Глава 2

Глаза закрыты. Яркая, дикая, подлая боль по всему телу пробегает волнами. Начиная с солнечного сплетения, мышцы сводят судороги, начиная с ног, по мне прокатывается тремор. Такого страха в моей жизни никогда раньше не было. Он вызван совершенным непониманием происходящего. Кажется, само сознание отрицает реальность, боль, все. С огромным усилием я все же открываю глаза. Полутьма — единственное, что я различаю в сковавшем кристаллики зрачков тумане. Лампочки сверкают с мерзким треском. Мне кажется, что вокруг меня сгущаются тени. Они соединяются в одну большую темную субстанцию, которая надвигается на меня. Я понимаю, что это лишь иллюзия моего мозга, который сам создает монстров. Но страх слишком сильный, на уровне условных рефлексов. Он говорит мне — беги! На ощупь, медленно, я дохожу до двери и нашариваю ручку. Повернув ее, толкаю дверь и оказываюсь в коридоре. Поврежденные глаза показывают мне картинку длинного тоннеля. Я думаю, что оказался внутри змеи. Она проглотила меня и теперь ее внутренности, все то, что находится в желудке, — мой новый дом. Он движется, перестраивается и по прошествии времени превращается в полное дерьмо. Я стою около стены. Ее холод проникает в мои ладони. Только так я способен двигаться сейчас. Медленно, с ужасом в сердце и в мыслях, с синяками на разбитых о препятствия ногах. Но я иду вперед, в сгущающуюся тьму, и понимаю, что тот монстр, что был в палате, он преследует меня, следуя по пятам и с интересом наблюдая за своей жертвой. Я — жертва непонятного, затаившегося в темноте существа, я жертва самой тьмы. Мне страшно, и этот страх двигает меня вперед. Он подсказывает мне путь, он помогает огибать препятствия, страх — мой друг. Я доверяю ему, зная, что он не подведет, что именно он сможет сохранить мою жизнь. Страх не отдаст меня тьме. Страх — это второй монстр. Он появился после тьмы и поэтому вынужден пресмыкаться перед ней и стараться обмануть, обвести вокруг пальца. Страх и тьма — два связанных друг с другом монстра. Один преследует другого. Один ведет меня вперед, убегая от второго, что готов атаковать. Ноги и руки потихоньку замедляются. Тьма все ближе, страх становится сильнее. Это его защитная реакция — полная остановка, притворство. Страх готов сыграть спектакль «отсутствие жизни» перед тьмой, что поглотит все: даже то, в чем жизни нет вовсе. Страх — глупый монстр из недр сознания. Страх не понимает природы тьмы, потому что появился позже. «Обречен», — проскальзывает в мыслях. «Нет! Мы сбежим, — шепчет страх. — Я лучший актёр, доверься мне», — уверяет он, все больше замедляя мое тело. Там, впереди, я вижу свет. Его становится то больше, то меньше. Но это свет. Спасительный свет — единственное, что может прогнать тьму. Я стараюсь ускорить шаг. «Ты тоже это видишь?» — спрашивает страх. «Да! И нам надо туда, мне надо попасть туда!». «А как же мой план с притворством? Он лучше, поверь мне», — говорит страх. «Черт возьми! Если ты хочешь жить, доверься мне! Твой план — чушь. Нас поглотит тьма!». Я спотыкаюсь все чаще. Свет становится ближе и ближе. Теперь я даже могу различить звук легких ударов. Я слышу что-то вроде «Динь-Динь-Динь». Откуда они доносятся, я не могу понять. Страх становится все более уверенным и большим. Он растет, становясь неподъемным, он растет и становится еще медленнее. Страх делает все, чтобы доказать правоту своего способа. Но он не понимает природы тьмы, потому что она была раньше. Бедный, бедный глупец страх! Ты уничтожишь нас обоих, отдав на растерзание демону, что явится из тени. Ты погубишь нас, не понимая природы света. Ведь тьма подобна тебе, страх, и она не понимает природы света, потому что тот был раньше. Тьма не может противостоять свету. Это наш единственный способ спастись. «Но я боюсь света еще больше, чем тьмы!» — уже плача, кричит страх. «Почему ты боишься света? Он же сильнее и могущественней тьмы!» «Потому что во тьме живут невидимые монстры, что питаются фантазией. Они могут быть не так страшны, какими кажутся!» — кричит страх. «При свете вообще нет монстров!» «Но есть люди!» — отвечает страх и становится еще больше. Всего несколько метров до спасения. Всего несколько шагов вдоль стены. И я чувствую дыхание тьмы, что смотрит на меня. Она не хочет упустить добычу, с которой слишком заигралась. Тьма протягивает свои руки в мою сторону. Она смотрит на меня глазами цвета ночи и шепчет голосом бесконечной пустоты. «Не уйдешь», — словно змея, протягивает она. Я около источника света. Теперь удары слышны отчетливо. Теперь я четко слышу звук «Динь-Динь-Динь», теперь я понимаю, что это двери лифта, которые не могут закрыться. «Отпусти, страх! Дай мне шанс, всего несколько секунд, и мы спасёмся!» Страх словно застыл. Он недвижим, его сковал леденящий ужас перед тьмой. Она позади и через несколько мгновений сможет коснуться моего плеча. «Вот и все», — вновь шипит монстр, затаившийся во тьме, монстр, что и есть тьма. В нескольких бесконечно коротких мгновениях до смерти моя душа начинает биться внутри тела и судорожно кричать, обращаясь к страху: «Отпусти меня! Отпусти меня! Отпусти! Слышишь, пусти!» — Эй, тише-тише! Это всего лишь кошмар. Тише, успокойся. Холодно. Холодный пот скатывается со лба, заливает глаза и их сводит резкой болью. Ничего не видно, и если бы даже я захотел, то все равно остался бы в капсуле из мутного стекла в своем матовом мире. Ничего не видно, потому что в палате темно. Я пытаюсь отдышаться. Воздух тяжелыми толчками покидает грудную клетку каждый раз, когда легкие сокращаются, а затем медленно и с тяжестью вновь наполняет два мешка под ребрами. Холодно. Меня трясет от холода и от страха, который я испытывал, который до сих пор таится слева, ниже ключицы. Меня трясет по инерции после того, как меня трясли в попытке разбудить. От страха трясет и того, кто кинул мне спасательный круг. Он почувствовал мой ужас, этот человек почувствовал подошвами своих ладоней мой холодный пот. Этот человек продолжает успокаивать меня, но я этого не слышу. Мне страшно. — Где я? — Все там же. В палате. — Почему здесь так темно? — Задав этот вопрос, я вспоминаю про демона, что скрылся во тьме. — Быстро! Включи свет! — кричу я. Через несколько секунд помещение заливает тусклый свет, и вся нечисть прячется в тенях под тумбочкой, шкафом... А самый большой и главный демон, что затаился в тени, князь тишины, что ждёт удобной возможности, он спрятался под больничной койкой. — Спасибо, — тяжело выдыхая, говорю я. — Не за что. Что тебе приснилось? — спрашивает человек. Приглядевшись, я понимаю, что это Саша. — Эм... просто дурной сон. А сколько сейчас на хронометре? — Пять утра, — холодно, подобно ужасу, словно вновь покрывая меня холодным потом, отвечает мой собеседник. — Что? Пять утра? А какого ляда ты здесь делаешь в такую рань? — спрашиваю я с полным недоумением в голосе. — Да вот, закончился мой рабочий день, — спокойно ответила Саша. — Закончился рабочий день? Ночью закончился день? Вот только ночная смена заканчивается в шесть утра. — Так я и не посменно работаю. — А как тогда? Чем занимаешься? — Лицедейство. — В смысле? Поясни. — Веду шоу-программы в разных клубах, барах и кабаках. Мне это нравится, это интересно и можно поднять хороший нал за короткий промежуток времени. — Вон оно как, — сказал я с многозначительным выражением в голосе. — И как же ты лицедействуешь? — Как и все остальные: анекдоты, песни и танцы, треп с публикой... Самое главное во всем в этом — это пафос происходящего. — Опять не совсем понял. Точнее как, треп с толпой — да, ясно, а вот пафос происходящего... С этим тоже все понятно, но что-то не вяжется все воедино. — Треп и пафос связаны, остальное — декорации. — А как связаны треп и пафос? — Напрямую. То есть, ты настолько пафосен, насколько ты можешь об этом трепаться, и ты настолько трепло, насколько ты пафосен. — Бред. — Считаешь? — Да! — Агрументируй. — Ну вот смотри, — начал я. — Вот есть у тебя, допустим, пятьсот баксов. Ты всем треплешься о том, что они у тебя есть, но ты распространяешься об этом в своей нише, то есть, там, где эти деньги — хорошие деньги, а вот если ты выходишь из зоны собственного комфорта и идешь в клуб, там ты начинаешь трепаться о своих деньгах и становишься деревенщиной, потому что в клубе — это два шота водки и лимончик, чтобы занюхать. — А если рассматривать это с точки зрения, что у тебя вообще нет этих баксов, ты их никогда не нюхал, не то чтобы не видел, но ты всем рассказываешь о том, что у тебя их так много, что можно подтирать задницу этими бумажками, причем о цвете ты не знаешь, поэтому и не говоришь, потому что никогда их не видел. Ты одеваешься в старые потертые треники и застиранную футболку и прешь в клуб и начинаешь рассказывать фейсу на полной распальцовке о своих мнимых капиталах и делаешь это так, что тот отступает и пропускает тебя внутрь, а там ты цепляешь самую глянцевую телку и моешь ей мозг ершиком для унитаза с энтузиазмом и ловкостью фехтовальщика, в итоге чего она не только платит за тебя, но и пропускает в свой внутренний мир. — И? — В пафосе самое главное — треп о своем пафосе. А в трепе — пафос своего трепа о пафосе. После этих слов в моих мыслях возникла спираль, на одной стороне которой было выгравировано слово «треп», с другой — «пафос». Эта спираль находилась внутри трубки, на которой было слово «время». — Именно поэтому люди стараются идти в ногу со временем, у которого нет ни ног, ни рук, ни других частей тела, — сказав это, я вновь представил трубку времени, внутри которой была вращающаяся спираль пафоса и трепа, вот только на сей раз сама эта конструкция была на подвесе, и, за счет вращения стержня внутри, вращалась и трубка. Словно бы треп и пафос вращали время за счет собственного существования внутри этого механизма. — Да, ты прав, только есть одно уточнение. Люди представляют себе время отдельно от пафоса и трепа. А по сути, именно эти два параметра и двигают время. Потому что один занимается тайным онанизмом на заработок, автомобиль, длинные ноги супруги другого человека и старается выдать из себя все дерьмо, чтобы возвыситься выше, а по факту остается даже не на месте, а спускается прямиком в канализационный сток и становится в своих новеньких лакированных туфлях в отходы человеческой жизнедеятельности. При этом второй, тот самый владелец заработка, автомобиля либо длинноногой супруги будет смотреть на того, первого, и яростно дергать рукой в районе паха, желая себе внешность, чувство юмора либо образ жизни первого. И вот они оба в отхожем месте, пялятся друг на друга, передергивая половой орган, и даже не задумываются о том, насколько быстро они погружаются в нечистоты. Правда, необязательно, что ты что-то имеешь материальное или вообще имеешь что-нибудь, потому что достаточно об этом просто красиво и грамотно рассказать. — Ох уж эти разговоры в пять утра, — выдохнул я. — Ладно, в любом случае, ты тут правишь парадом. Где и в который час у меня начнется обследование? — Не переживай, тобой займутся хорошое специалисты. — А что сначала? — Никаких сначала. Все одновременно. Сам все поймешь. А начало через сорок минут. Готовься. Сказав это, Саша помогла мне собраться, умыться, и мы вместе пошли куда-то. Я был в шоке от того, насколько сильно изменился мир вместе с тем, как способность видеть все вокруг стала для меня частично недоступной. Помимо всего этого, я все четче понимал, что слух тоже несколько подводит меня. Звуки стали не такими четкими, не столь насыщенными, как были раньше, и я понимал, что прослушивание музыки теперь будет носить не характер пытки, но, наверное, больше не будет доставлять того удовольствия, которое было раньше. Теперь все стало одинаковым. Я это реально ощутил, то, как мир стал походить сам на себя. Состоящим из простых фигур, которые максимум чем отличаются, так это цветом и размерами. Что касается коридоров, я ощущал себя внутри компьютерной программы. Совершенно все чередовалось. Блок за блоком мы повторяли повороты, стены повторяли выступы, цветы, стоящие рядом, тоже, словно картинки, казались мне совершенно одинаковыми. Еще обоняние, оно стало резче. Сейчас обычный больничный запах хлорки, пенициллина и спирта, запах болезни, боли и страха воспринимался даже не столько носом, сколько мозгом. Проникал внутрь и окутывал собой. Я чувствовал всех людей вокруг. Чувствовал то, как пахнут их тела. Потные, залежавшиеся, забитые поры которых содержали нечистоты тел. Я чувствовал это и мне становилось дурно. А мы все также шли по коридору. Совершенно молча. Даже не стараясь нарушить вакуум мыслей друг друга. «Как жаль, что я не могу видеть лица Саши, — думал я. — Мне хотелось бы посмотреть в ее глаза. Но не в те, которые хранятся в моей памяти, которые там были сохранены после первой фантазии, а в те, которые есть на самом деле». «Динь-Динь-Динь» — послышалось издалека. Мерное, громкое и очень звонкое. Мой кошмар вернулся ко мне. Я повернул голову в надежде вновь увидеть Сашу, но увидел лишь тень перед собой. Она шла рядом. Молча следовала параллельно мне. Я спутал реальность и сон. Мой затуманенный рассудок начал рисовать то, чего нет на самом деле. Мой внутренний художник — фанат своего дела. Он поклонник своих работ. Педантичный мечтатель с комплексом доведения всего до идеального состояния по собственным стандартам. Будь он реальным, это был бы маньяк. Хороший серийный убийца, неуловимый. Такой, у которого есть сарай, под которым тот собственноручно вырыл котлован, потом залил цементом, обшил металлом, провел небольшой трубопровод, врезавшись в городские системы водоснабжения и избавления от нечистот. Такой, который называл бы это место «комната умиротворения». В этом месте он изучал бы строения тел людей и животных. Все для того, чтобы достичь идеала в своих творениях. Создавая картины не только на холсте, но и на операционном столе. И вот такой психопат теперь сидит в голове и показывает мне вместо Саши монстра из моего кошмара. Я отстраняюсь и сбиваю кого-то с ног. Навстречу шла девушка. Саша быстро подскочила к ней, чтобы помочь подняться. Потом извинилась, и мы пошли дальше. — Что это было? — холодно спросила она. — А ты знаешь, что, если долгое время в полутьме смотреть в зеркало, мозг сам начнёт генерировать представление из звуков и теней, погружая тебя в кошмар? — Что-то такое было. И? — Ну вот сейчас, находясь за матовым стеклом или же в капсуле из такового, мой мозг творит черт знает что! — Это верно, черт всегда знает, что делать, а вот по поводу твоей головы не соглашусь. Эта часть твоего «я» просто страдает херней, не больше, — вновь совершенно холодно, абсолютно отстранённо сказала Саша. — Нам в лифт? — Да? — А куда, вверх или вниз? — А разве есть разница? — Конечно! — Какая? — Ну как какая. Мы только что поговорили о чертях. Вниз, к ним, как-то не очень хочется. — Ага, то есть, лучше сразу к ангелам? Чтобы раз и наверняка? — с издевкой спросила она. — А вдруг станет легче? — В смысле? — Отжил, отмучился — все, больше ничего не будет. — А ты уверен, что больше ничего не будет? — Думаю, да. — А как же рай и ад, о которых ты начал... — Стой! Это немного другое. Я имел в виду, что конкретно здесь больше ничего не будет. — А что, если то, где мы живем, и есть и рай, и ад, и все зависит только от того, в каком именно месте ты хочешь быть? То есть, даже нет, все зависит от того, что именно ты в итоге строишь вокруг себя? — Получается, я жил где-то посередине. — А что, если есть, опять же, некое подобие лифта. А работа, какие-то неприятные разговоры — это как цена, которую необходимо заплатить за жизнь в раю. И получается, утром ты спускаешься на лифте, а вечером поднимаешься... а иногда зависаешь в аду по полной, теряя понимание о том, что есть что, — задумчиво сказала Саша, и в следующий миг мы зашли в лифт. Вот так просто зашли в лифт, к которому я так стремился в своем кошмаре. Зашли в лифт, до которого оставалось так мало, когда страх сковал мое тело. Зашли в тот лифт, который должен был спасти меня от демона, спрятавшегося в тени. — Так вверх или вниз? — Попробуй отгадать, — сказала Саша все с тем же холодом в голосе. Отгадать не получилось. Поэтому мы просто вышли из лифта на необходимом нам уровне и направились дальше по затуманенным для моего взора коридорам. Пока мы перемещались в пространстве, направляясь на этот самый уровень, я задавал Саше вопросы: «Вверх? Вниз?», но она все время отвечала мне: «Нет», словно издеваясь даже не надо мной, а над моим внутренним мировосприятием, которому было важно знать направление нашего движения. Но вот мы движемся по горизонтальной оси всего сущего. Она ведет меня за собой, как самый настоящий ведущий, и единственное, что мне остается, — вестись. С пониманием этого мое сердце почувствовало резкий и крайне мерзкий укол — у меня нет собственной воли. Я хотел было начать обсуждение этого вопроса, но Саша резко сказала: «Мы на месте», после чего постучала в дверь. — Заходите, — послышалось из-за двери, и мы вошли. Внутри был совершенно обычный кабинет. Внутри сидел человек, и если бы я мог его видеть, то непременно описал бы все его морщинки, складки на белом халате, в который он был облачен, рассказал бы о вещах, что лежали на его столе, но единственное, что я мог различить: стол, фигуру человека и очертание огромного окна. — Готовы? — К чему? — спросил я и услышал то, как Саша хмыкнула. — Да, не будем терять времени, — сказала она. — Заводите пациента. — Куда? — в полном недоумении спросил я, но меня никто не слушал. Последний раз бросив взгляд в темноту окна, что было за фигурой в белой длинной одежде, я был уведен в комнату, что была лишь частью кабинета. Там передо мной было нечто большое и белое. В это «нечто» меня положили, подключили и попросили расслабиться. Я закрыл глаза, после чего по моим векам ударил яркий свет и, пробившись, попал прямо в зрачки.