Глава 11

***

октябрь, Тоскана

Звук колоколов разливается над крошечным городом Лукка в центре Тосканы, приветствуя красивых молодожёнов. Рис, лепестки роз. Английско-итальянская речь, пожелания счастья (неразборчиво). Сначала, когда Ирэн выбирает время и место, цветы и угощения, туфли и платье, знакомится с фотографом, визажистом и священником, думает, что её спасёт собственное ироничное отношение к мероприятию. Потом — любовь к архитектуре, когда она видит собор Сан-Мишель (строгий и непопулярный для свадеб, нарочно выбранный из всех в мире воздушных и светлых зданий). Потом, она видит своё подвенечное платье, неприлично дорогое, достойное королевы, сшитое на заказ, с сотней пуговиц а-ля Грейс Келли; чувствует прохладу, которую разливает шёлк по её телу, ей становится приятно. Она примеряет вуаль и старается думать только о прекрасных девушках, которые вышивали эту вуаль для неё одной. Думает, что её спасёт красота этих вещей и любовь к своей исключительности. Когда в её рёбра впивается корсет, созданный по эскизам XIX века, она думает о своей тонкой талии, обо всех женщинах, которых на протяжении столетий затягивали в такие же корсеты. Она думает, почему его выбрала. Думает о своей силе, о своей броне, о стальных косточках, которые впиваются во всё живое, что осталось. Когда ей вручают букет и делают первые фотографии, она думает, что это будет красивое фото. Потом она думает про любовь к шампанскому, когда ноунейм-подружка-невесты что-то ей говорит, протягивает бокал «для храбрости» и смеётся. Теплота разливается по кончикам пальцев, когда она видит себя в зеркале, с гладкими тёмными локонами, влажными глазами и неизменно алыми губами перед встречей жениха у алтаря. Она безупречна. И надеется, что таким образом не изменяет себе. Это всё еще она. По правилам, к алтарю её должен подвести отец. Её ведёт мужчина, чьего имени она не помнит. Она видит отблеск свечей, серые стены, бесконечный полоток, и тогда ей впервые становится не по себе. Как же страшно тут стоять в какой-то бесконечности и серости этих сводчатых бесконечно-вечных потолков, когда тебя никто ни там, ни тут не ждёт. Сейчас, когда она произносит какую-то там клятву (найденную в интернете пару дней назад), смотрящая в чьи-то бесцветные глаза — Годфри? — она ничего чувствует, только оцепенение. «И в горе, и в радости…» В памяти она видит чьи-то другие внимательные глаза у себя в голове и не собирается додумывать эту мысль. Точка. И когда молодожёнов на выходе из собора обсыпают рисом и лепестками роз, она понимает, что её теперь ничего не спасёт. Она набросила на себя новый покров и за ним не чувствует ничего, кроме паники. Надо было выбирать Лас-Вегас, Элвиса, платье из синтетики и дешевые туфли. Она мысленно ругает себя за то, что позволила себе эту европейскую романтику и растянула так надолго. Ради чего? Проверить саму себя, как далеко может зайти, и только. И, серьёзно, сейчас она перешла какой-то чудовищный Рубикон, бросила последний жребий и всё, вот оно. Дальше спасает только шампанское. Еще несколько шагов… Ирэн танцует, улыбается подружкам невесты, кидает букет, делает вид, что растрогана, берет жениха за руку, целует в висок, что-то произносит на итальянском, позирует для фото и смеётся. Кто-то восклицает: «Какая красивая пара!» На Тоскану опускается ароматная трепетная ночь. Церемонии позади, Ирэн, подхватывая шлейф своего узкого платья, скрывается в одной из галерей какого-то там века, в замке, где они остановились, и мысленно себя спрашивает: «Что изменилось?» Внутренне она знает ответ, но сейчас даже себе не может ответить. Расчётливая. Она и раньше жонглировала эмоциями, судьбами мужчин и женщин. Холодная. Смеялась им в лицо. Жестокая. Сталкивала в бездну, не особо заботилась об итогах. Бросала в агонии. Они все были такими скучными, жалкими и пустыми. Она разрушила ни одну семью. Ну и что? Возможно, кто-то даже умер от любви к ней. Она не знает. Что поменялось сейчас? Она воскрешает в памяти голубые инопланетные глаза. Горько усмехается. Закусывает губу, потому что в этом корсете, оказывается, совершенно невозможно дышать: она с самого начала знает ответ на этот вопрос и знает, что делает, прежде всего, себе больно. Проверяет своё сердце на прочность. И вспоминает эти глаза. И образ. Мысленно произносит все клятвы. И понимает, что с ним было бы неважно — без клятв ли, без часовен, без Италии и платья, в Лас-Вегасе или в пустыне, с ним — все эти клятвы не имеют значения. Возможно, раньше, до него, но не теперь. Не после. Они проросли уже давно в плоти и крови, в сознаниях друг друга. Они вызревали годами в десятках неотвеченных смс, редких встречах, общей жизни-смерти, погонях, сверках алиби, паролей, взглядах, прикосновениях, общем дыхании. И когда она чётко осознаёт, что всё это новыми пустыми клятвами не перекрывается, что-то тяжёлое уходит. Грусть остаётся, но становится спокойнее. Она выдыхает и видит Годфри в другом конце галереи. Она ничего не говорит, просто подходит к нему. Ниже на несколько дюймов, смеряет мужчину взглядом, говорящим: «Я выше тебя». Она исключает нежность из этого взгляда. Она убирает эмоции. Она притягивает его к себе и целует. Да будет так. Галерея отзывается звонкими шагами её шпилек. *** Она приходит туда, где должен быть номер для молодожёнов, но сегодня это номер для неё одной. Они договорились. Здесь горят свечи, пахнет церковным воском и розами. Шампанское отзывается гулкой пустотой в голове. Ирэн смеётся внутренне: можно включить Спотифай и, устроившись с бокалом, слушать всю ночь глупые песни о любви. Пусть думают, что это развлекается грустная подружка невесты. А можно было бы призраком бродить по коридорам в белом платье. Она бы представляла все события, которые видели эти каменные стены… Если бы кому-то было интересно, она многое могла бы рассказать об архитектуре какого-то там века, но невеста уже пьяна и будет спать. Поэтому она устраивается среди подушек на большой кровати как была, в одежде, проваливается в сон с принцессами, рыцарями и драконами с голубыми глазами. *** Она просыпается от того, что на неё смотрят. Не сказать, что ей очень хорошо или крепко спалось, но просыпается она именно от этого: от взгляда и чувства тревоги. Чёрный взгляд, который встречает её возле двери. Она жалеет, что невесты не носят электрошокер. — Ирэн, — её имя осыпается лепестками роз и рисом на ступеньках. Он подходит ближе. Она чувствует его руки, его лицо близко. Так рядом, слишком близко. — Год... фри, — она пробует использовать свой рабочий голос, думает обо всех приёмах, которые она может применить против, но голос ощущается слабо. Сила будто исчезла, растворившись в его безумном взгляде. Впервые за долгое время она чувствует себя очень слабой, даже какой-то бесплотной. Это похоже на сон. Она просто смотрит на него. Её парализует. В её случае бездействие — вызов. «Вот она, твоя, бери». Он отдёргивает юбку, целует её скулы и губы, опускается ниже. Корсет не даёт вдохнуть. Она знает, как вести себя, когда тебя душат, она знает, как дышать, когда в рёбра впиваются косточки, она только не знает, как справиться со всем вместе и именно сейчас: с оцепенением, которое её охватывает, и с паникой, которая с этим связана. Она никогда не паникует. Ощущает чужие пальцы у себя на бёдрах и глубоко — как может — вдыхает. Она видит узкое стрельчатое окно справа от неё и старается фокусироваться на нём, чтобы не терять сознание. Она чувствует что-то липкое у себя на шее губах, между ног и старается не думать об этом. Она делает еще один вдох и иронично думает, что, как не умереть на подвенечной постели её не учили даже самые развязные девочки. Она вдыхает еще раз, думает, что больше всего на свете ей хочется уткнуться в воротник одного-единственного и особенного пальто, пытается вспомнить его запах, от этого становится легче. Ей становится больно, когда она видит мужчину, нависающего над ней, что-то пыхтящего в шею. Закрывает глаза, ей душно, хочется кричать. Но она сейчас лишь девочка в трейлерном парке, оставшаяся наедине с похабным другом отца. Она ощущает себя на заднем сиденье пикапа, чувствует дыхание подростка, ёрзающего над ней, больно, неуклюже, неловко. Он произносит её старое имя. — Стоп! — вдруг она вспоминает своё стоп-слово и шепчет его как мантру. Заклинание срабатывает. Ужас отступает, когда она остаётся одна в комнате, кое-как стягивает с себя корсет, засыпает на измятых простынях. Она забудет всё, что было сейчас, потому что это было не с ней, а с той испуганной девочкой. Рано утром она попросит горничную принести ей таблетки, она забудет о синяках у нее на запястьях и на бёдрах. В полдень Ирэн будит итальянское солнце и приглашение на завтрак. В красивой ночной рубашке она выходит в каменный холл к новоиспечённому мужу с лёгкой улыбкой и утренним румянцем.