Глава 4

Я проснулся и понял, что все то, что я пережил, было иллюзией моего мозга. Все те долгие часы, проведенные сначала в лифте, после — мое путешествие по тоннелю — все это лишь галлюцинация уставшего меня. «Я устал, — резко приходит понимание. — Я устал совершенного от всего, что происходило со мной. Устал от той жизни, которую я выживал изо дня в день. Устал от людей и лиц, которые терли свои шкуры рядом со мной на улицах, в транспорте и офисе. Устал даже от своей маленькой квартирки на окраине города. В этих стенах тусклый свет — вечный правитель, потому что лампочка в коридоре вовсе не выключается. Ночью электричество питает небольшой кусочек пружины по причине моего страха перед темнотой, днем снабжение продолжается по причине паранойи, говорящей: «Твою хату вскроют и вынесут ВСЕ ценное, что ты копил и продолжаешь собирать, подобно бомжу». А ведь я и есть бомж. Каждый из нас, все мы бомжи. Если отбросить социальные статусы, счета на картах и мелочь в матрацах, мы все занимаемся собирательством. Многие из нас не могут избавиться от джинсов с протертыми ляжками не потому, что нет возможности приобрести новые, нет. По факту, у тебя уже несколько новых пар, и они лежат или висят в шкафу, но ты вновь и вновь засовываешь ноги в те, у которых ляжки протерты. Даже есть между ног будет зиять огромная дыра, садясь, ты будешь закидывать ногу на ногу, но не выкинешь. Но сравнение с бомжами должно иметь перед собой большое количество условий, иначе это будет оскорблением». — Эй, вставай уже и бодрым шагом на выход, — из соседней комнаты послышался голос Саши. «Хватит залипать. Вставай и надо двигаться», — думаю я, прогоняя от себя вообще любые мысли. В течении минуты я экстренно собираюсь и захожу в соседнюю комнату. Там Саша, и, если бы я мог увидеть ее лицо четче, нежели большое расплывшееся пятно, я бы знал о том, какие результаты выдала та машина, в которую я был помещен ранее. Но передо мной было лишь огромное пятно. Это огромное пятно было совершенно белым для меня. Словно бы я был первооткрывателем-домоседом, который с удовольствием пялится на глобус, который ошибочно составлен, потому что все происходит лет так пятьсот назад, я просто смотрел на человека, что исправлял свою случайную ошибку. Войдя в соседнюю комнату с большим окном, я хотел было обратиться к доктору, но Саша быстро перебила меня словами: «Чувак, нам с тобой полная задница! Тебе — потому что придется все терпеть, мне — потому что придется платить!» — эти слова автоматически отсекли всю тайну момента и происходящего. — Дела такие. Сотрясение, но о нем тебе сказали раньше, пара переломов, но они такие, не особо серьезные, а теперь, внимание, два гвоздя программы: нарушение слуха и зрения. Слух — нарушение временное, само пройдет, но нырять во время плавания теперь не советую, крайне. Барабанным перепонкам, мягко говоря, пиздец. А теперь самое интересное. Я не знаю, как и с какого переляку, но хрусталики, что находятся в сетчатке глаза, сместились и теперь только операция может тебе помочь. Об этом вы позже поговорите с лечащим врачом. В любом случае, тебя сначала ждет неделя восстановления после удара головой. — Бля, — единственное, что смог выдавить я из себя. — Агась! Полная жопа, — сказала Саша. — На сегодня это все обследования. Давай обратно в палату отведу и мне надо домой... поспать и восстановиться. — Ну да, давай, пошли. Саша положила свою руку мне на плечо и начала направлять вперед. Вновь по хитросплетению коридоров, которые были для меня путанным лабиринтом, полным иллюзий. — Слушай, а почему у меня трость, а не костыли? — А тебе нужны костыли? — Ну, у меня сломана нога... — Ага, а ещё рука. А ещё ты поломался по диагонали и поэтому можешь использовать трость. Мне кажется, она идёт тебе. — Ну, спасибо. Мне идёт трость? Что ещё? Больничные тряпки и тунеядство мне тоже к лицу? — Ну, ты близко не принимай, я так, чтобы разрядить обстановку. А вообще, думай на счет операции. Я все оплачу, не вопрос, просто это уже твое желание. — Операция... не люблю я все это. Да вообще не хочу тут быть. — Ну а куда деваться? — Некуда... — выдохнул я. — А на счет хирургического или какое там вмешательство, у меня же есть пару дней подумать? — Да, думаю, да, — сказала Саша. — В любом случае, пока что отдыхай, — сказала она, и дальше до палаты мы шли молча. А потом я остался один. Один со своим мнением о том, что все мы — бомжи, все мы — собиратели дерьма жизни и жизненного дерьма. Причем это не только разного рода джинсы с протертыми ляжками, нет. Также это комплексы, привычки, взгляды и мнения, которые высыпают на нас СМИ сквозь лучевую пушку, преобразующую сигнал на поверхность кинескопа. Мы все потребители одной огромной информационной помойки. Даже нет, не потребители, мы хранители и собиратели этой помойки. Каждый в своём кругу, каждый в своей области — все задействованы. Касты, секты, слои и социальные круги обусловленные интересами, симпатиями и антипатиями, все это огромный цех по распределению мусора, который разносится по домам. А что из себя представляет вся эта гниль? Это не только шмотки, это ещё и слова. Это проекции слов, которые выражаются через внешний вид. Это внешность, которая обусловлена словами. Вечный водоворот дерьма в судьбах. Вечное перераспределение понятий и условных ценностей. Раньше, убивая дикого зверя, выпивали кровь, веруя, что это подарит выпившему силу убитого дикого животного. Сейчас делают фотографии, на которых с ружьем наперевес штурмуется лес ради развлечения, в качестве хобби и для того, чтобы показать свою тягу и стремление к истокам. Убийства не ради выживания, а ради удовлетворения собственного ЭГО, что маленьким ребенком сидит внутри каждого из нас и руководит тем, как тело послушно тащит весь мусор, всю грязь за собой и к себе. Все мы собираем условности нынешнего бытия, всем нам не хватает свободы при том, что все мы обусловлены навязанными рамками. Все мы лишь бомжи, закопавшиеся в собранный мусор. И каждый это видит, и каждый это слышит, и каждый это понимает, но вот только когда ты теряешь одну, две, три способности к восприятию информации, приходит осознание того, насколько все смешно. Слепому плевать, как ты выглядишь и какой марки на тебе костюм. Единственное, что он может, так это при встрече взять тебя за предплечье, чтобы определить примерное телосложение в целом. Глухой может писать и рисовать, может наслаждаться вибрациями басов, и ему будет плевать на всю ту гниль, что сыплется из твоих уст, пока ты будешь писать прекрасные строки, но не будет плевать на жесты и конечные результаты поступков. Конечно, есть те, кто не могут говорить из-за патологий, есть те, кто ничего не чувствуют из-за нарушений нервной проводимости, есть различные комбинации, но когда ты лишен чего-нибудь, ты иначе смотришь на все. А я теперь, пускай временно, но заперт в туманном Альбионе и мне смешно понимать, что раньше так много важного было вокруг, а теперь — лишь кучи мусора. — Все мы — лишь проекции грязи на лобовом стекле вселенной, что, подобно неуправляемому составу, мчится вперед, прямиком в черную дыру неизвестности. Все мы — коллекции угасающих бликов отголосков мыслей Бога. Все мы — последние выжившие рухнувшего в океан боинга, что пересекают своих жизни на обломке фюзеляжа. Все мы — шестерни системы установленных правил, которые отправляются в утиль, отработав последние обороты в механизме... — тихо произнёс я. — Ага! А ещё мы всегда в шаге от своих настоящих жизней, — раздался голос с другого конца комнаты. — Что это значит? — будучи в некоторой озадаченности, спросил я. — Ну вот смотри. Вот, к примеру, есть твоя жизнь. В понедельник, помятый и недовольный, ты перебираешь своими костылями в сторону офиса, а в пятницу твоя жопа горит от шила в перцовом соусе, что плотно засело в твоей заднице и заставляет тебя всаживать недельный заработок в клубе. В субботу, далеко после полудня, ты продираешь глаза от мерзкого дилиньканья мобилы... «Динь-Динь-Динь» — просьба доктора Блока подойти в ординаторскую. — ...и такой: «Алё! Да! А чё вчера было? Да ладно! А где та цыпа? А, вон оно как...» — и думаешь про себя: «Вот мудак!» — и потом, прибывая в мерзком состоянии похмелья, часов до девяти вечера, ты думаешь: «А жизнь-то, того, мимо проходит» — и понимаешь: «Я — неудачник» — и так хочется напиться. И, короче, ты напиваешься ещё раз, дальше разговор в четыре утра с бывшей, которую ты обвиняешь, дескать: «Сука!» — а потом, в пять утра, уже с последним из могикан своих друзей вы пьете крепкий чай, состоящий из двух пакетиков черного, и говорите о том, что все это не ваше, что спортивная секция в школе гарантировала светлое будущее, а теперь — кухня и отрезвляющий напиток «Дабл-Англия». Потом сон до вечера, затем уборка, готовка и прочие мелочи быта. В итоге, понедельник, четыре часа утра, сон до шести и вновь в офис, помятым и уставшим, с мыслью о веревке, мыле и табуретке под тапками. — Хорошо, а какое отношение это имеет к шагу от собственной жизни? — Прямое. Ведь до того, как ты устроился на эту работу, возможно, у тебя другая или десяток. А ещё до этого ты был студентом университета, а ещё до этого — в школе. Вот в эти два этапа ты разрывал себя на британский флаг, стараясь выучить, подготовить, выступить, получить оценку. Ходил в секцию по шахматам или по боксу и собирал медали и кубки на своей стене и мечтал, мечтал, мечтал... о том, каким крутым ты будешь. О том, что будут у тебя деньги, и на эти деньги ты сможешь купить и машину, и квартиру. Причем все это появится если не в первый год после окончания университета, то через два-три года точно ты станешь состоятельным гражданином, который будет руководить своей жизнью, который сможет распоряжаться своим временем. Но вот сейчас пять утра воскресенья, вы с последним из могикан на кухне снимаемой тобою квартиры. Вы пьёте «Дабл-Англия» и рассуждаете о том, как оно могло бы быть, если бы где-то ты сказал по-другому, сделал иначе, пришел раньше и ушел на пару минут позже. И была бы у тебя другая — твоя настоящая жизнь, а не ее тень, в которой ты выживаешь, но это еще не конец. Будет еще вариант того, что ты скажешь, сделаешь, вовремя или намеренно позже придешь или уйдешь, и вообще все изменится, и ты появишься из тени своей настоящей жизни и будешь жить ей, а не той жалкой тенью. Но это пять часов воскресным утром, после чего — сон до вечера, потом бытовуха до четырех-пяти утра, затем непродолжительный сон, что больше похож на обморок, и петля замыкается на том, что ты, помятый и уставший, сидишь в офисе и думаешь о табурете под тапками и о том, что ты невероятно сильно устал. — Как-то слишком пессимистично. Да и разорвать петлю можно. Нужно просто выйти из зоны комфорта. Не знаю, хотя бы перестать бухать в пятницу. — И как, ты перестал? — Эм... — Вот! И мало кто перестает, ибо видит в этом способ избавиться от чувства нахождения в тени собственной жизни. — А что, если... — Ничего не если. Это самый простой алгоритм, который отсекает возможности попыток. Это просто то, что тебе было навязано точно так же, как и, не знаю... Ну, скажи, тебе нравится твоё тело? — Нет. — А тебе хочется, чтобы вместо гладкого живота там была небольшая доска для стирки, состоящая из кубиков? — Да, конечно! Кто ж не хочет? — Те, у кого нет комплекса несоответствия рекламному билборду. — Но он есть у всех! Конечно, не конкретно этот, с кубиками пресса, а вообще, в принципе. Гладкое личико, пачка денег у лица, часы, костюм, авто и прочее — это лишь материя пафоса, которой пропитано наше существование. Материя, которая позволяет существовать прогрессу. У кого материя лучше, тот сам круче. — Хорошо сказал, складно. А что такое этот пафос, о котором ты только что сказал? — задал вопрос человек с другого конца комнаты, задал вопрос тот, кого я не видел и видеть не хотел. Его голос был низким и хриплым. Голос человека, который либо много работал на улице и, скорее всего, много кричал, из-за чего получил такое звучание, либо голос того, кто много курил и пил и, возможно, орал песни, прибывая в эйфории. — Что такое этот пафос? — спросил он. — Пафос — это материальная сторона трепа, без которой ничего бы не было. — А что такое треп? — Это словесное представление идеи о том, каким должен быть пафос. Это то, что задает направление движения нашего мира. — Не понял. — Ну, представь себе спираль, помещенную в колбу на подвесе. На спирали с двух сторон на писаны эти два волшебных слова, на колбе написано «время». Грубо говоря, за счет своей одновременной полярности и идентичности трепа и пафоса, спираль внутри колбы вращается и тем самым приводит в движение время. — А почему на подвесе? — Ну, честно говоря, я не смог до конца додумать это... — А вот смотри, ты сам сказал, что треп — словесное представление идеи. Значит, это не подвес, есть опора, которая питает вращение спирали. Она не может сама по себе вращаться. — Ну, не может, согласен. — А теперь представь, что внизу есть опора, на ней написано «идея». Из этой опоры отходят два провода к двум концам спирали — и это мысли. За счет мыслей идея питает спираль, которая вращается, тем самым приводя в движение время. — В этом что-то есть, — согласился я. — И получается, что комплексы несоответствия связаны с мыслями и с идеей. Короче говоря, мы существуем, чтобы быть зависимыми от самого существования. — Если же мы перестанем зависеть, нас не станет. — Смерть, — тихо сказал я, понимая, что лишь умерший не зависит от мнения, хотя каждый стремится уйти из жизни максимально дорого и начинает копить на похороны заранее. А ведь это страшно и забавно. Копить на смерть при жизни. Копить на то, чтобы твои останки красиво закопали, со всем пафосом и почетом, чтобы возвели мавзолей, чтобы каждый мог подумать: «Вот же человек был, жил, радовался и радовал окружающих» — и насрать, что этот самый человек при жизни был педофилом, который заказывал себе маленьких мальчиков на курортах Тайланда, а все остальное время втирал в неокрепшие сознания какие-нибудь речи о вечном и прекрасном. Причем о тех текстах, что давали ему, он сам думал: «Вот же патриотически-мотивирующая блевотина». При всем при этом, действительно нормальный человек, который скончался от инсульта в свои пятьдесят пять-шестьдесят лет, который оставил после себя сына-трудягу и дочь-преподавателя литературы — вот он предпочтет себе обычный мраморный крест. Хотя даже в этом будет стремление к тому самому мавзолею рядышком. И если рассматривать всю историю, по факту, каждый работал на свою смерть, каждый готов был заплатить за свое погребение больше, чем за остатки отведенной жизни. — Насколько же хорошо были промыты мозги всему человечеству. Каждый хочет сдохнуть и сделать это красиво, максимально дорого, максимально громко, — сказал я полушепотом, но человек на другом конце палаты все равно расслышал оброненные мной слова. — Религия не столько зависима от жизни, сколько от смерти, — сказал он, словно бросил свои слова в комнату, как будто бы он находился в помещении совершенно один и это было неким прозрением, осмыслением всей пирамиды, построенной на страхе перед жизнью после смерти, а не на жизни во время жизни. В тот момент, когда эта мысль постучалась в дверь его сознания, человек не был готов, и поэтому, открыв ей был, шокирован и, опешив, вымолвил слова, которые содержали в себе смысл, которым подкрепляется религия, которая вбивается людям, которая гонится за адептами, которые будут платить за смерть именно этому культу жизни после смерти. После этого мы погрузились в липкую и очень густую тишину. Она обволакивала, она успокаивала и позволяла мыслям лететь дальше. Развивать тему религиозности, развивать понимание того, что религия — очередной товар. Коммерция чистой воды, которая выстраивает вокруг себя культ смерти, секту поклонения уходу из жизни, к которому необходимо готовиться заранее. «Динь-Динь-Динь» — просьба к владельцу автомобиля А923КР подойти на стойку рецепции. Не просто готовиться заранее, а в течении всего отведенного тебе времени готовиться к последнему вздоху. Как будто делать больше нечего... причем этот культ, конечно же, пользуется услугами самых лучших маркетологов, которые продумывают все до мелочей. К примеру, нельзя просто говорить человеку, что он просто материал, который служит только ради того, чтобы служить, что этот материал рано или поздно отслужит свое и что необходимо быть готовым к этому — нельзя говорить только об этом. Поэтому был просчитан вариант, согласно которому в понятие подготовки вписаны: семья, дом и дерево. Это, если так можно сказать, базовые задания. Цели в игре «Подготовься к смерти». Собери вокруг себя как можно народу, который непременно придет на твое погребение. Все близкие будут жадно облизывать губы в предвкушении доброго куска пирога, описанного в завещании. Гости будут разделаться на плачущих — самых склонных к проявлению дешевых эмоций, на циников, что скорбеть будут только в непосредственной близости от родственников, остальное время эти люди будут обсуждать: «А ведь у Белкова было круче, они наняли оркестр, и погребение было интереснее, потому что читал ее чувак в костюме Дарта Вейдера» — они будут шептаться и усмехаться с грустными физиономиями. Давай, собери вокруг себя как можно больше людей. Давай, покажи им всем свою святость. Давай, расскажи каждому историю своей вшивой жизни. Давай, приготовь этот банкет заранее, раздай всем роли. Давай, смелее, ведь ты знаешь, что все это лишь огромная индустрия! «Динь-Динь-Динь» — Смольникова Анастасия, вас ждут родители. Пожалуйста, подойдите к рецепции. Давай! Все в твоих руках. Твоя смерть подвластна тебе, потому что это единственное событие в твоей жизни, которое ты покупаешь по-настоящему. Давай! Выдели местечко под оболочку, которая сгниет, и произойдет это либо быстрее, либо чуть погодя — зависит от окружающей среды. Давай! Все то, что ты способен натворить за отведенный тебе промежуток времени, — натвори, сделай все возможное, чтобы капсула, содержащая твой дух, имела удельную ценность в кругах других таких же ценителей мешков, состоящих из соединений молекул и атомов. Давай! Приготовь место, спланируй банкет, на котором будут оплакивать, на котором будут держать грустные лица, на котором по давней традиции будут говорить только хорошее о тебе. Точнее, будут говорить о том, что удалось отделить о дерьма, которым ты на самом деле был. Давай! Посвяти всего себя даже не последним годам, а времени, когда тебя вообще не будет! Давай! Причем даже те, кто не верует ни в одну из конфессий, даже они старательно собирают серебряные монеты, чтобы у самих себя купить предательство перед своими же жизнями. Чтобы купить свою собственную смерть. Идея о существовании ада и рая вбивается с самых малых лет, и поэтому, в старости, потихоньку теряя рассудок, все атеисты обращаются в веру и все равно стремятся приобрести для себя то время, когда их не будет вообще! «Динь-Динь-Динь» — Внимание. Просьба всем докторам прийти в ординаторскую на совещание. В этом мире жизнь не продается, жизнь только пропагандируется. Жизнь пропагандируется во славу смерти. Религия даже поощряет жизнь во имя смерти. Будь то время крестоносцев, когда шли бои и геноцид во славу одного Бога. Будь то темное время инквизиции, когда всех, не подходящих под стандарт жизни во имя бога, во имя жизни штампованных крестьян, предавали огню. Или наше время, когда ты покупаешь смерть, и нет разницы, будет это процесс закапывания тебя под землю или под этим подразумевается индульгенция. Все мы рано или поздно становимся адептами культа смерти, что пропагандирует жизнь, без возможности приобрести... ведь это невозможно — купить себе жизнь.