Часть 42

POV Николай Сидел значит, работал, никого не трогал, жевал пирожки Вики, как в кабинет заходит Катя и просто без «здрасьте» или «Коля, я дура, прости меня», она мне заявляет, что собирается уволить Тропинкинку сама. Если бы не годы дружбы с Пушкарёвой, я бы послал её нахер далеко и надолго. Но это же Катя. Я её сейчас пошлю, а она вляпается в ещё большее дерьмо… — Слушай, Екатерина Валерьевна, я вообще-то Вику просил ко мне никого не впускать. Ты особенная? Или бессмертная? Хотя… Ты ёбнутая. Вот по-другому сказать не могу, — Катя опустила взгляд в пол и замолчала, — по хорошему, надо было вообще-то ХОТЯ БЫ ИЗВИНИТЬСЯ! — Я пыталась тогда… Ты меня выгнал, — виновато ответила подруга. — Конечно выгнал, потому что ты начала орать на меня, что хочешь защитить, что ты меня не достойна и ещё прочую херню. — Коль, — к Катиным глазам подступают слёзы, зараза, знает, что я не могу их терпеть. Тяжело вздыхаю, сажусь рядом с ней на диван, обнимаю и она начинает рыдать взахлёб… — Я… Коль… а он… — плач становится всё громче, поэтому я прижимаю подругу к себе всё ближе. — Тише, Кать. Ну ты чего? Я же рядом. Куда я от тебя денусь, ну? Я скучал по тебе. Мне так не хватало тебя рядом, ты не представляешь. Каждый раз хотел тебе позвонить или просто так зайти в кабинет, но не решался… Знал бы я, как тебе плохо, наплевал бы на свою гордость. — Я тоже скучала, — сквозь слёзы шепчет Катя. — Ты это, Кать, послушай меня. Я должен это сказать. Я тебя, идиотку, так люблю, мы с тобой через такое прошли в жизни, но сказать я всё равно должен. Ты уж прости. — Что сказать? — А ты слушай. Во-первых, Да, я всё помню, я не дурак. Я помню, как ты специально со мной поссорилась. Как ты устроила этот мерзкий спектакль, чтобы Андрей поверил, что мы с тобой в конфликте, что я тебе никто. Ты так искренне орала на меня, так метко била по больному, что я потом ещё ночь не спал. А потом уже понял: это ты меня так спасала. Чтобы, не дай бог, он не решил, что я для тебя хоть что-то значу, и не начал выжигать вокруг тебя всех, до кого дотянется. Ты решила, что проще сделать из меня чужого, чем подвергнуть меня риску. Вот только ты забыла спросить, хочу ли я быть в безопасности такой ценой. И с Викой… да, давай об этом тоже. Это уже во-вторых! Ты думаешь, я не понял, что та ссора — тоже была не просто ссора? Как ты всё подстроила, как аккуратно подвела её к тому, чтобы она сама решила, что «Николай не тот человек», чтобы от меня отступиться. С виду — будто ты просто влезла не в своё дело, разнесла всё к чертям и ушла. А по факту — ты вытащила меня из-под удара. Я уже потом по кусочкам сложил: сроки, разговоры, давление со стороны, вот это её внезапное «нам надо расстаться». Это же ты всё закрутила. Ты решила, что лучше я буду один и злой, чем мёртвый и «несчастно влюблённый». И Клочкова… Этой идиотке тоже досталось. Ладно ты, но она! Она поддержала эту игру. И что, что Жданов угрожал тебе сделать что-то со мной? Катя, если бы он хотел сделать, то сделал бы. И неважно, дружим мы или перестали дружить. Ты бы и в том случае и в другом испытала бы боль от моего ухода. Спасательницы недоделанные. Ты думаешь, Вика так долго и упорно молчала? Ха! Она никогда не умела держать язык за зубами, её хватило на неделю, а потом Вика приехала к нам домой в один из вечером и мне всё рассказала. Правда я был в запое всю это неделю, но неважно. Однако знаешь, что самое мерзкое? Ты от части была права. Я понимаю, ЗАЧЕМ ты это сделала. Но от этого не легче. В-третьих, дебилка ты очкастая, я уже не знаю — то ли тебя всё также обнимать, то ли по шее дать. — Это я дебилка очкастая? — удивилась Катя. — И я это ещё мягко сказал!!! Ты понимаешь вообще, во что ты лезешь, когда решила вернуться к Жданову? Ты что, забыла, кто такой Андрей? Этот человек не просто эгоистичный конченный нарколыга, он опасен. И не только для тебя. Ты играешь с ним в месть, а он в это время играет с жизнями людей. Например, ты знала, что до поломки швейных станков на Полянского было совершено покушение? Угадай, чья фамилия там фигурировала снова. И не одна. — П… Полянского хотели убить? — после этих слов Катя даже плакать перестала. — Идиотка Тропинкина попыталась его соблазнить, видимо, по наводке Андрея. Она хотела незаметно подмешать что-то в напиток, но он каким-то образом это заметил. Эта идиотка не нашла ничего лучше, чем сказать, что хотела подмешать виагру. Но это ладно. Буквально на следующий день ждановские люди напали на него и неплохо так пересчитали ему рёбра. Вижу в твоих глазах вопрос «почему». Чтобы он не смог отремонтировать наше оборудование в срок. Он начал сотрудничество с фантаной. Срыв коллекции они ему оплатили, а он уже перевел эти деньги в качестве долга. — Боже, — только и вымолвила Катя, — да, я знала, что его избили, но что Маша пыталась его отравить… — А что ты удивляешься? Ты же у нас супер умная, ты же сможешь справиться одна с Андреем и той мафией, с которой он вынуждено водится. теперь ты снова возвращаешься к нему. На этот раз «ради мести». Катя, ты вообще слышишь, КАК это звучит? Ты идёшь жить в пасть зверю, чтобы его изнутри укусить. Ты не демон, ты не киллер, ты не бессмертная. Ты живая женщина, у которой дрожали руки, когда ты в первый раз соврала ему в глаза. Ты забыла, как ты потом пила чай у меня на кухне и не могла кружку удержать? Или может напомнить, как он ТЕБЕ пересчитал твои рёбра? Ты лезешь туда сознательно, будто это игра. — Коль, это игра. Игра, чтобы показать ему, что я сильнее. Что я смогу его остановить. — Дебилка, алло, ты меня слышишь? Ты о Воропаеве подумай. Ему вообще каково в этой ситуации? Ты что, ангел, сошедший с небес, чтобы наводить порядок в этом мире? Ты пересмотрела сверхъестественное на ТВ-3 или тебе сам Дин Винчестер приснился? Ах, да, чтоб ты знала: мы продвинулись. Помнишь тот диалог о проверке в компании, который мы обсуждали на внеплановом совете? Проверка дала зацепки. Мы реально вышли на одного из держателей казино. Это не слухи, не догадки. Есть люди, есть документы, есть цепочки переводов. Мы медленно, но уверенно подбираемся к ним с нормальной стороны, по уму, а не через твою самоубийственную «партизанщину» под боком у Андрея. Ты мне когда-то сама говорила, когда у нас была Никамода: «Коля, надо терпеть, надо копать, надо, чтобы всё было чисто, по закону, иначе нас же и закопают». Где сейчас эта умная Катя? Сейчас вместо неё какая-то одержимая девчонка, которая решила, что ей одной надо всё разрулить — своим телом, нервами и жизнью. Ты думаешь, твоя месть будет стоить того? Что ты там себе придумала — сломать ему бизнес, отобрать деньги, подставить перед мафией, свести с ума? А если он тебя сломает раньше? Ты вообще просчитываешь это? Этот человек не играет с теми, кого считает предателями. Он выжигает. Ты видела, как он поступал с другими. Почему ты решила, что с тобой будет иначе? И не надо мне говорить, что так ты тоже защищаешь меня. Хватит уже, защитница. Ты меня один раз уже «защитила» — поссорилась со мной, сделала из меня чужого, разрушила мою помолвку «во благо». Вика, например, до сих пор расхлёбывает последствия. — Да, Кать, — Вика открыла дверь моего кабинета и встряла в разговор. Подслушивает, вот зараза, — я ему теперь каждый вечер в течение года должна печь пирожки. — Если ты сейчас не скроешься, ещё раз в неделю будешь кулебяку мне готовить, уйди, — Вика виновато улыбнулась и снова спряталась за дверью, — да, я понимаю, что ты это делала из лучших побуждений. Но «из лучших побуждений» мостят дорогу… сама знаешь куда. Ты умная, Катя. Ты можешь считать ходы, видеть людей насквозь, разбираться, кто на кого работает, где кто врёт. Ты мне помогала разбирать отчёты, диалоги, проверку — без тебя мы бы вообще не нашли ту зацепку по казино. Но когда дело доходит до тебя самой — ты превращаешься в самоубийцу с горящим флагом «я всё сделаю сама». Послушай меня сейчас, не как друга даже — как человека, который за тебя отвечает перед собственной совестью. Тебе нельзя туда возвращаться. Хорошо, не так, тебе нельзя быть одной. Дай мне возможность быть рядом с тобой в этот момент! Почему ты подпускаешь Рому, Киру, даже Вику, а меня, самого главного человека в твоей жизни, ты отстраняешь? Кать, ты потеряла сына, а я потерял своего крестника. Ты думаешь, ты одна потеряла родителей? Но они и мне были как родные. Не одна ты утопаешь в своём горе. Никакая месть не стоит этого. Если тебе так важно его добить — мы это сделаем иначе: через документы, людей, проверки, через того держателя казино, на которого мы уже вышли. Пусть он боится проверок, внезапных визитов, уголовки, а не твоей улыбки за его столом. Ты мне дорога. Ты слышишь это вообще? Не как «боевой товарищ», не как «полезный источник информации», а как человек. Я не хочу потом собирать тебя по кускам — ни физически, ни морально, ни юридически. Хочешь мстить — хер с тобой, оставайся с нами в поле, но не в его постели. Хочешь помогать — помни, что у нас уже есть зацепки, уже есть выход на держателя казино, уже есть направление, куда давить. Ты нам нужна на свободе, с ясной головой, а не под его контролем. Так что выбери уже не героизм, а жизнь. И в этот раз — не для меня, не «во благо», не ради какой-то высокой миссии, и не для твоего Воропаева. Выбери её для себя. Если нужно, я сам пойду против него. Но я не позволю тебе добровольно шагать в его тень и говорить, что это «ради всех нас». Хватит. Довольно жертв. Катя, останься с нами. Не с ним. Хорошо? — Коль, я тебя выслушала, но позволь и мне вставить своё слово. Но для начала… Для начала прости меня. Колька, прости меня! Всё что ты сейчас сказал — ты прав! Ты абсолютно прав, чёрт возьми. Я вас всех люблю. И тебя, и Сашку. — Вы уже прекращайте тут в любви друг другу признаваться, я ведь сейчас ревновать буду и подстрою уже вашу ссору друг с другом, — снова влетает Виктория, но видя мой взгляд, тихонько продолжает, — всё, всё, ухожу, ухожу, — Катя нежно улыбнулась. — Коль, ты сейчас говорил так, будто я маленькая девочка, которая заблудилась в тёмном дворе. Я очень хорошо знаю, куда и к кому я возвращаюсь. И да, я прекрасно помню, кто такой Андрей. Я вообще-то вышла за него замуж. Коль, я уже не ребёнок, которого можно оттаскать за уши и поставить в угол. Мне жить или не жить с последствиями моих решений, а не тебе. Ты думаешь, я не помню, как я с тобой поссорилась? Как я нарочно добивала тебя словами, чтобы Андрей поверил, что между нами — ничто? Я каждую ту фразу помню. Каждую твою паузу, когда ты будто выдыхал, чтобы не взорваться. Ты ушёл, а я потом в ванной сидела на полу, била кулаком по плитке и думала: «Лишь бы он не догадался, что это всё — спектакль». Я сделала это не потому, что ты для меня никто. А как раз наоборот. Потому что ты оставался тем немногим, что у меня было настоящего. И Андрей это бы рано или поздно увидел. А когда он видит, что что-то для меня важно — он уничтожает именно это. Вот и весь выбор: либо ты — под ударом, либо ты — «лишний человек в моей жизни». Да, я решила за тебя. Да, это подло. Но я ту ночь помню… и тебе лучше не знать, какие варианты я ещё перебирала, чтобы тебя от него отрезать. С Викой… Да, я подстроила. Да, я виновата. И тут я не буду отмазываться. Когда её начали аккуратно «прощупывать» — с кем она общается, что знает, что слышит от тебя… Коль, она не для этого мира. Она нормальная, хорошая, живая. Я увидела, что если она останется рядом с тобой, её либо сломают, либо используют. Тебя через неё, её через тебя. Я не могла позволить, чтобы ей начали «намекать», ставить условия, подкупать, пугать. И да, я выбрала самый некрасивый путь — разнести всё в пух и перья. Сделать так, чтобы она ушла первая. Чтобы она верила, что это ЕЁ решение — уйти от тебя. Чтобы не тянула на себя, не прилипала к этой грязи. Чтобы у Андрея даже мысль не появилась давить на тебя через неё. Ты говоришь, что до сих пор это расхлёбываешь. А я до сих пор помню её глаза, когда она смотрела на меня и понимала: Катя всё разрушила. И я специально это на себя взяла. Пусть лучше она ненавидела бы меня, чем сидит напротив каких-нибудь людей Андрея и слушает, за сколько её жизнь сейчас торгуется. Теперь про моё «самоубийство». Ты видишь это так. Я — по-другому. — Господи, я же говорю, дебилка, — я психанул, подошел к своему столу, зажег сигарету и просто закурил… Катя на это закатила глаза, но продолжила. — Да, мы вышли на одного из держателей казино. Да, есть проверки, документы, зацепки. Я в этом всём была вместе с вами. Я не умаляю ваших заслуг. Но, Коль, ты же сам знаешь: у таких, как он, всё всегда в запасе. Один держатель — не весь картель. Один документ — не вся цепочка. Сегодня мы нашли его, завтра он найдёт, кто слил, послезавтра — «несчастный случай» или «ошибка следствия». Ты играешь по правилам. Андрей — без. Вот и разница. То, что я делаю, — это не про героизм. И не про то, что я хочу умереть красиво, с флагом «я всё сделала сама». Нет. Просто у меня гораздо меньше, что терять, чем у тебя. У тебя своя команда, своя работа, своё имя, свои люди, которых ты тянешь, своя будущая семья. У меня — обгоревшие остатки жизни, которую Андрей и так уже раздавил. — Ты забыла об одном: у меня ещё есть ты. — Да, есть, но, Коль, если даже со мной что-то случится, ты не останешься один. Поверь, Андрея я знаю изнутри. Я знаю, как он принимает решения, когда бесится, когда счастлив, как ведёт себя, когда у него проблемы. Я знаю, как он начинает подозревать, когда уходит в тень, когда, наоборот, демонстративно открывается. Нашим документам нужны его реакции. Нашим зацепкам нужна его паника. Этим держателям казино нужна его ошибка. Ты хочешь его загнуть по закону — хорошо. Но чтобы он ошибся, кто-то должен быть рядом и направлять его в нужные тупики. Я возвращаюсь не в его постель — я возвращаюсь в его систему. Быть внутри гораздо опаснее, чем снаружи — это правда. Но и толку от меня тогда больше. Не как от плачущей подруги Коли, а как от человека, который его знает по миллиметру. Ты говоришь, что можешь сам пойти против него. Можешь. И, черт возьми, Коля, я чертовски этим горжусь, что ради меня ты готов бросить весь мир к моим ногам, лишь бы я чувствовала себя счастливой. Но если ты пойдёшь фронтально, без внутренних подсказок, то в какой-то момент просто упрёшься в стену, которую он давно построил. Я не святой и не ангел-хранитель. И Дин Винчестер мне не снился, хотя он очень горячий мужчина, однако я — доступ к ждановским слабостям, страхам, привычкам. Без этого вы будете дольше, больнее и опаснее крутиться вокруг. Я не замечаю, как машинально достаю уже вторую сигарету и снова закуриваю. Пушкарёва непробиваема. Танк Т-34 какой-то, не иначе… — Я вижу, понимаю и слышу, что ты за меня боишься, — продолжает подруга, — Знаешь, это даже обидно приятно. Потому что я привыкла, что мной либо пользуются, либо меня игнорируют. А ты — переживаешь. По-честному. И всегда это делал. Но право решения всё равно за мной. Это моё тело, моя голова, мои нервы и моя совесть. И моя месть — тоже моя. Ты говоришь: Выбери жизнь, а не героизм. Так вот, для меня сейчас жизнь — это не сидеть в стороне и надеяться, что кто-то другой его остановит. Жизнь — это сделать так, чтобы он больше не сломал ни одну девчонку, не запугал ни одного свидетеля, не купил ни одного «своего» мента. Если для этого мне придётся опять сесть напротив него и смотреть в его глаза — я сделаю это. Или мне нужно будет снова пересчитать свои рёбра, я сделаю это! Но знай: я не вернулась к нему как игрушка. Я вернулась как мина замедленного действия. Да, меня может разнести первой. Я это понимаю. И всё равно иду. Ты можешь на меня злиться, можешь не принимать моё решение, можешь кричать, что я дебилка. Но не лишай меня права выбирать, кем мне быть — жертвой или той, кто хотя бы попытается вернуть себе кусок власти над своей жизнью. Ты для меня не лишний человек. Я тебя берегла как умела. Криво, больно, подло — но берегла. И сейчас я тоже думаю о тебе. Потому что когда он начнёт падать, он начнёт искать, на кого всё свалить. И лучше, чтобы в этот момент рядом с тобой было как можно меньше ниточек, которые ведут к нему через меня. Коль, ты можешь меня не отпускать — словами, эмоциями, угрозами «я тебе не позволю». Но реально удержать меня можешь только одним: Если ты скажешь, что без меня внутри вы справитесь так же эффективно и быстро. Не когда-нибудь, не лет через десять, а в обозримой реальности. Если ты мне это честно докажешь — я останусь. Если нет — я пойду. И не надо будет потом говорить, что я тебя не предупредила. Я ценю, что я тебе дорога. Но в этот раз мне придётся быть дорогой самой себе — по-своему, так, как я умею. Ты готов хотя бы принять, что это МОЙ выбор, даже если ты с ним не согласен? — Господи, почему с тобой так сложно. Готов. Блять, да! Готов, чёртова ты Пушкарёва. Но я не хочу быть в безопасности. Я хочу знать всё, что с тобой происходит! И это МОЙ выбор. И раз я принимаю твой, значит ты должна принять мой. Тебе ясно? Ты намекаешь, что не маленькая девочка. Да я это давно понял. Маленькие девочки так тонко не режут по живому и не берут на себя ту грязь, которую ты взяла. Но зрелость — это не только я сама решу, как мне умирать, а ещё и я готова не лезть туда, где меня сожмут в пыль! То, что ты сделала раньше — да, это был щит. Кривой, жестокий, но щит. Ты прикрыла меня, прикрыла Вику, приняла на себя роль злой бабы, чтобы мы с вами остались живы и чистыми. И я, как бы мне ни было больно это признавать, понимаю логику. Мне только поздно это принятие — потому что осадок от всего уже осел. Но сейчас — другая история. Тогда ты рубила связи, чтобы отрезать нас от его влияния. А сейчас ты сама идёшь обратно в эпицентр. Не как случайная жертва — как сознательная дебилка! Ты думаешь, это даёт тебе контроль. А я знаю, что рядом с такими, как Андрей, понятие контроль — очень условное. Сегодня ты держишь ситуацию, завтра он тебя в три хода раздевает до нервов и заставляет сделать то, чего ты даже не планировала. Ты говоришь, что знаешь его по миллиметру. Катя, он тоже знает тебя. Твою гордость, твоё чувство вины, твою болезненную потребность отработать всё, что уже было сделано. Ты думаешь, только ты умеешь считать ходы? Он на таких, как ты, строит половину своих комбинаций. Про вы без меня справитесь или нет: Честно? Без тебя внутри нам будет тяжелее и дольше. Это правда. Ты — реально ценный источник, ты мозг, который понимает его внутреннюю кухню. Но ты просишь меня сказать: «Да, Катя, без тебя мы всё равно так же эффективно дожмём его». Я не могу так соврать. Не могу. Я могу сказать другое: Ты НЕ обязана платить за ускорение процесса своей жизнью. Это не твой долг. Ты не должна закрывать собой каждую дыру. Мир не рухнет, если ты в этот раз выберешь не быстрее и опаснее, а дольше и безопаснее. Ты называешь это своим выбором — и я признаю: да, это твой выбор. Но ты всё время говоришь о нём так, будто у тебя всего две опции: — быть жертвой; — или быть миной у него под боком. Есть ещё третья. Не думала? Быть стратегом, который помогает нам снаружи. Не плакать на кухне и не сидеть в стороне — а работать с нами. Жёстко, прагматично, без иллюзий, но вне его контроля. Пусть другие будут кротами у него в системе. Не ты. Ты говоришь, у тебя меньше, что терять. Ты ошибаешься. Ты сама себе так повторяешь, чтобы не было страшно. У тебя есть голова, которая видит на три шага вперёд. Есть опыт, которого у нас нет. Есть умение читать людей. Если он тебя сожрёт — мы потеряем это всё. Не Катю-человека — Катю-оружие, прости за цинизм. Снаружи ты для нас в десять раз полезнее, чем внутри его клетки. Ты права насчёт одного: Если ты сейчас уйдёшь к нему, я тебя физически остановить не смогу. Запереть дома, связать, отобрать телефон — это не моя роль и не мои методы. Я не Андрей. Но я могу сказать честно, на что я готов и не готов. Я не буду благословлять тебя на эту командировку в ад. Не буду делать вид, что это нормальный рабочий риск. Не буду строить из себя великодушного: «Ну это её выбор, я его уважаю». Я его не уважаю. Я его боюсь. И мне больно от того, что ты снова ставишь себя в положение, где шанс выжить — лотерея. Ты просишь: «Прими, что это мой выбор». Хорошо. Я признаю, что ты имеешь право так решать. Но принятие — не значит одобрение. Я не буду спокойно сидеть и ждать, когда ты там взорвёшься как мина. Если ты всё-таки пойдёшь к нему решительно в тёмную, знай: Я ограничу любую связь, которая может вывести его от тебя на меня и моих людей. Не потому что хочу от тебя отгородиться, а потому что не дам ему почувствовать, где я. Всё, что ты сможешь нам передавать, мы будем использовать, но не ставить на это единственную ставку. Я не положу всё дело на твои плечи — не дам себе такого оправдания. В момент, когда я увижу, что ты там трещишь по швам, я не буду геройствовать и кидаться тебя вытаскивать лоб в лоб. Я буду думать головой, а не чувствами — как бы сильно мне ни хотелось просто приехать и забрать тебя силой. Ты хотела честный ответ — вот он. Мне очень хочется тебя привязать к нам, оставить, усадить за стол, сунуть в руки папки, аналитиков и сказать: Работай здесь, а не там!И я всё ещё считаю, что это лучший для тебя и для нас вариант. Но я не Андрей. Я не имею права решать за тебя через насилие или шантаж. Поэтому так: а) Я против того, чтобы ты возвращалась к нему. Категорически. б) Я считаю, что твой ум и опыт нужнее тут, чем там. в) Я всё равно буду готовиться к тому, что ты сделаешь по‑своему. А ещё знай одну вещь, даже если она тебе покажется слабостью, если ты там сорвёшься и в какой-то момент поймёшь, что не вывезла — звони. Хоть в три ночи. Хоть с одной фразы: «Коль, я в жопе». Я не обещаю героически ворваться и всех победить, но я обещаю, что не скажу: «Я же тебя предупреждал». Буду думать, как вытащить. Потому что ты — не расходник. И не мина. Ты — человек, за которого я в ответе перед собой. И да, мне всё равно, сочтёшь ты это слабостью или привязанностью. Я её не стесняюсь. Так что финально: Я прошу тебя остаться. Не требую, не приказываю — прошу. По‑человечески. Если уйдёшь — я не перестану работать против него. Но я буду делать всё, чтобы твой выбор не стал твоим последним. Останешься — будем воевать вместе, но по‑другому. Уйдёшь — я буду злой, напуганный, но всё равно на твоей стороне. Решать тебе. Только, Катя, сделай это решение не в состоянии «я сама себя ненавижу», а в состоянии трезвой головы. Хоть раз — ради себя. Катя вышла на минуту. Приказала Вике выйти и никого не впускать в мою приёмную, вернувшись в мой кабинет, она хлопнула дверью так, что я даже подскочил от неожиданности. — Какого хуя ты творишь? — удивился я. В кабинете сразу стало тесно — не от мебели, от воздуха, который загустел. Катя зашла резко, без паузы. Сумку бросила на первый попавшийся стул, тот от удара прокатился и врезался в стену. — Значит так, — её голос не дрожал, но в каждой ноте стоял надрыв. — Ты мне расписал, как будешь меня ограничивать, отрезать, готовиться к тому, что я там сдохну, да? Я поднял голову от стола медленно, будто разлеплял веки. Что она вообще несёт? — Я расписал, как спасать людей, — каждое слово — через сжатые зубы. — Включая тебя, если ты всё ещё в этой категории. — «Если», — она чуть усмехнулась. — Вот это «если» я и хотела услышать. Значит, внутри ты уже меня вычеркнул, — я встал. Не рывком — медленно, но в этом было больше злости, чем в любом вскакивании. Кресло протяжно скрипнуло, — Не начинай, Катя. — Я уже в процессе, — она подошла к столу, упёрлась ладонями в край. Ногти, выкрашенные в тёмный цвет, чуть впились в лак, — Ты там очень красиво говорил: я ограничу связи, я не буду героически тебя вытаскивать, я буду думать головой… Ты себя слышал вообще? — Я слышал, КАК ТЫ ИДЁШЬ НА САМОУБИЙСТВО, — рванулось у меня. Голос вздрогнул, стал грубее. — И да, я планирую, как спасать тех, кто останется здесь, если тебя там размажет по стенке! — Спасатель, блять, — она усмехнулась, но в глазах блеснуло. — Ты сейчас за кого реально боишься? За меня или за своё дело, которое может рухнуть, если моя маленькая, никчёмная персона что-то сделает не по твоему сценарию? Я ударил по столу ладонью. Это уже за гранью! Дебилка! Самая настоящая! Дерево дрогнуло, тонкая стопка бумаг съехала к краю и рассыпалась каскадом. Ручка подпрыгнула и с металлическим стуком упала на пол. — НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ, — мой голос сорвался почти на рык. — НЕ СМЕЙ. — А КАК? — она выпрямилась, нависла над столом, почти уткнувшись в меня глазами. В зрачках — чёрные провалы. — Ты только что красиво, по пунктам, рассчитал, как меня «минимизировать как риск», если я пойду туда. Ты меня за человека держишь или за актив, а, Коля? — Ты сама себя активом делаешь! — я выдернул из подставки ручку, сжал так, что она хрустнула пластиком. — «Я мина, я меньше рискую, у меня меньше, что терять» — это ТВОИ слова! Я хотя бы честно говорю: ты оружие. Но, в отличие от тебя, я ещё помню, что ты живой человек! — Да не пизди ты про «помню»! — сорвалась она. Голос стал выше, хриплый. — Если бы ты помнил, ты бы не сидел и не считал, как тебя меньше заденет, если меня там, блядь, убьют! И она ударила. Кулаком — по столу, чуть в сторону от моей ладони. Звук был такой, что в стене дрогнула рамка с дипломом. Папка, лежавшая на углу, отлетела на пол, раскрылась, выплёвывая схемы, фото, распечатки — всё вразнобой, как вывалившиеся кишки этой их «работы». И нахер я это всё складывал?! Рамка не выдержала — с тихим металлическим щелчком сорвалась, глухо шибанула по полу, стекло внутри звякнуло, треснув паутиной. — Молодец, — выдохнул я, — Начали. — Это ещё не начали, — её дыхание участилось. Щёки вспыхнули, глаза блестели. — Начали мы тогда, Коль, когда я разнесла твою личную жизнь, а ты теперь стоишь и говоришь, что я просто хочу «красиво сгореть». Я сжал ручку ещё сильнее — пластик хрустнул, кончик согнулся, чернила брызнули тонкой дугой на край стола, оставив чёрное пятно. Да пошло оно всё! — Это правда, — я не отводил взгляда. — Ты себя ненавидишь и хочешь отработать. Не месть тобой рулит, а вина. Это попало. Щёку у неё словно дёрнуло. — Забери, — тихо, но жёстко. — Забери эти слова назад. — Не заберу, — я сделал шаг к ней. Воздух между нами стал горячим. — Потому что ТАК И ЕСТЬ. Бац. Что-то в ней щёлкнуло. Она резко развернулась к стеллажу, рука сама нашла тяжёлый стеклянный пресс-папье — массивный шар с застывшими внутри пузырьками. — Не смей… — успел начать я. Поздно. Она размахнулась всем корпусом — и шарахнула им в стену. Это было подарком тёти Лены… Удар был как выстрел. Стеклянный шар разлетелся на десятки кусков, крупные и мелкие осколки расплескались по полу, вспыхивая гранями в свете лампы. Пара обломков с визгом скребанули по полу, улетели под стол. Один, острый, отлетел обратно и полоснул по краю её ладони — тонкая красная царапина тут же наполнилась кровью. — НРАВИТСЯ? — заорала она, развернувшись ко мне, — ЭТО ВОТ ТАК Я «КРАСИВО ГОРЮ»?! ТАК НОРМАЛЬНО ДЛЯ ТВОЕЙ КАРТИНКИ?! Я рванулся к стулу сбоку и с разворота вмазал по нему ногой. Стул с грохотом отлетел, врезался спинкой в шкаф, отбросил с полки пару папок. Одна рухнула на пол, рассыпавшись веером. Дверца шкафа приоткрылась, внутри дрогнула посуда — тонкий звон стекла отозвался эхом. — ДА ДУМАЕШЬ, Я ЭТОГО ХОЧУ?! — проревел я, — ДУМАЕШЬ, Я ХОЧУ ТЕБЯ В ГРОБУ ВИДЕТЬ, ЧТО ЛИ?! Я, БЛИН, КАЖДУЮ НОЧЬ ВСПОМИНАЮ ТУ ССОРУ! КАК ТЫ МЕНЯ РЕЗАЛА СЛОВАМИ, А ГЛАЗА У ТЕБЯ СТОЯЛИ МОКРЫЕ! Я ЭТО НЕ ЗАБЫЛ, ПОНЯТНО ТЕБЕ?! Она в два шага оказалась у низкого журнального столика у стены, цепанула его за край, дёрнула. Столик с глухим стоном перевернулся, ручка от подноса с бумагами отлетела в сторону, поднос грохнулся на пол — металл зазвенел, как гонг. Стопка журналов расползлась по паркету, один со шлепком прилепился к ноге стола. — А Я НЕ ЗАБЫЛА, КАК ТЫ СЕЙЧАС МЕНЯ ХОРОНИШЬ ЗАЖИВО! — кричала она, голос хрипел. — «Если она сорвётся», «если не выдержит», «если придётся отрезать связи»… Ты уже всё расписал, стратег херов! Она, будто сама собой, схватила ближайшую под руку вещь — тяжёлую керамическую кружку с засохшим следом кофе на стенке. Я успел только дернуться: — Катя… Кружка полетела. Она врезалась в стену рядом с уже оголённым куском — там, где до недавнего висела рамка. Звук был почти физической болью: глухой удар, затем — раскатистый треск. Керамика раскололась на крупные, тяжёлые куски, они падали медленно, с глухими ударами, оставляя на белой стене бурые полосы от старого кофе и свежие тёмные трещины в штукатурке. — Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ МЕНЯ СПАСАЛ, КАК КАКУЮ-ТО ДЕВКУ-СТАТИСТКУ! — её голос сорвался. — Я ХОЧУ ВЫБИРАТЬ САМА, КОЛЯ! Я подлетел к столу, схватил металлическую подставку для ручек. Руки дрожали так, что ручки внутри звякали, как маленькие колокольчики. — ТЫ УЖЕ НАВЫБИРАЛАСЬ, — рявкнул я, пальцами смял подставку, превращая аккуратный цилиндр в помятую жестяную глыбу. Ручки посыпались на стол, несколько — на пол, разлетаясь в стороны. Одна покатилась, ударилась о стеклянный осколок и, звякнув, остановилась. — ВСЁ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЛА РАНЬШЕ, — ЭТО БЫЛО, ДА! НО ЭТО НЕ ДАЁТ ТЕБЕ ПРАВА СЕЙЧАС КЛАСТЬ СЕБЯ ПОД УДАР! Катя резко отступила на шаг, нога наехала на осколок стекла. Осколок хрустнул, как лёд под каблуком. Она не вздрогнула — только посмотрела вниз. По полу расползался крошево: стекло, керамика, спиралью свернувшаяся скрепка, листы с фотографиями. На одном из фото — мутный кадр с камер наблюдения: вход в казино, фигура мужчины в дорогом пальто. Она, не глядя, наступила прямо ему на лицо каблуком. — Ты сейчас орёшь не потому, что боишься за меня, — выдохнула она уже ниже, но в этом шёпоте было больше яда, чем в крике. — Ты боишься, что если я уйду — ты не сможешь себя простить, что не удержал. Это про тебя, Коль. Не про меня. Я будто врезался в эти слова. Лицо дернулось, челюсть сжалась. — ДА, БОЮСЬ! — я сорвался снова, голос сорвал горло. — ДА, МНЕ СТРАШНО, ЧТО ТЫ СТУПОРНУЛАСЬ НА ЭТОЙ ИДЕЕ! ДА, Я НЕ ВЫНЕСУ ЕЩЁ ОДНУ МОГИЛУ В СВОЕЙ ГОЛОВЕ! ЭТО ТЕБЯ УСТРОИТ КАК ПРАВДА?! Я схватил стопку журналов со стола — неосознанно — и швырнул их в стену. Журналы полетели россыпью, обложки хлопали, как птицы, одна ударилась о выключатель, та щёлкнула, свет на секунду дёрнулся, тень от них прыгнула по стенам. В кабинете стало будто темнее, хотя лампы всё ещё горели. Она шагнула вперёд, почти уткнулась в меня. Между ними — запах кофе, бумаги, металла и едкий — пота и злости. — НЕ ТВОЯ ЭТО ЖИЗНЬ, — прошептала Катя, но это было громче любого крика. — ТЫ НИКОМУ НЕ БОГ И НЕ СУДЬЯ. — Что здесь происходит? — тихо спросил Воропаев… POV Александр Я услышал Катю и Колю ещё до того, как подошёл к двери. Коридор был странно тихим — тот самый вязкий, настороженный шум, когда все делают вид, что работают, но при этом у всех уши в одну сторону. Две девочки из бухгалтерии стояли у кулера с одинаково пустыми стаканчиками, кто‑то притворялся, что читает объявление на стене, уже минут пять. Из‑под двери кабинета Коли шёл надорванный, хриплый голос Кати: — …НЕ ТВОЯ ЭТО ЖИЗНЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ РЕШАТЬ, КАК МНЕ УМИРАТЬ ИЛИ ЖИТЬ! Потом — срыв Коли: — А Я НЕ ХОЧУ ВООБЩЕ, ЧТОБЫ ТЫ УМИРАЛА! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ХОТЯ БЫ РАЗ ВЫБРАЛА СЕБЯ, А НЕ СВОЮ ВИНУ! И врезался режущий звук — сухой, сочный, с эхом. Стекло. У кого‑то в коридоре вырвался всхлип. Молодой сотрудник из IT-отдела инстинктивно сделал шаг назад от двери. — Может, туда не стоит… — несмело тронул меня за локоть парень с папкой. — Они же… ну… — Отойди, — спокойно, но сталью. Я уже шёл. Ускоряя шаг — не потому что интересно, а потому что внутри поднялось что‑то тяжёлое и очень личное. Потому что это Катин голос там ломается. Катин голос. Я остановился у самой двери, на секунду задержал дыхание, заглянув в щель. То, что я увидел, будто ударило в живот. Кабинет был не просто не в порядке — он выглядел так, будто здесь прошла Гражданская война. Журнальный столик перевёрнут. Стул — на боку, с оторванной накладкой на ножке. На полу — крошево: стекло, керамика, чьи‑то рамки, фотографии лиц, порванные схемы, листы с красными пометками. На стене — дыра до голого бетона, изодранная штукатурка, по белому крошеву тянется тонкая бурая струйка засохшего кофе. И среди всего этого двое. Коля — растрёпанный, галстук сбит набок, рубашка расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, рука сжала смятую металлическую подставку для ручек так, что костяшки побелели, а в мятое железо впились следы пальцев. Глаза красные, загнанные, злость и страх мешаются в одном взгляде. Катя — напротив. Волосы выбились из причёски, прядь прилипла к виску. На ладони — тонкая полоска крови, тёмная линия тянется к запястью. Колготки припорошены стеклянной пылью. В глазах — огонь и бездна усталости, та самая, которую я у неё уже видел однажды… и очень не хотел видеть снова. — …НЕ МОЙ ТЫ БОГ И НЕ МОЙ СУД! — бросает она, размахивая рукой, и жест получается такой, будто она сейчас либо ударит его, либо себя. Меня обдало жаром. Реакция первая — чистая, нечеловечески простая: влететь, схватить её за плечи, оттащить от этих осколков, прижать к себе, сказать: — Хватит. Всё. Довольно. Вторая — холодная, начальственная: — Это мой отдел, мой кабинет, сейчас мы здесь все придём в себя. Я сжал челюсть так, что хрустнула. Следующий звук — глухой, тяжёлый, со звонким шлейфом. Катя, уже почти не глядя, швыряет керамическую кружку в стену. Та разлетается на крупные ошмётки, один отлетает, царапает ей руку ещё раз — тонкая свежая капля крови выступает на коже. У меня внутри просто переклинивает. Я толкаю дверь. Дверь отлетает к стене, ручка с глухим ударом врезается в штукатурку. Один из стеклянных осколков подпрыгивает, звенит. Оба оборачиваются. Катину реакцию я запомню навсегда. Она оборачивается рывком, с тем ещё огнём в глазах, готовая орать дальше — и на долю секунды в её взгляде что‑то меняется. Словно её застают голой. Не в физическом смысле — по нервам. Я вижу всё разом: её дыхание — рваное, грудь ходит ходуном; рука с кровью; дрожащие пальцы Коли; осколки под их ногами. Я вхожу медленно. Но каждый шаг — как удар молотка. Под подошвой хрустит стекло, хлюпает бумага. Я смотрю не на стол и даже не на стену. Сначала — на Катю. Останавливаюсь на той царапине на её ладони так, как будто это не кровь, а пулевое ранение. Глаза на мгновение смягчаются — очень на мгновение. Я тут же заталкиваю это обратно. — Что здесь происходит? — самому становится не комфортно от своего спокойного тона. — У дебилки этой спроси. Ебанутая. — Николай подошел к каким-то осколкам и с огромным сожалением нам них посмотрел. Видимо это было что-то важное для него. — Вы… — голос почти подводит, но я беру его в руки, — …нормальные? Это не сарказм, не начальственная фраза. Это сдержанная паника, замаскированная под спокойствие. Коля выпрямляется, выкидывает из руки мятую жестянку на стол. Катя поднимает подбородок. Между ними ещё летает напряжение, как струна, но появление меня рвёт их ритм. — Выйди, — одновременно бросают оба, и в этом какая‑то дикая согласованность. Обалдели что ли?! Я поднимаю ладонь. — Тихо, — произношу ровно. Это «тихо» проходит по комнате волной. Они действительно затыкаются. Не потому что я акционер. Потому что я в этот момент на пределе, и оба это чувствуют. Я делаю ещё пару шагов внутрь, останавливаюсь почти между ними, но чуть ближе — к ней. Неосознанно. Если что — закрыть собой. Оглядываюсь. Разбитое стекло, треснувшая стена, обломки керамики, развернутые вниз страницами отчёты. На полу — фотография того самого держателя казино, смятая, с отпечатком каблука поверх лица. Я наклоняюсь, поднимаю фото. Разглаживаю двумя пальцами угол. Внутри — укол: Вот так вы, значит, работаете по нашим фигурантам. — Красиво. Очень по‑деловому, — бросаю взгляд на Колю, — Николай, у тебя рука в крови, — киваю на его палец, где тонкая красная линия уже подсыхает. Потом — на Катю. На её ладонь, на царапину, на стеклянную пыль на колготках. Мой взгляд на секунду задерживается на её лице: вспухшие от злости губы, влажный блеск в глазах, дрожащая линия подбородка. В этот момент в нём что‑то дергается — желание подойти, взять её руку, посмотреть, насколько глубоко, шепнуть: Ты что творишь, девочка…. Я гашу это одним усилием. — И у тебя, — чуть мягче, чем к Коле. Катя дергает плечом, словно стряхивая с себя заботу. — Ничего страшного, — огрызнулась она. — Видел бы ты, что он делает без стекла. Я с задержкой понимаю, что это про Андрея. В животе сжимается ледяной ком. Мой становится жёстче. — Мне сейчас абсолютно всё равно, кто где что делает. Я вижу, что вы двое устроили из служебного кабинета полигон для личных драм, — я перевожу взгляд с одного на другого. В нём холод, но под этим льдом — нерв, который болит, — Я вам напомню, — продолжаю я, — что вот этот бардак, — обвожу рукой кабинет, — оплачивается не вашим здоровьем, а из бюджета. И что люди в коридоре сейчас боятся сюда зайти не потому, что у нас какая-то висящая опасность, а потому что вы тут кружки об стену кидаете. Катя вцепляется пальцами в ремень сумки так, что кожа под костяшками белеет. — Если хотите, я уйду, — бросает она, и за бравадой слышится укол: «Скажи, что не хочешь». Я слышу это. И именно это мне сейчас и больнее всего. — Очень хочу, чтобы ты ушла? — спокойно переспрашиваю, при этом голос становится глубже. — Я, Екатерина, очень хочу, чтобы ты наконец перестала делать вид, что тебе всё равно, что ты из себя сейчас делаешь. Мгновенная вспышка в её глазах — она понимает, что я видел, слышал… чувствует себя разоблачённой. За эту секунду она ненавидит меня и за то, что я какой никакой начальник, и за то, что вижу её насквозь. Коля пытается вклиниться: — Воропаев, это между мной и… — Николай, — обрываю я, даже не глядя. — То, что между вами, не даёт вам права ломать мебель, документы и людей вокруг. Я делаю вдох, сдержанно, так, будто глотает стекло. — Так, — произношу уже более собранно. — Смотрите сюда оба, — Они, как ни странно, смотрят. — Сейчас будет не про отчёты и не про казино, — продолжаю я, — Сейчас будет про то, что в таком состоянии ни один из вас работать не будет. А один из вас, — я смотрю прямо на Катю, и в этом взгляде мелькает слишком много: и злость, и боль, и страх, — ещё и собирается в таком виде идти к человеку, который однажды уже едва тебя не похоронил. Она чуть дёргается. Это «тебя» звучит слишком личным. — Я не просила… — начинает она. — Ты НИКОГДА не просишь, — срывается у меня. Первое лично окрашенное предложение. — Ты просто идёшь и делаешь, а потом мы все собираем, что от тебя осталось, — она вспыхивает, как спичка. — А ты что предлагаешь? Запереть меня здесь под столом? — голос снова поднимается. — Я и так не понимаю, где ты начальник, а где ты… — Останавливается. Поздно. Слово «где ты просто ты» так и повисает недосказанным. У него дёргается угол рта. Он делает усилие — остаться ровным. — Я предлагаю хотя бы не разбивать себе голову ещё ДО того, как ты полезешь обратно в ждановское логово, — резко. — И да, Коля прав: до тех пор, пока ты ломишься туда с вот такими нервами, — я показываю на бардак, — от тебя толку будет, как от этой разбитой кружки. Больное сравнение. Очень. И Коля, и Катя одновременно на долю секунды морщатся. В нём самом в этот момент тоже что‑то рвётся: он слышит, как звучит, понимает, как ей это войдёт под кожу. Но иначе я не умею: если начать гладко и мягко — прорвёт совсем. Я обрывает паузу. — Значит так, — голос возвращается в ледяную, жёсткую колею, — Николай. Пять минут, насколько можешь, приводишь кабинет в порядок. Стекло, бумага, мебель… Потом ко мне. И без крика, — Коля кивает, губы сжаты, глаза всё ещё на взводе, но он уже опускается на корточки, начинает стаскивать в одну кучу крупные осколки. Я перевожу взгляд на Катю. Дольше, чем нужно. Чуть дольше, чем позволительно. — Екатерина, — произношу её имя почти мягко, но тут же корректирую тон, — У тебя сейчас есть два варианта. Первый, это взять сумку и уйти. Из кабинета. Из отдела. Куда угодно. Заняться тем, чем там обычно люди приходят в себя. Второй, это остаться и помогать собирать то, что ты вместе с ним разнесла. Но молча. Без крика, без истерик, — она смотрит мне прямо в глаза. В этом взгляде — вызов, боль и что‑то ещё: как будто она спрашивает не словами: — А ты сам‑то чего хочешь, чтобы я сделала? — Я знаю, чего хочу. Хочу, чтобы она осталась. Здесь. В поле зрения. Рядом со мной. Но скажу только одно: — Третьего варианта нет. — Я добавляю слишком тихо, не столько для Коли, сколько для неё, — Если останешься, то хотя бы не будешь одна среди своих осколков. Взгляд Кати дёргается. Щека вздрагивает. Она отводит глаза первой. — Я останусь, — коротко. — Помогу. Это помогу прозвучало как ладно, я не убегу. Я замечаю это. И мысленно радуюсь, записывая внутрь, в ту тетрадь, которую никогда не покажу никому. Я киваю. Чуть медленнее, чем надо. — Хорошо, — уже деловым тоном. — Только аккуратно, — взгляд снова на её подранной руке. — Стекло — оно, знаешь ли, режет. Пушкарёва фыркает, но не огрызается. Опускается на корточки напротив Коли. Их пальцы на секунду почти сталкиваются над осколком — оба отдёргивают. Я стою ещё пару секунд, смотрю на этих двоих, которые среди разбитого стекла и разнесённой мебели собирают крошки чужих и своих решений. В моей груди всё это время кипит желание подойти к Кате, взять её ладонь, увести отсюда. Я проглатываю это. С усилием отворачиваюсь к двери. Уже на пороге я оборачиваюсь ещё раз — чисто профессионально, так я себе это объясняю. — И да, — добавляю сухо. — После того как приберётесь, — киваю Коле, — зайдёшь ко мне. Екатерина… — небольшая пауза, — если решишь не уходить из отдела до вечера, — чуть мягче, — тоже загляни. По делу. Она коротко кивает, не поднимая глаз. Но по тому, как она чуть иначе сжала губы, я понимаю… слышала не только «по делу». Выхожу в коридор. Прикрываю дверь аккуратно — без хлопка. Снаружи — десятки взглядов. Секретарша делает вид, что печатает. Бухгалтерия изображает бурное обсуждение накладных. Но все уши — здесь. — Разошлись, — бросаю спокойно, — Это не спектакль. Работать есть кому и без вас. Люди мгновенно рассасываются. Шёпот, как туман, отползает в стороны. Делаюпару шагов по коридору… и на секунду останавливаюсь, опираясь ладонью о подоконник. Воздух в груди жжёт, пальцы чуть дрожат. Вдох-выдох. Лицо — снова ровное, спокойное. Начальственное. Но в голове стучит только одно: Если она после этого всё равно уйдёт к Андрею — я… что я сделаю? Как я буду смотреть ей в глаза, себе в глаза? Я выпрямляюсь, отталкиваюсь от подоконника и иду к своему кабинету. А за закрытой дверью Зорькиного кабинета тихо звенит стекло, шуршат бумаги — и слышно, как Катя, цепляя осколок, шепчет себе под нос: — Твою ж мать… И я знаю, если она придёт ко мне по делу после этого, разговор уже не будет только про казино. Кабинет… Да уж, когда-то я грезил мечтами о президентском кресле, потом думал, как буду продавать компанию, а теперь снова вытаскиваю её из задницы… Из раздумий меня отвлек стук в дверь. — Войдите, — ровно. Этот кабинет был почти издевательски идеален по сравнению с тем, что сталось с Колиным… Ровный стол, аккуратно сложенные папки, одна ручка параллельно краю. После недавнего разгрома у Коли от этого вида внутри что‑то перекосило. У него. Забавно. Зорькин вошёл, прикрыл дверь. А я откинулся на спинку кресла. Лицо спокойное, только внутри — та самая усталость, которую раньше прятать не пытался. — Садись, — кивок на стул. Коля сел. Скрип стула показался громче обычного. Пару секунд мы молчали. Я смотрел на него пристально, почти рентгеном. В этом взгляде было и начальство, и человек, который только что видел, как его двое ключевых людей разносят кабинет, как в драке. — Ну, — вздохнул я. — Давай начнём с очевидного. Коля молчал, ожидая разнос. — Я не буду сейчас читать нотацию про мебель, — продолжаю. — Счёт из хозчасти сам всё скажет. Меня интересует другое: ты вообще понимаешь, в каком состоянии ты собираешься вести дело по казино? Коля сжал пальцы на колене. — Понимаю, — выдавил он. — И да, знаю, как это выглядело. Но работать я могу. — Работать, — сухо повторяю. Я наклонился вперёд, сцепил пальцы на столе. — Сейчас ты напоминаешь мне человека, который стоит на краю крыши и говорит: Я нормально, давайте протокол подпишу. Я на секунду замолчал, потом добавил: — И при этом держишь за руку человека, который хочет прыгнуть. Коля отвёл взгляд. Понял, о ком речь. Слова легли неприятно точно. — Катя всё равно пойдет к нему, да? — спросил я тише, чем хотел. — Или ещё есть шанс? — Я не знаю, — честно. — Она… уже почти там. Головой — точно. — А ты? — прищурился я. — Ты головой где? Коля усмехнулся безрадостно. — Между фактами и тем, чтобы не дать ей сдохнуть, — сказал он хрипло. — И очень плохо выбираю. Я выдохнул резко, отвернулся на секунду к окну, словно там был ответ. — Ладно, — резко вернулся в деловой тон. — По делу. — я потянулся к папке, вытащил оттуда распечатки, — У нас на руках: транзакции, подтверждающие связь Зималетто с наличкой из казино. Мы видим одного из держателей, его фамилия Лосев. По нему уже можно открывать отдельную линию. Плюс показания двух кассиров, которые согласились говорить, если мы гарантируем им безопасность, — Коля кивнул, чуть подался вперёд. Работа вернула ему очертания, — Мы нашли схему вывода денег через фиктивные услуги, — продолжил я, — Катя тогда помогла расковырять договоры, помнишь? Она же подсказала по голосу в записи, кто там на самом деле даёт указания. При слове «Катя» у меня дрогнули пальцы на столе, но я продолжил, будто не заметив: — Сейчас так. Либо мы давим Лосева и рискуем, что Андрей поймёт, откуда сквозняк. Либо ждём ещё одну‑две нитки, связываем с проверкой в компании и выходим уже на конструкцию, а не на одного клоуна. — Ты поэтому так взорвался, когда услышал, что она хочет к нему вернуться? — резко спросил Коля. — Боишься, что он поймёт, откуда ветер? Я посмотрел на него долго. — Я взорвался, потому что она туда идёт не как адекватный человек, а как человек, который хочет искупить свою вину, — тихо. — А такие очень плохо считают риски. Но да, — сухо добавил, — и потому что если он заподозрит, что в его постели сидит источник, то мы потеряем не только её. Коля сжал губы. — Ты любишь её, — сказал он вдруг. Без обвинения. Как констатацию. Я не вздрогнул. Только взгляд стал ещё жёстче. — Да ты просто капитан очевидность! — Мы сейчас по какому вопросу беседуем, Николай? — По главному, — так же ровно ответил Коля. — Потому что от этого зависят решения. Ты не отпустишь её туда, если сможешь помешать. Ты это понимаешь? Пауза. Секунды три тишины. — Если я буду мешать ей как акционер, это будет одно, — произношу я наконец. — Если как человек, то это будет совсем другое. И вот второе я себе позволить не могу. Пока я помогаю вам в этом деле. Коля хмыкнул. — То есть будешь держаться и делать вид, что тебя лично это не касается? Я медленно наклонился вперёд. — Ты хочешь, чтобы я сейчас признался, что мне страшно за неё так, что внутри всё выворачивает? — тихо спросил я. — Хорошо. Признаюсь. Дальше что? Ты предложишь мне снять запереть её? — Я предлагаю хотя бы учитывать, что ты не только акционер и помощник в нашем деле, — упрямо сказал Коля. — И не строить из себя робота в тот момент, когда она это видит и бесится в ответ. Я криво усмехнулся. — Катя бесится не из‑за этого. Она бесится, потому что я ещё один человек, который говорит ей не лезть, а она считает, что не заслужила. И да, я это вижу. Это не облегчает задачу. Я перелистнул листы, переключаясь на цифры. — Так, по существу. Я не одобряю её идею. Ни как акционер, ни как человек. Если она пойдёт — это будет её одиночный марш, её выбор. Понял? Коля сжал челюсть. — Понял. — Поэтому, — продолжил я, — план работы строим без её доступа внутрь. Только с тем, что уже знаем и что сможем получить по линии проверки и Лосева. Если от неё что‑то придёт, например, информация, реакция Андрея, намёки, то используем. Но не ставим на это всё расследование. Катя не будет нашим единственным каналом, ясно? — Ты хочешь её защитить или себя подстраховать? — спросил Коля жёстко. — И то, и другое, — честно сказал я. — Потому что если её хлопнет Жданов, а у нас всё дело завязано на Пушкарёвой, я никогда себе этого не прощу. А если мы сделаем так, что её вклад важный, но не критический, то хоть как‑то уменьшим цену вопроса. Я откинулся на спинку кресла. — Тебя я тоже спрашиваю прямо, — добавил я, — Ты готов продолжать работать, если она не отступит от своей идеи? Не как ревнивый идиот, а как аналитик. Коля искривил губы. — Мне будет херово, — честно. — Но работать я буду. У меня уже было, когда рядом не было никого. Я умею. — Ты не имеешь права сейчас срываться, — жёстче сказал я. — Ни в бар, ни в героизм. Ты видел, в каком ты состоянии разламываешь мебель. А теперь представь, что ты под этим состоянием начинаешь подписывать бумаги, давать указания, принимать решения. Мне нужен не взбешённый мужчина, а мозг. Ясно? Коля усмехнулся уголком рта. — Ясно. Мозг включу, сердце выключу. Вы же так умеете? — Я умею делать так вид, — спокойно ответил я. — Ты не очень. Так что хотя бы не делай вид, что тебе всё равно. Признай, что тебе больно, но работай. Это честнее. Мы ещё минут десять обсуждали схему: кого давить первым, какие запросы отправлять, как подстраховать свидетелей. С каждым конкретным шагом Коля чуть приходил в себя — цифры и фамилии давали опору. В конце я закрыл папку. — И ещё одно, — сказал я, не глядя в бумаги. — Если она всё‑таки пойдёт к Андрею и когда‑нибудь позвонит тебе со словами «я в жопе» — ты не геройствуешь. Ты сначала звонишь мне. Понял? Коля поднял взгляд. — А ты что будешь делать? — спросил он. — Как акционер или как человек? Я посмотрел прямо в глаза. — Как тот, кто в любом статусе не собирается оставлять её там одну, — тихо. — Но по уму, а не с криком я сейчас её спасу. Я перевёл взгляд на часы. — Всё. Свободен. Позови, когда кабинет приведёте в состояние, в котором туда не страшно зайти без библии и святой воды. Коля встал. На секунду задержался у двери. Как будто бы хотел что-то ещё сказать, но не решился. Зорькин вышел, тихо прикрыв дверь. Я остался один. Несколько секунд смотрел на дверь, потом на свою ладонь — ноготь чуть содрал кожу, когда сжимал кулак. Крови не было, но внутри всё горело. — Идиотка упрямая… — пробормотал я почти нежно. — И я вместе с тобой. Я потёр лицо руками, потом потянулся к телефону — проверить, не пришло ли сообщение от неё. Экран был пуст. Идиотка… Она пришла. К вечеру. Не стучала. Просто приоткрыла дверь, заглянула — осторожно, как будто могла ещё успеть передумать. — Можно? — спросила, уже заходя. Я поднял голову от монитора. Мне понадобилась секунда, чтобы убрать с лица лишнее. — Заходи, — кивнул. — Садись. Она прошла, закрыла за собой дверь. На этот раз — тихо. Села не сразу, сначала подошла к окну, посмотрела вниз на двор, на парковку, на аптеку через дорогу. Я отметил: рука забинтована — тонкий белый пластырь на ладони. На шее — еле заметное покраснение, как след от нервного жеста. В глазах — уже не истерика, но и не спокойствие. Голос, когда она заговорила, был ниже обычного. — Я помогла там прибраться, — сказала она, всё ещё глядя в окно. — В кабинете. Коля сейчас бумаги переделывает. — Я знаю, — ответил я. — Видел. Пауза. Я дал ей повисеть — не стал заполнять. — Ты просил зайти, если я не уйду из отдела до вечера, — продолжила она и наконец обернулась. — Я… пока не ушла. «Пока». Слово, которое повисло между нами, как тонкий провод. — Присаживайся, Екатерина, — мягче обычного. Она села напротив, на край стула, будто была готова в любой момент вскочить. Я посмотрел на её руку. — Сильно? — кивнул на бинт. — Нет, — дернула плечом. — Пара царапин. По сравнению с тем, что было… — осеклась. — Нормально. Это «по сравнению» я услышал слишком ясно. Сжал пальцы в замок, чтобы не потянуться к её руке, не посмотреть сам. — Хорошо, что хоть стекло не пришлось вытаскивать, — спокойно. Она усмехнулась. — Ты в детстве был врачом? — колко. — Или это такой новый стиль акционеров — интересоваться ранками подчинённых? — В детстве я был слишком занят тем, чтобы выжить, — отрезал я, но без злобы. — А сейчас мне важно, чтобы люди, которые лезут к таким, как Андрей, хотя бы приходили туда без открытых ран. Катя хмыкнула, на секунду отвела взгляд. — Мы сейчас будем говорить «по делу» или ты меня хочешь отговорить? — спросила она прямо. — Сразу скажи. Я не люблю подвешенных состояний. Он посмотрел ей в глаза. Долго. А потом встал, крепко обнял её и поцеловал в шею. — Дурочка. Какая же ты у меня дурёха. Я не вижу смысла тебя отговаривать, если ты уже всё для себя решила. Где Жданов, кстати? — Случайно принял лошадиную дозу слабительного. Боится, что обосрется при всех, хотя для него это привычное состояние, — колко бросила Екатерина, — Саш, я неимоверно скучаю по тебе, но я не могу быть сейчас с тобой, понимаешь? Я сама себе противна, Саш… Я не могу отмыться от этой грязи. Уже как пару месяцев я живу с Андреем и… я тебе изменяю. Не сама. Это против моей воли, но я не могу смотреть тебе в глаза. — Я всё знаю, Катя. Кристина дала мне понять, что… — Она всё тебе рассказала? — удивилась Катя. — Нет, но ещё раз, она дала мне это понять. Ты в любой момент можешь это прекратить. — Я вышла на кое каких людей, мы с Арнольдом в тесном сотрудничестве. Павел Олегович и Маргарита в курсе. Они хотят, после того как всё закончится, забрать Женю в Лондон и вырастить её. — ПалОлегыч действует не сам, а через твои руки. Ты это понимаешь? Это подло. С учетом того, что именно ты для него сделала и делаешь. Катя замолчала. Я не стал допытываться. Сел обратно на своё место и начал. — Ситуация такая, — перешёл в деловой тон. — По Лосеву у нас вырисовывается серьёзная линия. Контракты, деньги, свидетели. Мы и без тебя можем продолжать давить. Медленнее, но можем. — Но с реакцией Андрея изнутри — быстрее, — спокойно подхватила она, — И ты это знаешь. Я поджал губы. — Я знаю, что с реакцией изнутри — опаснее для того, кто там сидит, — поправил он. — А ты почему‑то считаешь, что твоя шкура, это расходный материал. Или тебе внушил это Жданов старший? Она вспыхнула. — Опять, — выдохнула. — Опять «ты считаешь, ты ненавидишь себя, ты отрабатываешь вину»… Может, вы с Колей соберётесь вместе и составите коллективное психиатрическое заключение? — Может, нам с Колей проще увидеть, что ты делаешь с собой, чем тебе изнутри, — спокойно, но глаза сверкнули. — Ты умная, Екатерина. Но к себе ты слепая. Она сжала пальцы на подлокотниках. — Вы меня позвали, чтобы поиграть в психотерапевта? — холодно. — Я думала, речь пойдёт о том, можно ли с пользой совместить моё возвращение к нему и ваши планы по Лосеву. Я тихо, медленно закрыл папку, положил её в сторону. — Хорошо, — сказал он. — Давай по‑простому. Ты хочешь, чтобы я дал добро на твоё возвращение к Андрею. Верно? Зная, что я тебя люблю и помня, что было между нами. Она выдержала мой взгляд. — Я хочу, чтобы ты хотя бы не ставил мне палки в колёса, — честно. — И да — чтобы если я буду оттуда что‑то передавать, это не отправляли в корзину только потому, что вы не одобрили весь план. — Если ты останешься с ним, то это будет твоё личное решение. Не наше. Катя кивнула. Явно ожидала именно этого. — Но, — продолжил я, — если ты будешь оттуда что‑то сливать: реакции, фразы, схемы, людей, то мы это будем использовать. При одном условии. — Каком? — прищурилась она. — Ты будешь помнить, что я и Коля всегда рядом с тобой. И он прав, ты дебилка. — Да пошел ты к черту, — Катя встает с кресла, закрывает дверь на замок и выключает свет в кабинете. Что за…? В темноте Катя выглядела иначе. Уставшая. Осунувшаяся. С тенью под глазами, с чуть подрагивающими пальцами, с этим странным спокойствием человека, который уже пару раз заглядывал за грань. Катя обошла стол сбоку. Я рефлекторно чуть отодвинул кресло назад, давая ей пространство. Это вышло почти интимно: звук роликов по полу, мягкий скрип спинки, её шаги совсем рядом. — Что? — спросил я, чувствуя, как напрягается воздух. — Я думала, — сказала Пушкарёва медленно, — как это вообще возможно: вернуться живой туда, где ты уже наполовину умер. А потом поняла, что такие штуки делаются только ради кого‑то. Не ради абстрактной справедливости. Я затаил дыхание. Каждое слово во мне отозвалось очень конкретно. — И ради кого ты вернулась? — спросил. Сухо, но это сухое стоило мне усилия. Она чуть улыбнулась — по‑свойски косо. — Список длинный, — честно. — Там люди, которым он больше не навредит. Там я сама. И да, — добавила, не отводя взгляда, — там ты тоже есть. Я хотел отмахнуться: «Не надо». А она просто поцеловала меня. Первая. И у нее не было страха, нерешительности, это была просто Катя. Моя Катя. Поцелуи становились дольше, медленнее и в то же время — отчаяннее. Мои руки, привыкшие к папкам и ручкам за время без неё, скользили по Катиной спине неуверенно сначала, потом увереннее, как будто вспоминали, что умеют быть не только инструментом для подписи. Её пальцы скользили по моей шее, по линии волос, по плечам, находя точки, где напряжение держалось особенно крепко. Вещи — галстук, пиджак, её жакет — исчезали с них не рывком, а как‑то естественно: то я ослаблял узел, не переставая целовать, то она стягивала с себя лишнее движение за движением, словно сбрасывала вместе с тканью остатки своей роли. В кабинете становилось теплее. Не от батарей — от нашего дыхания, от тёплых пятен на коже, когда ладонь находила открытый участок и задерживалась там на секунду дольше. Каждый новый шаг вперёд мы могли бы остановить. Оба знали, где этот рубеж. Но ни один из нас не остановил. Не потому, что не понимали последствий. А потому, что слишком долго жили только последствиями, забыв, что вообще‑то ещё живы. Когда наконец тишину сломал звук — где‑то упала папка, не выдержав перекоса стола, — мы уже дышали в унисон. Катя прижалась лбом к моему плечу, смеясь тихо, нервно. — Тебе правда не страшно? — прошептала она. — Не за должность, не за репутацию. За себя. Я провёл рукой по её спине, медленно, почти осторожно, как по хрупкому стеклу. — Страшно, — честно. — Но мне гораздо страшнее было бы так и не рискнуть. После всего, что мы уже видели, бояться вот этого… — я чуть сжал её, — как‑то даже смешно. Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. И впервые за долгое время в её взгляде не было ни ставки, ни плана, ни проверки. Только честный, почти юношеский вопрос: «Правда можно?» Я ответил без слов. Всё, что было дальше, было не про власти, зависимости или игру. Это было про двоих людей, слишком долго живших между делами, проверками, чужими преступлениями и собственными ранами — и впервые позволивших себе сделать что‑то не «во благо расследования», а во благо собственного, очень человеческого чувства. Может быть у нас с Колей получилось до неё достучаться?