Глава 4. Истоки

      Шото горячим ужом вертелась на татами, нетерпеливо скашивая взгляд вбок и назад, силясь увидеть происходящее за её спиной. Она изредка закусывала губу, скрывая улыбку, но крохотный её проблеск мелькал в гетерохромных ясных глазах.       — Шо-чан, не вертись, пожалуйста, мне и так сложно, — мягко попросил Тойя, с трудом удерживая пряди белоснежно-алых волос между неуклюжих пальцев, и скорчил настолько жалобное лицо, что Шото, наверное, если бы могла его увидеть, непременно бы перестала двигаться ещё минимум на полчаса.       Однако ж детское нетерпение и любопытство пересилили желание угодить брату: Тойя со стоном наконец перевязал волосы, заплетя их в некое подобие косы. Весьма кривой и слабой, но очень красивой: красные пряди резко контрастировали с белыми, создавая чудный дуэт на плече Шото.       Тойя даже не удержался: обожжённые, очередной раз заклеенные пластырями пальцы в трогательной щекотке пробежались по задней стороне её шеи.       Шото захихикала, тут же оборачиваясь к брату и крепко обнимая его за шею, прижалась к горячей грудине. Тойя, умилённый, ошарашенный стольким вниманием, ласково обнял её в ответ, покачивая и баюкая как самое драгоценное для него во всём мире.       — Я класивая? — вдруг отстранилась и смущённо спросила Шото, раскрасневшись скулами и очаровательно отводя взгляд куда-то вниз и в сторону.       — Очень, — почему-то шёпотом и вмиг пересохшими губами ответил Тойя.       Шото ярко — до хрусталиков слёз, застывших в глазах — улыбнулась и вновь повисла на шее старшего брата.       Стоял жаркий безливневый июль, с долгими звёздными ночами и зеленеющими изумрудными кронами холмами за Мусутафу, бескрайний мир жестокой реальности на стыке с чудесными фантазиями, которые ещё имели право жить — ещё выживали, хранились, глухо толкаясь в клетку рёбер самого замечательного нии-сана.       Стоял жаркий безливневый июль, и Шото почти минуло пять лет.       — Как ты вообще додумалась броситься сломя голову на врага? — хриплый голос Айзавы даже не отдавал раздражением.       Сухостью и потаённой злостью — да, раздражением — нет. Хотя больше всего в голосе учителя Шото слышала усталость.       — Я думал на такую глупость у нас только Бакуго и был способен, а тут вон оказывается куда стоило смотреть… — продолжил выговаривать ей Айзава, вынуждая вынырнуть из омута воспоминаний. — В тихом омуте черти водятся, да?       Шото опустила голову, и любой другой на месте Айзавы решил бы, что удручённо, но они с учителем слишком хорошо считывали чужое безразличие. Айзава устало по-стариковски вздохнул, после цыкая нечто отдалённо напоминавшее "ещё и Старателю объяснять придётся". Краем уха выцепив геройское имя Отца, Шото даже не нахмурилась — настолько она оказывается была обессилена. Она случайно бросила взгляд вбок, мысленно готовясь к дальнейшему разговору с сенсеем: там за стеклом её окна Деку медленно ковылял по коридору, опираясь на шест с капельницей, которая очевидно должна была улучшать его самочувствие.       В просвете между больничной робой и шестом мелькнула оклеймённая жутким темноватым шрамом сильная рука.       Слева позади неотрывно следовал в высшей степени раздражённый Бакуго: он не смел помогать Мидории двигаться, хоть несколько раз невольно дёргался корпусом всего тела вперёд, когда Деку запинался, или приостанавливаясь, дышал особенно тяжело, и руки его сжимались в кулаки и желваки ходили на скулах.       Будто ощутив чужой взгляд, Бакуго резко повернул голову, встречаясь с ней взглядом: на миг его алые глаза чуть расширились, и на дне их мелькнуло сожаление, но затем Кац-чан нахмурился сильнее прежнего и гневно зыркнув в сторону Тодороки, тут же отвернулся. Шото не винила Бакуго — не только потому что в целом привыкла никого никогда не винить, — но и потому что понимала, что сейчас он и без вмешательств с её стороны чувствовал вину: он был единственным из них, кто не пострадал в столкновении со злодеями. И хоть он и не был виноват, он всё равно испытывал муки совести и — удивительно тихо для такого человека как Кацуки Бакуго — злился на Шото. Шото относилась к этому также понимающе: это она толкнула Бакуго с линии удара, параллельно с чем чуть не подставилась сама и случайно вырубила его.       — Ладно... — Айзава-сенсей рядом с неё почти по-старчески закряхтел, вздыхая и поднимаясь со стула. — Отдыхай и восстанавливайся.       Шото только сейчас в полной мере поняла насколько измученным мужчина выглядел: чёрные пряди волос свалялись в какое-то грязное запутанное месиво, круги под глазами стали темнее и шире, резче подчёркивая проведённые в бессоннице последние две ночи, походка — прихрамывающая, тяжёлая...       — Сенсей, — Шото успела окликнуть его в последний миг, когда Айзава уже взялся за ручку двери. — С Мидорией-куном...       — И с ним и с остальными полный порядок — пара царапин и синяков, — закончил за неё раньше, чем она сама успела бы спросить, учитель. — Надеюсь, через пару дней уже увидеть на уроках.       Слабая бледная тень улыбка тронула губы Айзавы, прежде чем он покинул больничную палату, прикрывая за собой дверь и оставляя Шото наедине с тёплым заворочавшимся внутри чувством — потому что она поняла, что сенсей хотел увидеть их на уроках только лишь, чтобы убедиться, что все они действительно в норме, — и колючим тягучим ощущением от воспоминаний о прошедшей битве...

***

      — Тодороки-чан! Мы здесь!       Сквозь толпу прорвался громкий голос, буквально звенящий солнечной улыбкой. Шото привычно пожмурила глаза — день был чересчур погодистым, — и тут же обнаружила взглядом рослые фигуры Бакуго и Деку: несмотря на шестнадцатилетний возраст они оба уже обзавелись значительным рельефом развитой мускулатуры. Белый блик дневного света скользил по металлическим наручам Мидории и загнутым деталям крупнокалиберных браслетов Бакуго. Они оба стояли менее чем в метре друг от друга, явно ожидая только её, и несмотря на многолюдный тротуар, кажется, не испытывали дискомфорта: обычно Шото и Деку приходили на место сбора первыми, чуть загодя, и опережая таким образом Бакуго и Старателя, которые являлись непосредственно к точному времени сбора минута в минуту. Однако сегодняшний день видимо был исключением…       Мидория привычно ярко улыбался, наблюдая сияющими глазами, как она пробиралась к ним сквозь поток людей, Бакуго — хмурился и морщился, изредка цыкая. Когда Шото оказалась ровно перед ними, без суеты здороваясь, Деку тут же улыбнулся ещё шире прежнего, напоминая Всемогущего на пике своей карьеры и ответно поприветствовал её, Бакуго… что ж, был Бакуго.       После похищения Шото, сражения с Ному и ещё нескольких менее крупных, но не менее неприятных неурядиц, программу временных геройских лицензий решено было свернуть: после длительных споров в академии, Юэй официально объявила, что школьники патрулировать улицы даже под надзором про-героев не будут. Каким-то левым чудом и возможно и парой взяток, конфликт был более-менее урегулирован, и Шото вместе с остальными стажёрами даже разрешено было закончить условно-сокращённую практику, и три дня до окончания недели они таскались в самых благоустроенных и безопасных районах города, тщательно изображая из себя спасителей человечества.       Бакуго откровенно бесился и гневно зыркал, что в её сторону, что в сторону Мидории: Шото умело маскировала все эмоции за безразличием, а Деку искренне радовался любой мелочи, вроде поднять малыша и усадить того на велосипед, помогая покататься и не упасть, поэтому взглядов Кач-чана в упор не замечал.       Шото не знала, стесняло ли это её друзей и сокомандников, но её факт того, что у них появилось очень много свободного времени немного… сбивал с толку. Она смущённо осознавала во время их неспешных прогулок, насколько безопасным может быть Мусутафу; если бы геройская система работала как надо, да; и насколько на самом деле безликими и… ненужными могли быть герои: они втроём могли около получаса болтать с прогуливающимися на обед офисными служащими и нередкими собачниками, могли перекинуться парой слов буквально с каждым прохожим, могли… да, это было неизбежно, но в конце концов им приходилось говорить друг с другом гораздо больше.       Шото не привыкла к такому: ей сложно было открывать рот кроме как по делу последние восемь, а то и все десять лет, и даже тогда она редко говорила что-то приятное. Бакуго, несмотря на то, что держался особняком и много цыкал на них, очевидно тоже ощущал неловкость: у него была странная неприязнь буквально ко всем, кто пытался приблизиться к нему хотя бы на шаг — он был похож на ежа, пытающегося избежать любого контакта с людьми. И Мидория теперь из-за тех особых отношений в детстве, о которых Шото слышала лишь мельком из разговоров одноклассников в академии, был единственным, кого Бакуго оставлял в поле своего внимания. Возможно так и происходило, когда кто-то, кого ты никогда ни во что не ставил, вдруг становился самым важным твоим соперником…       Шото не могла знать точно. Хоть в мгновение, когда эта мысль проскользнула в её голове, на периферии её размышлений блеснули чужие лазурные глаза.       — Тодороки-чан, — её плеча коснулись в очень деликатном жесте. — Ты в порядке?       Шото к своей чести не вздрогнула. Глаза Мидории, от волнения его переполнявшего казались ещё зеленее, чем обычно.       — Всё хорошо, Мидория-кун, — обыденным равнодушным тоном обронила она.       Три минуты назад с свойственной им подростковой неловкостью вышли на разговор о самой сокровенной теме. О влюблённостях.       И судя по пожарам, пунцовевшим на щеках Мидории, он среди них троих скрывал свои чувства хуже всех — в конце концов, Деку на то и был Деку, что был искренним и совершенно не мог скрыть своих эмоций. Что об "этих всех девчоночьих соплях" думал Бакуго, они тоже уже услышали.       Теперь видимо настала её очередь отнекиваться или же признаваться. Шото с тяжестью в груди, незаметно вздохнула.       Говорить Мидории и Бакуго не хотелось. Тем сложнее было притворяться, что всё в порядке, что "всё — как всегда": Шото попеременно глодали то удушающее чувство вины, то зудящее — тревоги.       Мидория продолжил осаждать Бакуго какими-то своими вечно участливыми репликами, и Шото немного поотстала от этой шумной, но по-своему гармоничной парочки.       Из-за своих раздумий Тодороки едва не пропустила короткую вибрацию от пришедшего сообщения на её телефоне. Дав короткий знак напарникам, Шото разблокировала смартфон, увидев сообщение с незнакомого номера.

"Переулок на 8-й через 15 мин. Соскучилась?)"

      Осознание шаровой молний прокатилось вдоль всего позвоночника, и Шото даже показалось, что волосы у неё на голове встали дыбом.       Она знала, кто отправил ей сообщение, как и знала, что не сообщит их Отцу ни слова. И то, что она сейчас соврёт своим друзьям.       — У меня… нужно уйти домой в общем, запнувшись сказала Шото, привлекая сразу два удивлённых взгляда.       Она не смогла придумать достойную причину, потому что от волнения, сдавливающего горло едва могла думать связно и сохранять бесстрастный вид. Бакуго опомнился первым, цыкнув что-то околопохожее на "ну, вали, давай", Мидория отмер вторым, тут же торопливо тряхнув изумрудными вихрами, "да, хорошо, конечно, Тодороки-чан". И Шото, распрощавшись с друзьями, спокойным шагом дошла аж до конца улицы: завернув за поворот — она ещё раз коротко глянула на сообщение и, стараясь, не привлекать внимания, направилась к указанной улице. Впрочем, долго искать нужный проулок ей не пришлось: боковым зрением она выцепила шевеление кого-то высокого в темноте.       — Ну, здравствуй, Тодороки Шото, — прошептал голос в мрачно-игривой манере, от которой Шото ощутила знакомое покалывание в позвоночнике.       Шустро оглянувшись и смерив улицу острым взглядом из-под короткой чёлки, Шото юркнула в нишу, вдыхая запах сырого асфальта и бенгальских огней. Едва её взгляд привык к царящему в проулке полумраку, как гетерохромные глаза тут же прикипели к худощавой фигуре её брата и… раскрылись шире. Шото поймала себя на несвойственной для неё мысли, что Даби в водолазке выглядел непривычно, но наверное — это точно! — на 100% горячее.       — Пройдёмся? — видимо ему первому надоело молчание: оно и понятно, Тойя никогда не был особенно терпеливым, как подумала Шото. Ей вдруг страшно захотелось его обнять, но многолетнюю тоску усмирили недавние воспоминания о похищении и их неоконченном разговоре. Стыд сжал её горло, и поэтому она произнесла другое:       — Ты не боишься, что я тебя сдам?       Даби по-доброму усмехнулся.       — Если бы хотела — уже сдала, не так ли? — он посмотрел на неё из-под ресниц, и чёрные ожоги под его глазами, сделали его взгляд более пронзительным.       Шото было нечего на это ответить: он был прав — если бы ей хотелось его поймать, она бы вызвала полицию, едва осознав от кого пришло сообщение. Ей не стоило идти за ним.       Даби оттолкнулся плечом от стены, кивком головы указывая направление. Шото бесшумно выдохнула, на миг зажмуриваясь и сжимая руки в кулаки: ей всё ещё не следовало идти за ним.       — Мелкая, ты чего встала?       Шото качнула головой, мол, ничего, и тут же поспешила за долговязой фигурой Тойи. Нагнав его в три шага, Шото невольно опустила взгляд на их едва не соприкоснувшиеся руки, но тут же выбросила мысль о них. Правда, всего на пару минут — в безлюдном переулке было можно, тем более — в этом Шото могла поклясться — Тойя знал о её мыслях.       — Мы можем взяться за руки?       Даби как-то странно на неё покосился, но ничего не возразил, молча сплетая их пальцы в замок решительным спокойным жестом. И тут она вспомнила.       У Шото не было того детства, где большой добряк-папа балует тебя маленькими сюрпризами и катает на спине как маленькую фею, потакая капризам "дочурки". Её детство было выживанием на адовых тренировках, суровыми уроками по сокрытию эмоций и хмурыми вечно-недовольными взглядами Отца. Зато у Шото был Тойя — любимый, добрый, старший брат всегда готовый побаловать свою принцессу. Пускай и совсем немного.       Но Шото многого и не было нужно. Ей достаточно было того, что к её маленьким капризам он всегда относился как к ненарушимым законам: "Тойя-нии, я хочу твой данго, а не этот!", "Тойя, покатай меня ещё на плечах!", "Тойя, надень синюю футболку!", "Нии-сан, не хочу спать. Расскажи сказку!".       Тойя с улыбкой делал для неё то, что она просила, и его красивые бирюзовые глаза всегда блестели добрым радостным огоньком для неё.       Неудивительно, что при такой самоотдаче надолго Тойи "не хватило".       Он быстро… кончился.       — Куда мы идём?       — Мы просто гуляем.       — Ты параноик. Великовозрастный. Ты не гуляешь просто так.       Даби усмехнулся, с хрипом кашлянув.       — Хорошо, я иду туда, куда меня ведёт сердце.       — Меня раздражает твоё изъяснение полуметафорами. — Шото нахмурилась.       — Это завуалированный контекст.       — Твой шифр лишён всякого смысла.       — Тебе он не нужен, чтобы меня понять.       Шото застопорилась, не зная, что ответить, но чем дальше они уходили от людных улиц вглубь узких проулков, тем больше в ней крепло и росло убеждение.       — Ты ведёшь меня… к себе?       Тойя скосил на неё долгий молчаливый взгляд, однако в этот раз Шото не собиралась проигрывать ему и глаз не опустила: они сцепились взглядами, как подростки кулаками во время драки, и теперь не отстали бы друг от друга, пока один не признал бы своего поражения и не капитулировал.       Тойя сдался первым.       — Да. Но ты можешь отказаться.       — Я пойду. — твёрдо ответила Шото. Тойя вдруг добро почти не ухмыльнулся.       — Маленькая героиня Шо-чан идёт в логово злодея в одиночку?       Небеса, дайте ей сил… потому что её старший брат-мудак видимо считал, что эти завуалированные пошлости звучат смешно.       — Я всё равно пойду. — упрямо повторила Шото.       Даби сощурился, но ничего больше не сказал. И так, они направились к нему домой.       И Шото, будучи достаточно умной девочкой, должна была понимать, что лезть в объятья к своему кровному брату-злодею было не лучшей идеей. Потому что до этого у неё хотя бы был подавитель причуды, вколотый ей, и она могла оправдать их поцелуй туманом в голове. А сейчас она не думала — просто позволила себе упасть в это пьянящее чувство: лёгкое головокружение, лёгкость, и переполняющая тело сила — словно она активировала разом обе свои причуды.       Жилище Даби оказалось маленькой однокомнатной квартирой, которая не выглядела ни обжитой, ни уютной, но Шото лишь мельком разглядела интерьер, потому как они практически сразу начали целоваться.       Этот морок упал на неё, настигая ещё на пороге, и Тойя не только не отговорил её, но и охотно ответил на её порыв, сжимая стройную подкаченную фигурку в цепких руках. Металлические скобы на его щеках приятно холодили пальцы, а на подбородке — кололи нежную кожу младшей Тодороки. Но Шото не жаловалась, неумело впечатываясь губами в чужой податливый рот: Даби на её порыв каркающе-булькающе смеялся — как старый чайник с дырочкой в боку. А когда её дрожащие пальцы коснулись сожжённой кожи под челюстью, мягко ведя по кромке чёрной водолазки, Тойя лишь на миг оторвался, заглядывая на дно сверкающе-чистых гетерохромных глаз:       — Ты не хочешь обождать?       Шото качнула головой, с трудом понимая о чём он вообще. Чего подождать? Говорить они сейчас не могут, вернее могут, но не хотят. Шото точно не хочет: целовать Тойю, прикасаться к нему, ощущать живое — на него больно смотреть — почти живое тело под руками и бьющееся в кончиках пальцев сердце куда нужнее ей сейчас.       — Тебе не нужно бояться смерти, — вдруг тихо сказал Тойя.       Он почти невесомо дотронулся до её подбородка, вынуждая посмотреть в свои глаза, но тут же отдёрнул руку: Шото ощутила шершавую твёрдость фактически уничтоженной кожи на его руке. И это не вызвало в ней отвращения.       — Я не боюсь. — она облизнула пересохшие губы, осознавая, что провоцирует его, но ей было наплевать. — И я не хочу разговаривать.       Шото понимала, что в последующие десять секунд произойдёт одно из двух: либо она расплачется впервые за столько лет, либо они продолжат целоваться.       Она не знала, что Тойя увидел на дне её глаз, но он кивнул понимающе и вновь приник к её губам, подталкивая её вглубь комнаты, пока она не упала на пружинистый матрас.       Даби притянул Шото за бёдра к краю кровати, а после опустился на колени между её разведённых ног. Высота оказалась ровно такая, что его лицо очутилось практически напротив её промежности.       — Ну кто бы мог предположить, что кровать — идеальное место для позднего ужина? — чуть хрипловатый баритон с каплей ехидства в тоне закономерно нарушил тишину спальни.       Шото поклялась, что ещё одна завуалированная пошлость и она убьёт этого засранца. Неужели так сложно контролировать свой язык?!       Однако в следующее же мгновение, Даби доказал, что контролирует свой язык он просто замечательно: Шото, успевшая приподняться на локтях, чтобы прожечь его гневным взглядом, незамедлительно откинулась обратно на простыни, захлёбываясь сбившимся дыханием. Тойя без стеснения вжался носом и ртом в её промежность, вдыхая запах, лизнул на пробу сквозь тонкую ткань спортивных хлопковых трусиков. Из штанов он уже умудрился её выпутать. Поймав её немного растерянный поплывший взгляд, Тойя послал ей кривую, но весьма соблазнительную ухмылку, прежде чем вернуться к своему занятию. Он стянул с неё трусики и Шото вдруг отчего-то сделалось очень стыдно: обычно девочки трепетно готовятся к своему первому разу и особенному мужчине в их жизни — так говорили между собой Очако и Асуи. Но Шото не готовилась: она была на патрулировании и не должна была уходить от друзей, она не должна была позволять себе целоваться со злодеем и психопатом, она не должна была идти с ним и ложиться с ним в постель…       Тойю кажется совершенно не смущал факт наличия растительности у неё внизу: единственное, что она удосужилась сделать — коротко постричь тонкие волоски…       — Белые… — хмыкнул он, и как-то по-новому посмотрел на неё из-под бровей: если бы Шото могла представить нежность Тойи, она бы назвала его взгляд нежным. Он осторожно разместил руки по обе стороны от её бёдер, почти невесомо придерживая, а в следующий миг наклонился, вынуждая её издать какой-то нелепый звук, похожий на писк.       Тойя прижался к ней ртом. Там. Внизу. Там, где её ещё никто не трогал, кроме неё самой. Где она сама себя не касалась. И Шото запунцовела одновременно от всего: от смущения, от волнения и от… стыдливого предвкушения, потому что прикосновения Тойи вызывали в ней неконтролируемую дрожь, слабость и жар, сердце колотилось, а мысли плавились утекая в какое-то незнакомое и слишком дикое, первобытное, русло… Шото могла поклясться — до прикосновения Тойи к ней, — она была фригидна. Считала себя такой, думала, что не испытывает влечения ни к мужчинам, ни к женщинам. Что вообще не желает секса.       Ей не нравилось её тело. Шото считала его инструментом для своего становления героем № 1. Не самым лучшим, не самым худшим… Но взгляд Тойи, взгляд единственного человека, изменил её. Это не было мгновенно-оглушающей истиной — Шото понадобилось минут пять, а то и все десять, чтобы понять — но осознание того, что она кем-то желанна, что она способна пробудить в ком-то вожделение, быть чьей-то слабостью, чьей-то драгоценностью... От такого кружилась голова.       Тойя стянул свою водолазку через голову, не отрывая от неё жадного открытого взгляда, и вдруг стал таким… уязвимым. Он выглядел зависимым от неё, хоть Шото и понимала, что это — обманчивый мираж.       К самой возбуждённой точке её тела прикоснулся горячий и влажный язык Даби. Вздрогнув от неожиданности, Шото с тихим присвистом выдохнула, чуть больше выгибая дугой спину. Одна рука Даби переместилась ей на живот, точно он пытался удержать её в неподвижной позиции. Круговые движения его языка посылали по телу волны мурашек, будоражащих её окутанное страстью сознание. Кожа начала покрываться испариной, а с губ всё чаще слетали тихие стоны. Тойя каждый раз задевал те нужные точки, которые требовали его внимания.       Его длинный язык оказался у влажной дырочки и шустро проник внутрь, и Шото уже без стеснения застонала… Она испуганно прикрыла рот, сама не ожидая от себя столь порочного звука, но не смогла сдержать новый всхлип, когда Тойя продолжил измываться над нею с помощью языка, чуть сильнее сжимая обнажённые бёдра и кожу на них чуть кололо и холодило его скобами.       Ощущая стягивающуюся пружину неясных, но очень приятных ощущений где-то внизу, Шото захлёбываясь словами и резкими вдохами зашептала, крепко зажмурившись:       — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, нии…       Её тело воспарило выше и ещё выше, позвоночник прогнулся, и она невольно двинула тазом навстречу ему, и именно в тот миг жаркая волна ожигающего чистого удовольствия накрыла её, вынуждая длинно удовлетворённо простонать на долгом выдохе.       Её несфокусированный взгляд встретился с нависшим над ней Даби только спустя секунд десять, и голова её была по-волшебному пуста...       Едва голос и часть мыслительного процесса возвратилась к ней, как Шото без колебаний сказала:       — Мне понравилось.       Лицо Даби озарилось лукавой чуть снисходительной ухмылкой, когда он вытер губы тыльной стороной ладони: нижняя губа, шершавая и жёсткая, всё ещё чуть блестела от её выделений.       — Я хочу… — Шото запнулась на миг, но решилась: — … тебя.       Брови Даби на миг взлетели, затем он нахмурился, но видимо заметив её заинтригованный взгляд, поглядывающий на выпиравший сквозь джинсы бугор, оказался с ней солидарен.       Он расстегнул пряжку под бдительным взглядом Шото и чуть приспустил джинсы: вставший член почти "выпрыгнул" из тесного плена ткани, и Тойя с облегчением вздохнул. Шото с интересом и смущением оглядела его возбуждённую плоть, понимая, что вообще впервые в своей жизни видит обнажённого мужчину. С молчаливого согласия Тойи, она не слишком аккуратно опустилась на колени между его ног, становясь в то самое положение, в котором недавно был он. Зная, что она хочет сделать, но не зная конкретно каким образом, Шото решила действовать по наитию: она коротко лизнула красноватую набухшую головку — влажную и солоноватую — раскрытая щёлочка манила коснуться её двоекратно. Шото не стала отказывать себе в своих желаниях, особенно когда услышала низкий протяжный стон Тойи и уловила дрожь, прокатившуюся по сильному изуродованному ожогами телу. Её пальцы сами собой обхватили крупный крепкий ствол, изучая вздувшиеся венки: она с любопытством провела вверх-вниз, анализируя его реакцию. Красноречиво мигнувшие лазурным пламенем глаза подсказывали ответ. И Шото плавно вобрала в рот столько стоячей плоти, сколько смогла: быстро подавившись отпрянула, вознаграждённая обрывистым стоном и ругательством, слетевшим с губ её брата. Шото повторила свой эксперимент вновь, стараясь заглотить побольше — успех был немногим больше, но тут уже Тойя решил ей "помочь": подушечки его пальцев, обожжённые и стёртые — больше похожие на наждачку, чем на человеческую кожу, — были совсем не предназначены для прикосновений, но, когда Тойя по-хозяйски сгрёб короткие пряди на её затылке, когда низко застонал, в груди у Шото всё облилось волной жгучего жара.       Её тело теперь было инструментом для удовлетворения его. Он толкался навстречу ей, стараясь всё же сдерживать себя. В какой-то миг Шото потерялась за мутной систематикой облизать, подавить рвотный рефлекс, взять глубже и мыслью, что она доведёт Тойю до того же удовольствия, что испытала она сама. Однако стоило ей подумать об этом, как Даби словно почувствовал её намерение и рука, до того стискивавшая короткие красно-белые пряди на её затылке исчезла. Шото отодвинулась от тяжело-дышащего брата, оставаясь на коленях между его широко-раздвинутыми ногами — зрелище беспредельно-греховное. Аквамариновые глаза будто стремились выжечь Шото на сетчатке его глаз: её образ, такой "неидеальный", порочный…       Шото шустро облизала натруженные покрасневшие губы, и взгляд Тойи автоматически перетёк к ним, приплавляясь. Их молчаливый диалог и осматривание тел и лиц друг друга затянулся на полминуты, которые показались ей вечными, пока Тойя наконец глухо что-то не булькнул, протягивая ей раскрытую ладонь: бирюзовые глаза смотрели непроницаемо из-под полуприкрытых век. Шото покорно схватилась за поданную руку, с неудовольствием замечая насколько "раскочегарилось" тело её брата: сухая кожа Тойи была почти обжигающе горячей. Простыни, укрывавшие футон, на который она опустилась уже обнажённой, был по сравнению с ними ледяной колыбелью.       Тойя снял с себя джинсы, и Шото возблагодарила небеса за то, что они не включили свет: в полумраке комнаты её щёки и так, скорее всего были пунцовыми.       Жёсткие пальцы удивительно осторожно коснулись её бедра: Шото вздрогнула и Даби замер меж её раздвинутых согнутых в колеях ног, внимательно оглядывая её лицо.       — Ты всё ещё можешь уйти, — лукавая улыбка Даби и тень маленького огонька веселья в его глазах, заставили Шото фыркнуть и всё же закатить глаза: ну, да, прямо сейчас встанет и одевшись, пожелает ему хорошего денёчка и удачных (неудачных) злодейств, покинув его скромную обитель.       — Давай уже, — непоколебимо ответила она, глядя горящими гетерохромными глазами на него.       Даби кивнул, вновь протягивая ей руку: Шото недоумённо вскинула брови, медленно вкладывая свою ладонь в чужие практически ороговевшие как ракушки пальцы.       — Будет больно, — теперь уже была очередь Даби закатывать глаза. — Но так ты хотя бы будешь знать, что я тебя держу.       Шото с вновь судорожно забившимся сердцем кивнула, переводя взгляд на их сплетённые в замок пальцы у своего уха, а потом посмотрела в лазурные глаза своего старшего брата: Даби раздвинул её ноги, навалился всем весом громады долговязого пышущего жаром тела, навис, упершись в кровать ногами и ощутимо надавил на её руку, прижимая её к постели. Вторая ладонь Шото сама собой потянулась к щеке: пальцы заскользили по скобам, прежде чем Тойя ласково хмыкнул, невесомо целуя её. Он чуть приподнялся, всё ещё глядя ей в глаза и быстро вошёл.       Шото чуть не задохнулась от резкой боли, пронзившей низ живота: в уголках глаз выступили слёзы, она едва не прикусила собственный язык и шумно задышала сквозь стиснутые зубы. Она зажмурилась до боли перед глазами и белых мушек под веками, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что терзала нижнюю часть её тела. Казалось, если Даби войдёт чуть глубже то просто порвёт её. Но он не двигался, замерев неподвижной фигурой и позволяя Шото перетерпеть её мучения: Шото ощутила горячую влагу на бёдрах, каждый миллиметр может не такого уж толстого, но длинного крепкого члена внутри, который растягивал её стенки безобразно больно, сильно, но с уколом чего-то приятного... где-то в её голове.       — Ты мне так рёбра сломаешь, принцесса, — прохрипел голос Тойи над нею.       Шото вздрогнула, резко распахнув глаза: лицо Тойи было нахмуренным и сосредоточенным, он всё ещё удерживал себя на весу, не смея навалиться на неё и мышцы под изуродованной фиолетово-чёрной кожей на его руках вздыбились. Оказывается, когда он толкнулся она сжала коленями его бока, и сильные ноги теперь чуть подрагивали, кажется, принося её брату ощутимый дискомфорт. Он едва сумел пошевелить пальцами в стальной хватке её руки.       — П-Прости... — неловко выдохнула Шото, мысленно стараясь собраться с силами и разжать дрожащие не слушающиеся её ноги.       — Это нужно перетерпеть, — Даби продолжил пристально изучать каждый миллиметр её жалобного, излучающегося необычно много эмоций и боли лица, неожиданно посерьёзнев больше прежнего: — Я хочу вытереть твои слёзы, но не хочу оставить тебе ещё один шрам, Шо-чан.       Шото шмыгнула носом, решительно распахивая глаза и торопливо стёрла свободной рукой брызнувшие на щёки капли солёной влаги.       — Давай, — твёрдо заявила она, глядя на него с храбростью и отчаянием. Тойя коснулся её носа своим, делясь жаром тела; она дрожала; и прошептал мягче чем умел:       — Второй раз не будет так больно.       Шото кивнула, явно обрадованная этим обещанием, а затем... не смогла скрыть облегчённого вдоха, когда член Тойи покинул её, позволяя сделать небольшую передышку. Впрочем, затем Даби вновь наполнил её слитным длинным толчком — в меру плавным и в меру резким, чтобы не продлевать её мучительные ощущения. Шото поморщилась, закусила губы, но поймав выражение вновь немного поплывших от страсти и нежности лазурных глаз, что находились в считанных сантиметрах от её лица, постаралась больше фокусироваться на чужом удовольствии. После десятка два однообразных фрикций, Шото уже не чувствовала боли: кровь и природная смазка чуть смягчили проникновение, и теперь её промежность лишь слегка саднила из-за толчков Тойи. В какой-то момент добавилась и приятная пульсация, но затем лицо Даби исказилось мукой удовольствия, он низко простонал и начал двигаться рывками, быстро и почти ожесточённо. Его потные пальцы скользили в хватке её руки, и Шото принимая его обрывистые поцелуи между толчками, провела прохладными кончиками пальцев по выгнутой напряжённой спине. Его руки, упирающиеся в матрас по обе стороны от её головы, напряглись и сам он весь как-то сжался, прежде чем ещё раз простонать ей в рот и резко покинуть её тело: на живот Шото брызнули горячие густые капли. Тойя схватился за член, резко садясь, и всё ещё тяжело и тихо что-то рыча или шепча, провёл сжатым кулаком по опадающему стволу, будто выдавливая остатки спермы.       Спустя пару мгновений их глаза нашли друг друга, возвращаясь к безмолвному диалогу, и Тойя медленно склонившись к ней, уже приставшей на локтях на сбитых простынях мягко приблизился к её лицу целуя в уголок губ и — Шото едва успела закрыть глаз — её веко, украшенное страшным ожогом...       После они приняли душ, поели и даже выпили чаю в спокойной, наполненной раздумьями, достаточно уютной тишине.       Когда всё закончилось, Тойя проводил её до переулка, где они встретились, и Шото просто ушла, не обернувшись ни разу к своей чести.       А потом случилась ещё одна стычка с Лигой, и тут уже никому было не до смеха.

***

      Прошло минут пятнадцать после того, как ушёл учитель Айзава, когда под окном её палаты послышалось негромкое похрустывание щебёнки, и кто-то тихо затянул какую-то старую занудную песню. Тодороки вслушалась невольно, даже различая слова: — Меня бросили... прошлой осенью, И зимой потом меня бросили. — И весной одной... в високосный год Бросили меня... а не наоборот.       И ей захотелось ударить ладонью себе по лбу: нет, правда, ну какого чёрта? Он серьёзно, что ли?       Шото никогда не призналась бы даже самой себе, что хриплый словно надтреснутый голос Тойи кажется ей самым сексуальным и в то же время трогательным — потому что трогает струны её грудины — голосом в мире.       Даби, напевающий заунывную сопливую песню про любовь с сигаретой и горькими протяжными нотками — будто пеплом присыпающими мелодию — отчаянно напоминал ей ковбоя — такого одинокого рейнджера из американских спагетти-вестернов шестидесятых-семидесятых годов прошлого века. Даром что выглядел Даби как рокер девяностых или ранних нулевых: чёрный громоздкий кожаный плащ, крупные опасные берцы, пирсинг и тёмные ожоги на лице — даже те были похожи на подводку или грим, визуально подчёркивая лазурь красивых глаз.       Притворно тяжко покряхтывая, Даби неторопливо спустился с подоконника, придерживая корпус тела руками навалившись на раму: чёрные берцы глухо стукнули, когда Даби оказался в её палате, закрывая за собой окно и демонстративно оставляя отпечаток грубого ботинка на белом больничном подоконнике.       — У медсестёр будут вопросы. — безразлично заметила Шото, не приоткрыв глаз и не повернув головы в его сторону.       Со стороны Даби послышался тихий смешок.       — Скажешь, птичка прилетала.       — С сорок-шестым размером лап? И не выпускающая из клюва сигареты?       Даби шутку оценил, уже полноценно хохотнув; кажется, Шото приятно удивила его, сумев понять иронию и использовать её.       — Что поделать, что поделать?.. — матрас рядом с нею прогнулся под тяжестью чужого долговязого тела. — И у птичек в этом городе бывают вредные привычки.       Его мрачное заключение Шото совсем не понравилось, и она нахмурилась.       — Они были длинными. Раньше.       Шото открыла глаза, повернула голову: Даби задумчиво перебирал пряди, почти невесомо касаясь коротко-остриженных кончиков её волос. Пахнуло дымом костров и терпкого можжевельника: она заметила, что чёрный плащ был помят, а в двух местах даже имелись рваные дыры. Переведя взгляд на его отстранённое лицо, Шото также учла растрёпанность волос Даби, неровно топорщащихся в разные стороны наподобие игл выдуманного Сонника, и чернеющее пятно на щеке.       В голове Шото невольно всплыл осколок её воспоминания об их сражении: о том, как Бакуго лихо отскочил и извернулся, избегая атаки Спиннера, оскалился, притормозив на миг. Отблеск огня отразился на его бронированных наручах и начищенных ботинках…       Отблеск огня? Но она не использовала огонь.       Шото обернулась ровно в нужный момент, чтобы заметить злодея в чёрном плаще, который буквально вырос из тени в нескольких десятках метров за спиной Кач-чана. Шото поймала взгляд бирюзовых глаз и, сразу верно его трактовав, рванула с места. Она всё равно катастрофически не успела: Даби оказался удивительно проворен для лайт-версии Фредди Крюггера и сбил Бакуго с ног чуть ранее, чем она влетела в их противостояние. Тойя успел коснуться её обнажившегося запястья — кожу в том месте, будто царапнула наждачная бумага, но ожога не последовало, и Шото не задержавшись ни на миг и не раздумывая рванула тяжёлое тело Бакуго в сторону.       Отлетели они вдвоём, не преследуемые никем и — что было удивительно — ничем… Тойя в настоящем поймав её задумчивый почти благодарный взгляд, тяжело выдохнул, покачав головой.       — Не обнадёживай себя зря, Шото. — аквамариновые радужки предупреждающе мигнули. — Я оставил ему жизнь постольку-поскольку. Шигараки не спустит мне этого во второй раз. Так что в следующий раз, когда малец вздумает сунутся под руку — будет полыхать как рождественская ёлка.       — Если сунется. — поправила она брата.       Даби хмыкнул и посмотрел на неё таким взглядом, которым её брат обычно выражал гордость и одобрение. Тойя таким взглядом хвалил её. И в это раз ей не стало больно — внутри напротив потеплело что-то, кроткое и маленькое, находящееся за сердцем у крепких костей позвоночника. Шото медленно и осторожно протянула руку к его лицу; она всерьёз на несколько мгновений опасалась, что он её ударит. Но Даби не двигался с места, только смотрел ей в лицо — пристально, голодно, изматывающе...       Прохладные искорки снежинок закружились вокруг кончиков её пальцев, холодя свежий порез на измученной сожжённой коже его щеки: там, где одна из скоб вылезла из плоти, будучи погнутой и деформированной, запеклась почти чёрным жутковатым пузырём кровь.       — Я соскучился, — так тихо, что почти неслышно проскрипел Даби сожжёнными прокуренными связками и фривольно ухмыльнулся; лишь в бирюзовых глазах мелькнула почти что убийственная нежность. — По своему холодку.       Шото поняла его; где-то в глубине души она и сама чувствовала эту тонкую связь: когда её лёд тянулся к его телу, а его смертоносный огонь усмирял своё дыхание при её приближении, ей иной раз мыслилось, что обжигающий мороз Матери должен принадлежать на самом деле Тойе. Тогда, то аквамариновое полымя ада, рождённое от Отца, заточённое, замурованное в его теле — Её?       Шото могла поклясться, что первые владельцы Льда и Пламени были родственниками. Конечно, ей бы никто не дал ни времени, ни полномочий порыться в старых архивах и порассматривать семейные древа; хотя там мало что сохранилось; однако Шото готова была поспорить аж на три холодных собы — а то и на правую руку — что она бы нашла бы подтверждение своей догадки. Вполне возможно они даже были братом и сестрой, как она с Тойей. И совершенно неважно, кто из них обладал льдом, а кто — пламенем. Возможно они оба были и тем и другим…       Мысль о том, что Тойю просто тянуло к утраченной ещё до рождения причуде, неожиданно больно резанула по сердцу. Шото знала, что это — всё происходящее между ними — очень плохо, она рефлексировала, боялась, но… она всё равно тянулась к Тойе, а он, в свою очередь, тянулся к ней.       От старых привычек трудно избавиться: они въедаются в кожу, врастают, вселяются. Их нельзя смыть, нельзя выбросить, нельзя… а можно ли выжечь? Шото приходит к выводу, что можно их, разве что, содрать вместе с плотью.       — Ты должен прекратить… — отсутствующим голосом сказала Шото, убирая ладони от его лица. — Наш Отец теперь совсем другой человек… он старается всё исправить…       — Я смотрел в твои глаза. — взгляд Даби застыл на её зрачках не двигаясь, пронизывая лазурным бликом закатного костра. — Тогда… и раньше. И ещё раньше. — он с горечью, почти по-доброму усмехнулся, и эхом, едва слышным упали его последние слова: — Я всегда смотрел.       Шото нахмурилась, задержав дыхание из-за прорезавшейся боли в груди: она хотела бы спорить, но лишь сжала кулаки, не имея ни слова в защиту, ни капли силы для отстаивания своих оправданий.       — И я видел голод в твоих глазах. — продолжил тем временем безжалостно Даби. — Твою жажду мести. И не только её, Шо-чан. — знала бы она насколько по-домашнему беззащитной и прекрасной выглядела она в его глазах, растрёпанная после сна в больничной тонкой робе, сквозь которую виднелись округлости девичьей небольшой груди, насколько влажными и большими казались, как никогда яркие гетерохромные колодцы; он готов был прыгнуть и утонуть по собственной воле. — Я видел эти обиду, ненависть, мучительную боль от осознания несправедливости, бессилие… — он перечислял все эти чувства, одно за другим, замечая, как с каждым его словом её душа облегчается: будто он снимал с неё этот многолетний груз, носимый в тяжком одиночестве и делил на двоих.       Шото всё ещё было тяжело, но уже значительно легче чем раньше. Появление некогда погибшего, а ныне воскресшего старшего брата, вдруг ставшего злодеем, обещало в скором времени только усложнить её жизнь, но сейчас Тодороки наслаждалась той крохотной небольшой передышкой, что дарила ей Судьба. Она вообще не умела жить для себя, но внезапно — иронично, что с появлением Тойи — ей так захотелось урвать себе хоть несколько дней… счастья.       — Я видел, потому что я знаю куда смотреть и как глубоко нужно смотреть, потому что я чувствовал тоже. — её сердце забилось тяжело, ударяясь гулко о диафрагму, судорожно набухая и сцеживая приливавшую в безмерном количестве кровь. — Я это знаю.       Шото стиснула зубы так сильно, что челюсти свело от боли, но собрала в себе скупые остатки упрямства и силы. Потому что герои всегда борются до конца.       — Месть — не выход.       — Разве? — бровь Даби изогнулась, выдавая насыщенную иронию, мол, какая банальность. — Потому что твой друг Мидория так сказал? — вдруг вкрадчиво спросил её старший брат, с ехидством, знающе, прищуривая лазурные глаза. — Или потому что герои не убивают?       "Ложь". "Ложь". "Ложь".       В затылке у Шото немилосердно запульсировала боль.       — Или потому что у героев есть бумажка, дающая им право отнять чужую жизнь? — продолжил Даби, по-птичьи склонив голову.       — Ты знаешь, что это не так. — Шото скривилась, как будто только что проглотила кислый лимон.       Даби покачал голову, запрокидывая голову и ненадолго уставился в потолок.       — Ты обманываешь саму себя. — наконец негромко сказал он. — Мой путь — единственный.       — Не оправдывай себя этим. Да, наш отец был… — Шото оборвала себя на полуслове, не готовая вновь падать в чан с обжигающей лавой многолетней ненависти; она поджала губы исправляясь. — Он был плохим отцом…       — Не постарался, — Даби послал ей глумливую ухмылку, но она не отразилась в по-животному блеснувших жаждой отмщения глазах.       — Он не был хорошим родителем. — Шото воспользовалась передышкой, стараясь говорить спокойно и уверенно, однако зрачки её, будто приплавились к чужим жгучим радужкам. — Он был отвратителен. Но выбор стать злодеем принадлежит тебе. Не оправдывай свои решения чужими поступками: они могли повлиять на тебя, но в конце концов…       — Это Мидория тебе сказал? — резко перебил её Даби.       — … ты принимал... — Шото запнулась на середине фразы, распахнутыми глазами уставившись на него. — Что? — почти оскорблённо выдохнула она, вцепляясь пальцами в одеяло.       — Это несомненно интересная позиция. — спокойно сформулировал Даби. — Я хотел уточнить твои ли слова я сейчас слушаю, Шо-чан, или постарался твой брокколи-дружок, вбивая их в твою прелестную головку?       Когда Тойя становился таким по-настоящему серьёзным, переставая корчить из себя паяца, когда начинал честно отвечать на вопросы, на ответах к которым раньше увиливал, Шото становилось не по себе.       — Ты не подумай: ты умная девочка, и я в тебе не сомневаюсь…       — Мидория тут не при чём. — не успев отконтролировать буркнула Шото таким тоном, что Тойя сразу понял, что именно Мидория тут «при чём».       — Любопытно… — он вновь пустил на лицо эту свою едкую понимающую улыбочку. — Я в целом не хотел сказать что-то обидное…       — Да. — теперь уже была очередь Шото его перебить. — Это у тебя выходит неосознанно.       Тойя пожал плечами с равнодушием, которого Шото сейчас найти в себе не могла.       — Возможно. — согласился он бесцветно. — Но я хотел лишь вернуть тебе колкость: не оправдывай себя.       Шото непонимающе нахмурилась, с претензией посмотрев на брата. Тойя посмаковал её взгляд — и лишь спустя долгие секунд пятнадцать всё-таки рассмеялся.       — Твой взгляд бесценен. — сделал он ненужный смущающий комплимент. —Даже жаль, что ты сразу не поняла. Не надо оправдывать своё желание отказаться от мести благородным мотивом.       — Я не… — открыла было рот Шото, но резко оборвала саму себя, лишь приметив взгляд Даби.       Такой взгляд нельзя было ни описать, ни объяснить — Шото только надеялась, что правильно его интерпретировала. Шото могла лгать кому-угодно, и она лгала, прячась за ширмой равнодушия, отрицания, обиды и возмездия. Но… Тойе лгать не было смысла. Ему и только ему она могла сказать всю правду, не боясь быть непонятой, осуждённой или непринятой, потому что в любом из случаев благодаря Тойе она становилась выслушанной.       — Я поняла, что месть может быть слишком разрушающим чувством. — тщательно взвесив собственные слова в голове, она, прервав терпеливое молчание честно призналась ему.       Тойя на удивление отреагировал очень скудно: хоть во взгляде его и мелькнула какая-то слишком быстрая эмоция.       — Это тяжёлый путь. — постановил он, согласившись с какой-то частью её суждения.       Шото это не понравилось.       — Ты получишь меньше, чем заплатишь. — вновь попыталась она, но уже более уверенно, более дерзко. — Цена слишком высока.       Лазурные усталые глаза, чуть поблёкли, будто затягиваясь маревом воспоминаний и обмывая её вытянувшуюся встрепенувшуюся фигуру, напряжённую готовой разорваться пружиной, тёплыми волнами стремительно набегающего прилива.       — Ты, верно, не совсем поняла для чего существует месть. — её брат едва слышно горько усмехнулся. — Месть — это не про выгоду.       — Но и не про справедливость. — упрямо возразила она, хмурясь.       — Отнюдь. — несогласно полукачнул головой Даби. — За некоторые грехи должно воздаться.       — Это расплата. — будто в обвинение заявила Шото.       — Содеянное зло не должно оставаться безнаказанным. — парировал Тойя.       На каждую её реплику у него находился достойный ответ, и выходило так, словно их словесная дуэль не приводила ни к чему стоящему. Единственное, что Шото ощущала достаточно остро: своё нарастающее раздражение и бесконечный пофигизм Даби, очевидно базировавшийся на его "всезнании". И пока она окончательно не вышла из себя Шото решила, что попытается ещё раз вытянуть из брата нечто, хоть отдалённо напоминающее нормального человека:       — Почему? Ты ведь делаешь это не для других, а для себя?!!       Даби едко усмехнулся и приподнял бровь, сцепляя обгорелые пальцы между чуть раздвинутых коленей.       — Человеческий эгоизм неискореним по природе, Шото: ты хочешь быть героем для себя? — Шото совсем забыла, что они оба не были нормальными людьми. — Или это взращённые отцом и матерью проблемы и комплексы требуют решения через спасения чужих жизней? Если ты спасёшь того случайного прохожего, твоя мать, приходящая к тебе во сне по ночам и заставляющая вскакивать в холодном поту, перестанет выплёскивать кипяток из чайника в твоё лицо?       Шото это не нравилось: её аргументы были верными, были правильными, но… в устах Даби они гнулись, принимали иную форму, и в конце концов выворачивались наизнанку, оборачиваясь против неё. Шото чувствовала, как впервые за много лет, та самая рана, которую она весь последний год, кажется, старательно залечивала, вновь открывалась от каждого слова Тойи и ныла-ныла-ныла…       — Ты не думала об этом, как о некой временной петле? — Тойя улыбнулся почти мягко; почти не пытаясь её уничтожить. — Ты рефлексируешь о том, что нанесла психологическую травму маме, пока она рефлексирует в больничке о том, что нанесла травмы тебе, и вы обе в то же время обвиняете во всём отца? Всё ещё считаешь, что ситуацию можно спустить на тормозах? Забыть и вычеркнуть из семейного портфолио? Тогда можешь добавить к этому сформировавшую нелюдимость Нацуо, который стал затворником и теперь не доверяет людям, и гиперопеку Фуюми, которая скорее станет кошатницей, чем обзаведётся парнем… — Даби кашлянул, давясь слюной и заканчивая мысль. — Ну, если своих проблем мало.       Мидория в её голове в отчаянии протянул руку, бесконтрольно зашептал что-то, и её одноклассники за его спиной стояли и смотрели, и взгляды их были направлены только на Шото, и они умоляли её идти к свету, идти к ним, но…       Шото ощущала, как глубокая беспросветная тьма, которая росла в ней многие годы, уже затягивала её своими щупальцами не позволяя сделать ни шагу. Губы Мидории перестали шевелиться, и он с потерянным сокрушённым видом медленно отвернулся от неё. Отвернулись и другие…       Горячая жилистая ладонь с непривычки резко и неосторожно — для них обоих возможно — опустилась на плечо Шото, чуть стиснув пальцами. Будто пытаясь вырвать её из омута памяти и кататонии слишком внезапно разыгравшихся многочисленных чувств. Шото вскинула голову, распахнутыми глазами слепо отслеживая эмоции на лице брата, но Тойя уже сменил безжалостную язвительность и боль на хрупкое шаткое подобие мира.       — Я не хотел доводить до такого, Шо-чан. — бархатным шёпотом, обнажающим его теперь уже совсем скупую почти не существующую мягкость. — Я просто хочу, чтобы ты не оправдывала себя, когда я в следующий раз сделаю так.       Тойя привстал, потянувшись к ней, и поцеловал её.       Коснулся губами лба в почти целомудренном порыве. Совсем не тот поцелуй, который она ожидала. И оттого ещё более ошарашивающий.       — Ладно, у тебя скоро обход, да и мне пора. До скорого.       Наскоро отстранившись и нелепо попытавшись поправить смятое больничное покрывало, Тойя важно прошествовал к окну, вновь распахивая ставни и кряхтя, как старый-престарый дед, забрался на подоконник. «Ну, и мне баиньки пора» — было последним, что услышала Шото, да и то, она решила, что ей послышалось его ворчание. С трудом приподнявшись и закрыв окно, она вернулась в постель и легла на подушку, прикрывая глаза и силясь уснуть.       Шото знала, что её аргументы были верными. И Шото тоже не оправдывала себя. Она собиралась снова встретиться с Даби, со своим старшим погибшим братом Тойей, с самым расчётливым психопатом в мире, убийцей и преступником А-класса, которого разыскивала вся геройская Япония. И Шото собиралась его поцеловать. И не только.       И она знала, что винить в собственных решениях она будет только себя. Потому что Шото была умной девочкой и понимала, что — рано или поздно, но неизбежно — ей придётся нести ответственность за них и принимать последствия.