою сторону. Если же всё обстоит так, как я надеюсь — то Алина может стать моим противовесом, зеркальный отражением, моей второй половиной на долгие, долгие годы. Вечность. Впрочем, изнутри меня также продолжали подтачивать сомнения (недоверие давно стало моим вечным спутником, в конце концов, и не раз уберегло меня от беды). Этой ночью я размышлял о том, что наша связь с Алиной вполне могла быть очередной игрой. Не исключено, что моя заклинательница узнала слишком многое и решила отречься от меня, став союзницей других. Если так и есть, в конце я не удержусь от желания поаплодировать ей стоя — до такого актерского мастерства даже мне далеко. В любом случае, у меня имеются свои рычаги влияния, и я попридержу их до момента, пока Алина не отдастся мне с потрохами, согласная на все мои замыслы и долгоидущие планы. Но подобными мыслями со старухой я, конечно же, не поделюсь. — Тебе кажется, что эта сиротка — твой предначертанный подарок от мира. Глупец. Она издает низкий, каркающий смешок. Искры от огня в её очах на мгновение пылают горечью, забавной иронией судьбы. — Девчонка твоё проклятие, вы погубите друг друга, как только получите усилители. Жадность человеческая бесконечна, и вы не сможете совладать с мощью сердца мира. — С чего ты взяла? Багра долго молчит; прищуренные глаза долго сверлят меня, а затем она отводит взгляд в сторону и подводит черту: — С того, что вместе вы можете стать непобедимой силой. Ни один гриш не должен обладать таким могуществом: мир расколется, как и Равка после создания Каньона. Ты сам это знаешь. А теперь уходи. Противно смотреть, во что ты превращаешься. Я встаю со своего места, напоследок поглаживаю костлявое плечо («С другой стороны, мы с Алиной всегда можем наплодить новых гришей, как ты в своё время»), после чего получаю палкой по пальцам, как в старые добрые. Гордость генерала воет оскорбленным волком, но я сдерживаюсь: пожалуй, Багра имела право на свои опасения, но я больше не имел ни малейшего желания выслушивать их снова. В чём-то Багра права: ни один гриш не должен обладать тем могуществом, которое нам открывается. Но что будет, если разделить эту безграничную мощь на двоих?

***

Ранним утром дворец оживает: служанки первыми выходят из холодных спален, чтобы затопить облицованные серым мрамором камины, а кухарки и повара, сонно переговариваясь, толпятся у кастрюль и сковородок, готовя первый завтрак для господ. Часть прислуги со скрипом отворяет тяжелые двери в бальный зал: последний гость уехал не более часа назад, и теперь перед ними стояла задача собрать уцелевший сервиз, остатки еды, убрать многочисленные роскошные ковры и гобелены для лучших времен. Именно в это солнечное утро вторая по старшинству из фрейлин заходит в покои королевы, чтобы проведать свою госпожу. Королева же, страдая от нового витка мигрени, нежится в постели, на накрахмаленных простынях, совсем не по царственному уткнувшись щекой в подушку. Она спит. Не менее заспанная придворная дама уже собиралась покинуть спальню, когда увидела, что в руках Её Величества был сжат раскрытый кулон с портретом статного мужчины, с ярко-голубыми глазами и светлыми волосами, в белых иностранных одеждах. Не удержавшись от соблазна, незадачливая фрейлина несколько долгих минут проводит за рассматриванием этого портрета (смутно напоминающего ей о младшем из принцев, но это же чушь, разыгравшиеся фантазия, верно?), чтобы затем тихонько положить утренние лекарства и покинуть царские комнаты. Естественно, она рассказывает об этом своей любимой кузине, а та — дяде, главному охотнику при дворе. Он и вспоминает, что когда-то видел похожего мужчину — торговца из Фьорды, который некоторое время гостил при дворе лет так с двадцать назад, что удачно (какое совпадение!) сходится с временем, не при дамах будет сказано, зачатия их будущего короля… Уже через пару часов у всех на слуху гуляют догадки о романе королевы и какого-то фьорданца. История фрейлины в лишний раз подтвердила слухи о неланцовском происхождении Николая. А в свете последних событий эта свежая сплетня казалась особенно острой, пикантной. Отныне каждый считал своим долгом обмусолить, разделить на мелкие составляющие все грешки королевы и её сыновей. Может статься, и Василий человек совсем не королевских кровей, а Николай состоит в каких-нибудь отношениях с Фьордой?.. Об этом мне сообщают мои информаторы, когда я возвращаюсь после завтрака у Багры. Настроение у меня становится совершенно восхитительным. Во дворце царит хаос. Скоро Её Величество проснутся после позднего застолья и фантасмагоричных образов, вызванных моим небольшим подарком, а едва живой король, помимо вопросов по поводу назначения младшего, нелюбимого сына будущим правителем, спросит у супруги и за мистера Опьера. В общем, дела складываются наилучшим образом. Оставалась ещё одна маленькая, но важная деталь — Василий. У меня есть несколько вариантов решения проблемы, но мне эгоистично, совершенно мелочно хочется привлечь к этому делу Алину. Затягивая её всё дальше, глубже, я позволю ей замарать руки, опуститься на самое дно, где она сможет стать такой же, как я. Слой за слоем я буду снимать с неё обличья — доверчивой девочки, верной жены, святой добродетели — пока она не осознает, что в мире у неё нет никого ближе меня. В своем кабинете я неспеша отодвигаю просторные шторы, открываю верхнюю ставню, впуская свежий воздух, от которого щиплет нос. На улице уже подморозило, но снега не было — зато холодный ветер, играючи, залетает в комнату, ероша волосы и тревожа стопки документов на столе. Я медленно вдыхаю полной грудью. В голове проясняется. Я знаю, что предложу Алине. Присаживаясь в кресло, я принимаюсь за чтение новых писем от подчиненных. Вадим, один их моих гриш-сердцебитов, отправленных на Запад, пишет, что подготовка подходит к концу — они планируют закончить приготовления к первому дню зимы. Я кидаю взгляд на календарь в углу стола — это через пять дней. Мне стоит, разумеется, держать руку на пульсе. Если что-то пойдет не так… Откладываю письмо, решив попридержать ответ до вечера, когда будут известны последние новости дворца. Кто-то аккуратно стучится в мою дверь. — Войдите. На пороге возникает Алина, запахнутая в длинный атласный халат. Что удивительно — она не садится напротив, а наоборот, прошмыгнув через всю комнату, останавливается у моего правого плеча, дразня меня своим присутствием, призраком тепла. Она наклоняется, мягко целует меня в небритую щеку, шепча: — Доброе утро. Мне безумно нравится эта сонная, хриплая нотка в её голосе. — Доброе. — Чем занимаешься? — любопытные глаза останавливаются на желтоватой записке в моих руках. Внутри новой волной вспыхивает подозрение — уж не шпионить ли пришла ко мне милая Алина? — Бумажной волокитой, — бормочу я, поднимаясь и притягивая её за бедра. Не справившись с гравитацией и моими цепкими руками, заклинательница послушно опирается на стол поясницей. Она вся такая мягкая, теплая, податливая — я не сдерживаюсь, утыкаюсь носом в нежный изгиб между шеей и плечом, провожу губами по покрывшейся мурашками коже. Над ухом раздается рваный вздох. — Впрочем, мы можем заняться чем-то более приятным, — моя борода щекочет её щеку; Алина хихикает, расслабленно и совершенно очаровательно. Я отдаю ей в руки письмо. — Почитай для меня, милая. Она с интересом пробегается глазами по строкам. — Если мой генерал этого желает… Ваше превосходительство, с неудовольствием сообщаю Вам о повышении… Я мягко отклоняю её назад, вынуждая лечь на стол — Алина шуршит бумагами, устраиваясь поудобнее. На её щеках играет весенний румянец. Полы темно-синего халата от движений распахиваются, обнажая длину беззащитных ног, вплоть до розоватых коленей. Я наклоняюсь, снимаю с узких стоп домашние тапочки. — Читай дальше, Алиночка. Девушка громко сглатывает, когда я костяшками оглаживаю щиколотки, а затем и вовсе закидываю тонкую ногу себе на плечо. — …сообщаю Вам о повышении цен на киноварный краситель. Увеличение по последним оценкам с-составляет, — Алина вздрагивает, когда я поворачиваю голову и прохожусь языком по трогательно выпирающей костяшке, — пятнадцать процентов. — Удручающе, — я цокаю, осуждающе покачивая головой. — Что дальше? — В связи с этим себестоимость формы к-корпориалов изменится на семь процентов, — продолжает Алина дрожащим голосом. — Дарклинг! Дарклинг. Ты не должен… — Да-да? Я выцеловываю внутреннею сторону её левой ножки, медленно подбираясь к бедрам. — Это пытка какая-то, — бормочет Заклинательница солнца. Связью гришей я чувствую её смущение, смятение и яркий, пряный вкус возбуждения. — Согласен, — кончиками пальцев деликатно, на пробу трогаю ткань белья. — Ты такая аппетитная, нежная, и я до сих пор не в тебе. Но для тебя, дорогая, я буду сегодня самым ласковым любовником, не переживай. Постараюсь быть джентльменом. С этими словами я осторожно подцепляю узкую полоску белья и откидываю куда-то в сторону. Алина чуть сводит колени, пряча промежность от моего жадного взгляда. — Не смеши меня, — она упирается ладонями мне в плечи, — ты не джентельмен, мой генерал. Я ничего не отвечаю, только мягко отнимаю её запястья и пригвождаю их к краю стола. — Разве, м-м? Алина хмурит брови, когда я темной широкой фигурой нависаю над ней. Она щурит глаза, облизывает губы: — Вообще-то, я пришла поговорить с тобой. Она боится того, что я с ней делаю. И верно — каждый раз, когда я целую её, оскверняя, пачкая, в моих объятьях она всё больше перестает походить на Святую. И мне это чертовски сильно нравится — расхристанная, раскрытая Алина, лежащая на моем столе, выглядит прекрасно. — Хорошая попытка отвлечь меня. Касаюсь большим пальцем местечка меж её бедер. Алину подбрасывает, словно от разряда тока. Не задумываясь, подчиняясь низменному, физическому удовольствию, она разводит ноги, давая мне больший доступ. — Умница. Я оглаживаю клитор, истомившись, прикасаюсь губами к полупрозрачной коже на бедре. Моя борода щекочет её, и живот Алины подрагивает — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от нетерпения. Второй рукой я развязываю халат, нахожу ненасытными пальцами грудь и сжимаю. — Я знаю, что происходит, — бормочет Алина, когда я подбираюсь языком ко входу, — не думай, что я глупая или наивная. Ты сделал это с королём и королевой… Её слова прокатываются от затылка до пальцев ног обжигающим адреналином, смешанным с остротой возбуждения. В животе и голове становится потрясающе пусто. Я двигаюсь дальше, энергичнее посасывая и прикусывая чуть солоноватую, податливую плоть. Алина задыхается, извивается, в изнеможении хватаясь за пряди моих волос. — Удивлен, что ты ещё в состоянии разговаривать, — чуть отстраняясь, дразняще кружу пальцами по влажной от моей слюны и естественной смазки промежности, — так что ты будешь делать, Алиночка? Пойдешь к царице, к Николаю? Расскажешь им, что я изменник? Или поведаешь, чем мы занимаемся за закрытыми дверьми? Она мычит что-то неразборчивое, когда я двигаюсь внутри неё двумя пальцами и наконец позволяю ей трогательно, тихо кончить. Алина дрожит ещё с минуту (я тем временем неторопливо избавляюсь от брюк, расстегиваю рубашку), а после приподнимается на локтях, глядя на меня. Моя искусительница. Моя Заклинательница солнца. Глаза её блестят похотью и странным довольством. — Всё-таки я была права, — она грустно усмехается, — что же ты за человек такой, генерал Кириган? Алина говорит это, но с затаенным восторгом следит за каждым моим движением, за тем, как я медленно и неотвратимо подступаю к ней. — Сними рубашку, — просит она. Я, конечно, повинуюсь — сдергиваю одежду с локтей, отбрасываю её в сторону. — Прежде, чем мы продолжим, — я подтягиваю Алину за бедра ближе, заглядываю в темные омуты, — ты должна знать, что оставаясь на моей стороне, ты прикладываешь руку ко всем моим делам, милая. Понимаешь? — Да, — она елозит задом по деревянной, блестящей поверхности стола, доверчиво раскрываясь, — если ты сейчас же что-нибудь не сделаешь, клянусь, я тебя придушу. Я усмехаюсь, подстраиваясь к влажному входу. Хватило бы духу у этой девочки когда-нибудь действительно убить меня? Конечно, нет. Я нужен ей в той же степени, что и она мне. — Ты так нетерпелива, Алина. — А ты не торопишься! Годы сделали тебя медлительным? Она давится вздохом, когда я проникаю в её горячее, узкое нутро. Идеально. Наслаждение на секунду ослепляет меня, и я стараюсь запечатлеть в памяти это сладкое мгновение нашей первой близости. Алина цепляется за мои плечи, жадно приникает ртом к шее, наверняка оставляя следы и отметки. Опоясывающая нас связь поёт ликующе, восторженно. Так, как и должно быть. — Не отводи глаза, — рычу, хватаю за челюсть, стоит Алине спрятаться за прикрытыми веками. Больше она никуда не уйдет от меня, не сможет. Если нужно будет, я закую её в собственной спальне, спрячу солнце, выпью до дна, пока не стану для неё самым важным и единственным. И плевать, даже если она играет против и ненавидит меня. Алина не отвечает, только вся сжимается, когда я ускоряю темп, выбивая из её груди новые стоны отчаяния. Наши повлажневшие тела встречаются с громкими шлепками, нестерпимый жар застилает все вокруг. Тьма, повинуясь моему намерению, связывает нас ещё одними узами, обвивает наши силуэты, притягивая ещё, ещё ближе. Отныне Алине не найти никакого пристанища, кроме меня. Я — пес, сорвавшийся с цепи. Мрак, потерявший границы. Я — твоя погибель и воплощенное безумие, Алина Старкова.