Глава6.

— Можно, я приеду? — её голос чуть заметно срывается к концу фразы. Его сердце мучительно ноет... Она спросила об этом, потому что правда хочет увидеться? Не может быть… — Можно?.. — она повторяет вопрос, и её голос срывается более заметно. От её тона и слышимого приступа слёз хочется бросить из рук чёртову верёвку и кричать до боли в горле, умолять, чтобы она приехала, чтобы он снова смог сжать её в своих объятьях, такую крошечную, такую беззащитную. Поцеловать сотни тысяч раз и ещё долго клясться, что она, только она, — его единственная привычка. Единственная зависимость… — Не нужно... — да! приезжай! помоги мне! Но действительно беззащитным был сейчас он. Она должна его спасти и защитить. От него самого. — Хорошо... — она вздыхает. Сначала сердце сжимается от понимания, что это её «хорошо» станет последним, что он услышит. Потом становится даже немного легче. И правда, хорошо… Хоть бы она всё-таки не приехала, хоть бы не услышала фальшь в его отказе, хоть бы оставила его в покое... в вечном покое... Она хочет что-то сказать, с шумом делая глубокий вдох, но он бросает трубку, швырняя телефон об стену. Он теперь ни к чему. Хотелось слушать её голос вечно. Особенно когда она смеялась. Такого смеха ни у кого больше не было, он знал это наверняка. Такой заливистый, звонкий и искренний. Так смеются дети от восторга, когда видят что-то впервые. Она всегда была настолько чистой и открытой этому миру, словно ей самой было не больше десяти. Они часто творили глупости вместе: надевали колготки на голову и бегали по всей квартире, охотясь за Пёсиком; принимали вместе ванну (обязательно, с пеной с отдушкой банана, никак иначе, в других случаях её просто было не уговорить), сидели друг напротив друга и болтали обо всём на свете, пока вода совсем не остынет. Он резко хватал её ножки и натирал пяточки, она смеялась и молила о пощаде, мучаясь от щекотки, и он, добившись своего, нежно подносил стопы к лицу и целовал мокрую кожу с банановым ароматом. В ответ она тоже хватала его ступню и прикладывала к уху, имитируя телефонную трубку. Так по-детски и искренне это было… Он включал горячую воду, чтобы она не мёрзла, но снова и снова путал стороны, и кран пускал холодную. Он паниковал и неуклюже пытался всё вернуть, а она только смеялась его забавным неудачным попыткам. А потом они долго целовались. Его горячие губы согревали даже в холодной воде. Кожа сползала по скользкой поверхности, спутанные волосы лезли в лицо и переплетались в мокром поцелуе. Она подвигалась ещё ближе, хотя казалось, что между ними не было ни миллиметра. Он заглядывал ей в глаза так чувственно, словно каждый раз был последним. Разгорячённые от влечения тела были только сосудами для их родственных душ, которые снова и снова задыхались от наслаждения друг другом. В ванной комнате совсем не было похоти или грязи. Там была любовь. Настоящая и самая искренняя. Её стоны сводили с ума, заставляли слетать с катушек, сила этой эйфории кидала до Марса и обратно. Это было полное единство тел, которое только отражало гармонию душ. Они отдавали всю свою любовь и пытались заставить друг друга прочувствовать то невероятное блаженство, которое испытывали сами. После он нежно целовал её обнажённые плечи, едва касаясь губами. Они соприкасались лбами и долго пытались отдышаться, смотря друг другу в глаза и понимая всё без слов. Как же им было хорошо… Пусть теперь её «хорошо» будет последним. Сигареты докурены, Пёсик накормлен, чайник поставлен. Все дела сделаны. Осталось одно. Последнее. Он снимает качели, прикреплённые к потолку, которые когда-то были для неё сюрпризом, исполнением странной мечты детства, и с силой закрепляет там верёвку. Его последняя песня написана, листок бумаги с на удивление ровным почерком лежит рядом на столе. Хоть бы ей передали... Или лучше не стоит? В раздумьях проходит пару минут, и он наконец просовывает голову в петлю. Утреннее солнце греет спину, напоминает о тех их бесконечных рассветах... Воспоминания выходят со слезами. Теперь нет возможности видеть. Теперь нет возможности дышать. Теперь нет его.