Мне жаль (Кэйа, Дайнслейф)

Первые несколько часов проходят в молчании. Дайнслейф просто ведёт его, даже не оборачивается — знает, что Кэйа как привязанный идёт следом. Иначе и быть не может. Они молчат, хотя сказать могли бы многое. Они могли бы злобно посмеяться над дураками из благословлённых Архонтами земель, дома которых скоро вспыхнут ярче пылающих цветков, обсудить дальнейшие планы или справиться о здоровье знакомых. Они же земляки, в конце концов. Они делят между собой страшное горе, несут на плечах неподъёмную тяжесть общей тайны, знают то, о чём никто из обычных людей предпочитал и не задумываться. Им определённо было что друг другу сказать. Но Кэйа молчит, и Дайнслейф не нарушает звенящей тишины. Ещё не время. Паёк скудный, но им не привыкать: оба воспитаны боем, один — голодом и безнадёжностью одиноких веков, другой — болезненной вспышкой прошедшей слишком быстро жизни. Спать приходится на земле, костёр совсем не греет, но даже это не становится поводом для разговора. Они отворачиваются друг от друга и молча таращатся в темноту, пока усталость не берёт своё. Кэйа уверен, что ласковое прикосновение к щеке, едва ощутимое на грани сна и яви, ему просто померещилось. Ему снится запах слежавшейся травы и перезрелого винограда.

***

Когда он просыпается, Дайнслейф уже собран. Голова болит так, будто они накануне много выпили. Незрячий глаз горит и саднит, и Кэйа аккуратно снимает повязку, чтобы не сделать ещё хуже. На пальцах остаётся кровь, и Дайнслейф присаживается рядом, чтобы посмотреть. — Недолго осталось, — сухо говорит он, осторожно проводя большим пальцем по уголку глаза, — Дней пять, не больше. Кэйа опускает веко. Первое, что сказал ему Дайнслейф с момента их встречи, звучало как приговор. Собственно, им и являлось — никакие судьи мира не могли говорить так бесстрастно и невозмутимо. Хочется выругаться. А ещё хочется вернуться домой, но дома у него нет и никогда не было. — Больно? — кажется, или в обычно отстранённом голосе мелькнула тень беспокойства? — Нет, приятно, — фыркает Кэйа и поднимается на ноги, — Ты собираешься тут корни пустить? Идём уже. Сам сказал — дней пять. — Мы успеем за два, — утешает его Дайнслейф. Кэйа кивает, протягивает руку, чтобы принять уже собранную походную сумку, и плашмя падает в костёр. *** Когда Кэйа просыпается, воздух вокруг тяжёлый и спёртый: пахнет горькими травами и потом. Несколько секунд уходит на осознание, что несёт от него — всё тело покрыто отвратительной липкой испариной, кожа на ладонях красная и неровная, испещрённая мелкими ожогами. Глаз словно пульсирует — хочется выцарапать его или вдавить в орбиту, так, чтобы брызнула влага и отступила дикая боль. — Ты проснулся, — Дайнслейф всё так же невозмутим, только чашка со сколотым краем в руках напоминает, что кто-то о Кэйе всё это время заботился. Кто-то делал ему отвары. — Что случилось? — голос каркающий и хриплый, Кэйа морщится. — Ты умер, — звучит просто и легко. — Что? — Ты умер, — терпеливо объясняет Дайнслейф, — Это нормально. Тебе предстоит умереть ещё несколько раз, чтобы полностью завершить процесс проклятья. Я просто не ожидал, что это начнётся так скоро. По моим подсчётам, у тебя были ещё как минимум сутки. — Почему не предупредил? — вопрос звучит вымученно и устало. Кэйа задаёт его для порядка, совершенно не интересуясь ответом. Какая, в сущности, разница? Уже поздно выделываться и предъявлять требования. — Не знаю. Кэйа поднимает на напряжённого Дайнслейфа удивлённый взгляд и насмешливо переспрашивает: — Не знаешь? — Ты выглядишь больным. Я подумал, что новость о предстоящих многократных смертях тебя окончательно добьёт. К тому же, повторюсь, по моим подсчётам, у нас были сутки… Кэйа срывается на хохот. Дайнслейф запинается и хмурится, недовольный проявленным неуважением. А Кэйа смеётся — закрывает глаза руками, с силой давит, будто и впрямь рассчитывает от них избавиться, перед внутренним взором мелькает чёрно-красное: рассыпавшийся по пепелищу турмалин, свежая кровь на чёрном бархате дорогого камзола. — Выгляжу больным! — повторяет он и срывается на хихиканье, — Выгляжу больным. — Успокойся, — Дайнслейф садится рядом и протягивает исходящую паром чашку, — Выпей. Это успокоит и притупит боль… Чашка летит в сторону, капли пряного отвара оседают на сухом песке, наполняя воздух густым запахом разнотравья. Дайнслейф не сразу успевает среагировать — смуглые руки смыкаются на его шее, перекрывают доступ кислороду, а синие с вкраплениями лилового глаза смотрят с такой неприкрытой ненавистью, что желание причинить боль в ответ моментально угасает. — Выгляжу больным, — шипит Кэйа, и Дайнслейф отсутствующе смотрит на него, — Я выгляжу больным. Смуглые руки, сжимающие шею, дрожат, во взгляде плещется агония умирающей души, и Дайнслейф держится из последних сил, чтобы не повторить — да, выглядит. Кэйа Альберих действительно выглядит больным. Признаться честно, он выглядит настоящим безумцем, потому что теперь в нём всё меньше и меньше от блистательного офицера Ордо Фавониус, завидного холостяка и любимчика публики, и всё больше от надежды Каэнри’ах — потерянного, одинокого, изведённого своей и чужой ненавистью мальчишки. Дайнслейф тянет руку, чтобы успокаивающе погладить по щеке, ведёт тёплыми пальцами по линии подбородка, утешающе заправляет синюю прядь волос за аккуратное ухо… хватает за смуглую шею и вбивает ощеренную физиономию в песок. Кэйа задушенно кричит, давится пылью, кашляет, и Дайнслейф заламывает ему руки, вжимая всем весом в землю. Тело под ним дрожит, но непонятно от чего — гнева или отчаяния. Дайнслейф не рискует, вплетает пальцы в волосы на затылке, задирает Кэйе голову, пару секунд смотрит в потемневшие от ярости глаза и с тяжёлым вздохом прикладывает красивое лицо о землю. — Срывать на мне злость — не лучшая идея, — устало говорит Дайнслейф, слушая, как Кэйа отплёвывается от крови и набившегося в рот песка, — Я понимаю твои чувства, но принять такое отношение не могу. Кэйа молчит и уже даже не дёргается. Заломленные за спину руки подрагивают от напряжения, запылённые синие волосы змеятся по песку, роскошная некогда одежда покрыта пятнами и разводами. — Я говорил, что ты ещё слишком маленький, — вздыхает Дайнслейф и ослабляет хватку. Кэйа заваливается на бок и подтягивает колени к животу, — Я правда старался объяснить, что ещё рано, что ты сущий ребёнок, что время здесь отличается от нашего. Я просил подождать хотя бы несколько лет. Кэйа не отвечает, а смотреть на него уже нет сил. — Мне жаль. Кэйа закрывает лицо руками и что-то шепчет. Дайнслейф смакует на языке горечь — за столетия одинокого скитания он и забыл, что значит чувствовать что-то кроме пустоты. Он повторяет снова, будто это может что-то изменить и кого-то утешить: — Мне жаль.