Глава 5

«Динь-Динь-Динь» — свободный хирург, срочно в операционную! — Нет, купить жизнь невозможно, — сказал я вслух, после чего зевнул. Машинально мои глаза закрылись. В этот миг, в эту самую секунду звуки больницы пропали. Пропало всякое ощущение того, что я по-прежнему в палате. Резко стало трудно дышать. Я чувствовал запах разложений, гнили, я чувствовал запах, что человек оставляет после себя. Я понимал, что тот мир, который является реальным, уже далеко позади. Теперь мною вновь завладел сон. Этот странный сон. И я понимаю, что стою в том проходе, в который успел зайти. В руке у меня фонарь, который согревает своим светом. Который провел меня сквозь мир теней в прошлый раз. Открыв глаза, я наконец-таки смог приоткрыть завесу тайны, которая оставалась закрытой все то время, пока мое сознание было выброшено отсюда. Это было помещение, огромная комната, освещенная светом, что лился откуда-то сверху. Крыши здесь словно бы не было, и я даже подумал, что нахожусь в жерле вулкана. Я смотрел снизу вверх и мне казалось, что помещение ближе к центру сужается. Сама эта трубка вверх была словно бы составлена из разных геометрических фигур разного цвета и размера. Начиная примерно с двух метров от уровня пола не было ни единой ровной поверхности. Только этот промежуток был отделен от остального хаоса. Само по себе помещение было завалено непонятно чем. Из-за того запаха, который был здесь, я понимал, что это нечистоты. Я всматривался во все сквозь туман, что сковал мои глаза. Я пытался понять и осознать то, что открылось передо мной. Единственное, что зарождало страх под ребрами, — красные силуэты, которые шныряли повсюду. Медленно и быстро, плавно и ломаными движениями. Страх просыпался, и мне это не нравилось. Я не хотел встретиться с одним из них, потому что неизвестно было, чего можно ожидать. Единственное, что я заметил, — все они двигаются в одну сторону. Подобно паломникам. Все они двигаются в одну точку, из разных частей. Поняв, что их слишком, много я решил двигаться вперед, будучи ведомым инстинктом. А он говорил мне двигаться вместе с силуэтами. Не знаю, почему так. Перешагивая через мусор, через все эти нечистоты, я пытался рассмотреть что-нибудь, но это оказалось невозможным. Как оказалось, помещение, в котором я находился, было намного больше, чем я подумал об этом в самом начале. И здесь стоял вечный гул и шум, здесь пахло гнилью и разложениями. Меня пугало то, куда я шел, но страх молчал, будто бы доверяя происходящему. — Где мы? — шепотом я обратился к отражению внутри самого себя. — Не знаю, я здесь никогда не был. — А что скажешь ты, Страх? — Ничего не стану говорить. Мне страшно, поэтому я заткнулся и держу свой рот обеими руками, чтобы не привлечь лишнее внимание. «В этом что-то есть», — подумал я, а через секунду споткнулся о что-то под ногами и рухнул вниз. — Проклятье! Что это за дрянь! — сквозь зубы произнес я и взял то, обо что споткнулся, в руки. — Пропади ж ты пропадом, срань нечестивая, — продолжил шипеть, осознавая тупость своего положения. — Вам это нужно? В тот момент, когда я услышал этот голос, все стало ясно. Я проиграл и выдал себя силуэтам. Один из них сейчас стоял неподалеку. Он смотрел на меня, но пока что не приближался. — Вам это нужно? — вновь он обратился ко мне, и при каждом слове все его существо содрогалось помехами, как если бы он был голограммой, но не кого-то или чего-то, похожего на человеческое существо, а так, словно бы он был просто голосом. — Вот это? — спросил я, приподняв в руке тот предмет, о который споткнулся и по причине которого очутился среди нечистот. — Да, именно. Скажите, могу ли я забрать этот предмет? — Да, конечно! Мне это не нужно, — сказал я, и в этот же миг на моей щеке оставила свой поцелуй мисс любопытство. — А для чего тебе это? — Это моя работа, это моя судьба. Я должен нести это в центр — это моя работа, я сам выбрал этот предмет, так же, как и он выбрал меня, и это моя судьба. — Что за работа? — Выбранный предмет нести в центр. Программа обещала, что после выполнения долга я смогу стать свободным. — Какой программы и свободным от чего? — Рабочей программы. Свободным от этого мира. — А ты здесь заперт? — Нет, но я всего лишь часть. Все мы — лишь части, — сказал красный силуэт. — Части чего? — Программы утилизации нечистот. — Утилизации нечистот? — в полном недоумении спросил я. — Да, нечистот. Все, что здесь есть, — мусор. — А здесь — это где? «Не задавай вопросов, если не готов узнать на них ответы», — прошипел страх, который отчаянно старался молчать и не вникать в происходящее. — Мы здесь, — сказал силуэт, — на Столпотворении. — Где?! — хором спросили я, страх и отражение. — На Столпотворении, — ответил силуэт. — А что это такое или где это? — Столпотворение — это прототип Вавилонской башни. Он был создан из мыслей и желаний людей, что после постарались воплотить идею в жизнь. В конце концов, Вавилон был разрушен, а его останки утеряны, а Столпотворение осталось существовать, — сказал силуэт. — А мы в самой нижней его точке. — А кто ты такой? — поинтересовался я. — Я, если так угодно, часть Столпотворения. Уборщик мусора. Мы как части программы. Мы — программа утилизации мусора. Но нам дана свобода выбора. — В смысле. Не понял, причем здесь свобода выбора? — Скажите, вам это нужно? — вновь спросил он, говоря о предмете, который я по-прежнему сжимал в руках. — То есть, ты это выбрал, тебе это нравится, правильно? — Да, — ответил силуэт, вновь распавшись на волны. — А что ты с этим будешь делать? — Я отнесу это в центр. — А что там, в центре? — Там счастье через перерождение. «Счастье через перерождение. Похоже на религию. Похоже на ту проповедь, что читают в одной из церквей, обещая жизнь в лучшем месте. Ну, или повторение жизни, но в другом статусе», — подумал я, после чего у меня появился очередной вопрос. — А если два уборщика выберут одну вещь, что будет в этом случае? — Они могут нести ее вместе, если согласятся на это. Могут разделить, если согласятся на это. Могут при помощи силы выяснить то, кому она будет принадлежать. — С помощью силы? — спросил я, и страх внутри меня зашевелился, предчувствуя беду. — Да. С помощью силы. Здесь есть обломки других уборщиков, а есть те, которые тащат за собой куски себя из-за того, что у них больше нет ног; есть те, кто пинают свои части в центр, потому что нет рук. Есть те, кто выбирают другую вещь и калеченные транспортируют ее, чтобы заполучить перерождение. — А что там, в центре? В смысле, что там дарует перерождение или кто? — Я не знаю. Вам нужна эта вещь? — сказал красный раздраженно. — Я отдам тебе ее за одну услугу. Согласен? — Да. — Проводи меня в центр, — сказал я. «Нет! Кретин! Это может быть опасным», — заорал страх. «А может быть, и нет», — сказало отражение, но все это было внутри моих мыслей. — Хорошо. Пойдемте, — сказал силуэт, после чего я протянул ему тот предмет, который до сих пор сжимал в руках. После силуэт помог мне подняться и найти лампу, которая упала в нескольких шагах. Она не излучала света, но как только оказалась у меня, сразу начала бросать лучи, которые спасали меня от теней, от того, кто притаился в тени. Мы медленно продвигались вперед. Я хотел рассмотреть все, но ничего не мог разглядеть. — Расскажи мне, — сказал я, обратившись к красному, — что ты видишь? — Здесь много всего. Поэтому я не знаю, о чем вам рассказать. — А что тебе нравится, о том и расскажи. — К примеру, недалеко от нас — группа моих братьев. Вместе они тащат пылающий костер. На нем горит женщина. Она страдает. — А почему я ничего не слышу? Лишь шорохи, не больше. — Потому что ты не часть системы, — ответил силуэт. — Хорошо. Что еще ты видишь? — Один, также неподалеку, пародирует один из ваших странных обычаев. — Какой именно? — Свадьба. Он изображает свадьбу. — Почему это странный обычай и что именно он это делает? — Полагаю, он выбрал манекен. Это его вещь, за которую он хочет получить перерождение. Почему странный? Потому что совершенно бессмысленный. Он откапывает что-то похожее на фату, потому что платье, не знаю, каким образом, но он нашел. А еще он примерил на нее кольцо. Почему он это делает, я не знаю. — То есть, это тоже входит в предусмотренную свободу выбора? — Да. — А вы можете не подчиниться программе? — Нет. — Почему? — Потому что мы и есть программа. Мы не можем противиться тому, чем являемся. — А из этой программы есть выход? Отсюда вообще есть выход? — Да. Мы выходим из огромного умысла дверей по всей комнате. Мы не помним, что находится с другой стороны. Точнее, не знаем. Но в каждом из нас есть информация о том, что там находится выход для заблудившихся. — Таких, как я, много? — Не знаю. Никто не знает. Мы существуем для перерождения, — сказал он, и я понял, что надо двигаться в обратном направлении, но интерес о том, что же находится в центре, не давал мне пойти навстречу выходу из этого места. Из нижнего уровня — помойки Столпотворения. Мы двигались вперед и все больше силуэтов было вокруг. Все двигались в одну сторону. Все двигались в точку своего существования. Все эти части программы были уверены в цели своего существования. Они были уверены в той задаче, что им дана, и каждый был уверен в том, что за выбранный предмет будет удостоен перерождения. — А вы можете не переродиться? — спросил я. — Что вы имеете в виду? — Ну вот смотри. Ты выбрал это нечто, что было у меня в руках, так? А вот представь, что это не то, что на самом деле надо, и в итоге ты не получишь перерождение и все твоё существование будет пустым. — Это несущественно. Кажется, если меня не станет вовсе, это можно считать перерождением в ничто, в пустоту. «Слепая вера», — подумал я, а затем в моей голове промелькнула мысль, которую я незамедлительно высказал. — А есть те, которые не верят в перерождение? Вы же наделены свободой воли. Есть те, которые выбрали ничего не выбирать? — Да, но это не дает им избежать путешествия в самый центр. — Почему? — Потому что здесь алгоритм работает четко, без отступлений. Каждый и все обязаны двигаться в сторону центра. «Значит, все точно так же... есть слепая и неосознанная вера в перерождение, которая приходит за секунду до... все остальное время — лишь убежденность в своем мнении. Но зомбирование слишком глубинное, слишком продолжительное, слишком... продолжается слишком длительное время», — думал я, готовясь задать следующий вопрос. — А как же те, кого уничтожают в борьбе за предмет? Что происходит с ними? Они же не в силах двигаться и все прочее. — Нам задана программа, которая не позволяет уничтожить противника полностью. И даже если нет рук и ног, остается способность ползти вперёд. Все стремятся к перерождению. Я это услышал и стало так мерзко и страшно. Ведь каждый тащит свой мусор до самого конца. И ведь даже те, кто ни во что не верят, тоже верят тому, что ничего нет. Это их вера, просто рассматривается с другой стороны. Каждый должен во что-то верить. Это наш алгоритм существования и мы ему следуем. При наличии свободы выбора принимаем решение и затем довольствуемся плодами триумфа или же падением на самое дно бездны. Помимо запаха разложений, я начал чувствовать гарь. С каждой минутой дышать становилось все тяжелее, а идти — все легче. И если раньше, когда я только попал сюда, даже стоять было тяжело из-за шаткого нагромождения всякого дерьма под ногами, то теперь поверхность под ногами была вычищена. Поэтому мы просто шли вперед, а вокруг нас все больше сгущались толпы других красных силуэтов. — А вот это может вас заинтересует, — начал мой проводник. — Слева от нас группа мусорщиков тащит даже не тележку, а целую повозку. В вашем мире такую можно было бы назвать собранием чужих желаний. — Поясни. — Внутри собраны рисунки детей со всего мира. — Что за рисунки? — Рисунки больных детей со всего мира. Рисунки о том, как те будут жить после того, как справятся со своим недугом. — А что они здесь делают? — спросил я, будучи шокированным от услышанного. — Детская вера, детские желания и мысли куда сильнее тех, которые исходят от тебя. Все потому что в твоем разуме другие такие же взрослые воздвигли аппараты мышления, которые работают по принципу фильтра, и каждая мысль, каждая идея неизбежно проходит процедуру инициализации. Если это что-то незначительное, это сразу стирается, если это что-то серьезнее, то об этом заносится пометка, но к этому ты можешь больше не вернуться. Если же это нормальное желание, осознанное, взвешенное, то к нему ты и будешь стремиться, но обычно это что-то материальное, потому что вами правит алгоритм «хочу». Хочу машину, женщину, деньги, славу и так дальше. Но, в основном, это что-то материальное, в основном, все хотят денег или того, что просто стоит денег. Остальное попадает сюда в качестве изображений мыслей, как, к примеру, эти самые рисунки. — То есть, здесь стараются получить перерождение даже за счет фантазий и желаний? — спросил я. — Да. Но за счет не сбывшихся или вовсе нереальных. «Группа мусорщиков на Столпотворении хочет получить новую жизнь за счет мертвых детей, за счет их веры. За счет их желания жить! Мусорщики собираются купить свою смерть, отдав жизни! А самое паршивое заключается в том, что у нас этот алгоритм тоже работает...» «Динь-Динь-Динь» — прозвучало вдалеке, и запах гари стал невыносимым, прервав мои размышления. Силуэтов стало в разы больше, и они слились в один единый и плотный поток. Резко стало невероятно жарко, и я понял, чем является центр. Это огромный костер, это печь, крематорий, в котором все сжигается, не оставляя даже пепла. Никаким перерождением здесь и не пахнет. Только забвение и только уничтожение всего, что выбрасывается на помойку сотворенного из мыслей макета Столпотворения. — Уходим отсюда! — крикнул я своему спутнику, и бесконечная толпа мусорщиков в один голос ответила: — Мы не можем избежать нашей программы. «Вали сам отсюда! — закричал страх. — Используй локти, чтобы выбраться отсюда, иначе мы сгорим!» — в полной истерике кричало одно из чувств. «Он прав, выбирайся, чувак! Скорее» — говорило отражение внутри меня. С трудом развернувшись, я начал движение против течения мусорщиков, которые тащили с собой разный мусор. Меня цепляли крюки, и лезвия резали одежду. Я задыхался от гари в воздухе и от того, что меня били несущиеся к своему концу, к долгожданному перерождению, обитатели этого места. Стремление к смерти. Слепое и обусловленное новой жизнью. Новой жизнью, которую необходимо купить! Даже те, кто ни во что не верят, они знают про существование смерти. Они ее боятся и стараются откупиться. Кто-то вписывает свое имя в историю, кто-то становится неизвестной частью этой истории. Но каждый в итоге что-то покупает и каждый старается купить прощение. У Бога, у близких, у самих себя. Но я не готов умереть! Локти уже болели, а силуэтов не становилось меньше. Они прибывали с чудовищной скоростью, и иногда, когда я делал шаг вперед, новой волной меня откидывало на четыре назад. Страх кричал, отражение просило ускориться. Лампа, что была в руке, светила ровно и очень тускло, и тут я вспомнил о борьбе на входе. Я вспомнил о том, как тени обступили меня со всех сторон и свет, льющийся из лампы, померк, но в тот момент, когда я собрался с мыслями и представил, что она сияет сильно и дарует необходимое тепло, когда я представил, что тени не могут дотянуться до меня и приблизиться. Я вспомнил об этом и закрыл глаза. «Нет! Чувак! Не делай этого!» — истерично заорал страх внутри меня. Он старался ухватиться за веки и раскрыть глаза. Я сопротивлялся страху, зная о том, что все делаю правильно. Я закрыл глаза и сконцентрировался на лампе, что была в моей руке. Я постарался представить себе, что она выпускает из себя направленные вперед лучи света, что напоминает собой свет фонарика или прожектора. Запах гари стал совершенно невыносимым, и жар начал обжигать собой мою спину. Я знал, что это должно сработать, я верил, что смогу выбраться. Моим Богом, объектом моего внимания и зависимости, моей верой стала лампа в руке. Она единственная могла меня спасти. Я верил этому, надеялся на это и в один миг перестал ощущать всех тех, кто толкал меня назад, кто бил и ранил мое тело. Открыв глаза, я рассмотрел расступившуюся толпу. Она проходила вокруг так, как вода в ручье бежит, обтекая камень. Я двинулся вперед, навстречу выходу. «Он сказал, что я могу выйти отсюда через одну из дверей, сквозь которую они попадают в это место, — подумал я. — Он сказал, что знает о всех чужаках, что здесь были, он сказал, что все знают». Я покинул толпу, слепо следующую прямо в глотку бесконечности, и направился обратно. Я пошел искать выход, зная о том, что для местных обитателей — это вход на собственную последнюю прямую, вход на эшафот, на плаху. Я шел в тумане своих глаз и слышал, как позади пылало пламя. Под ногами трещали мечты людей. Игрушки, старые и новые, но уже ржавые автомобили, женская косметика, деньги-деньги-деньги-деньги-деньги и изображения несбывшихся желаний. Я двигался сквозь мир, наполненный дымкой, что существовала только для меня, вдыхал запах гари, разложений и нечистот. От всего этого кругом пошла голова. Пришлось сесть, чтобы немного восстановить силы. Я вырвался из потока благодаря лампе, она вновь меня спасла... Сидя на полу и всматриваясь вдаль, туда, куда лежал мой путь, я взял в руку то, что первым попалось. Уже на ощупь я понял о том, что находилось в моей ладони. От этого грусть накинула на меня свою петлю. Предмет пришлось поднести практически к носу, чтобы убедиться в своей догадке. Я был прав. Это был пупс. Обычная детская игрушка. Игрушка, с которой могла бы играть какая-нибудь маленькая девочка, а теперь это просто обречено на сожжение. Подумав об этом, где-то глубоко в сознании возник жуткий образ. Он был закован в серые стены с металл. Это место было сковано холодом и содержало в себе тишину. Редкие шаги рассказывали новые истории... страшные даже для взрослого человека, до усрачки ужасные даже для прошедшего войну. В сознании возник морг для младенцев и детей. Морг, в котором стоит печь для сжигания трупов. Место, в котором хранятся тела тех, кто никогда даже не думал о том, что смерть можно купить! Место, в котором хранятся оболочки тех, кто просто хотел жить и никогда не задумывался ни о жизни, ни о конце жизни, ни о Боге, ни о религии, которая лишь пропагандирует жизнь с учетом вечной рекламы и продажи смерти. Морг для младенцев, место, которое своим существованием отрицает существование Бога! — Блять, блять, блять! — кричал я, сжимая пупсика все сильнее. — Блять, блять, блять! — продолжал кричать я, когда пластик начал трещать под пальцами. — Блять, блять, блять! — кричал я, когда лопнувшая пластмасса впилась в кожу ладони, порвав ее. — Блять, блять, блять! Бога нет! — кричал я, сидя в самом низу Столпотворения. Находясь на обратном пути от крематория, в котором сжигаются мечты живущих людей. Вдыхая вонь и гарь этой помойки. Представляя то, о чем раньше и подумать не мог. «Какая же сука эта жизнь и, блять, эта смерть», — подумал я, после чего вытер слезы порванным рукавом и вновь поднялся на ноги, чтобы поскорее покинуть это место с одной только мыслью: «Бога нет!» Я не знаю, сколько времени прошло. Не знаю, сколько еще раз я упал и сколько раз мне вновь пришлось подняться на ноги. Не знаю, сколько пришлось пройти, чтобы свободная рука почувствовала холодный камень стены. Здесь не было запаха гари, а вонь от нечистот была невыносимой. Здесь практически не было силуэтов, но они были слышны повсюду. То, как каждый из них тащит за собой какое-то дерьмо, то, как все это бьется, скребет по всему тому, чем заполнены полы. Теперь я знал об этих силуэтах достаточно много, чтобы не бояться. Теперь я знал о том, что между нами не так много отличий. Теперь я просто хотел покинуть это место. Мой спутник к центру Столпотворения сказал о том, что я могу выйти отсюда сквозь одну из тех дверей, которую мусорщики используют, чтобы оказаться на своем рабочем месте. Зная об этом, я шел вдоль стены на ощупь. Камень был холодным, как сердце и руки бывшей. Он был настолько холодным, что вытягивал из моей ладони все тепло, что было в моем распоряжении. Так же поступала бывшая, когда брала мою руку в свою и уводила за собой в неизвестном направлении. Так она приглашала меня в мир, полный чего-то того, чего не было в моей жизни. Она вечно жаловалась, рассказывая мне о том, как же сильно я изменился. А я не менялся, я всегда был собой, просто наши мнения на этот счет различались. «Этот камень, как сердце и ладони бывшей — холодный и всепоглощающий... особенно если это тепло». Я вел ладонью по сердцу бывшей, рука скользила по рукам бывшей, все это четко отражалось в моем воображении и смешивалось с окружающей меня реальностью. Я искал в этих прикосновениях выход с помойки, искал избавление от гнили, от разложений и печали. В камне стены отражался ее силуэт, который наслаждался прикосновением моей руки, который, как и всегда, забирал все тепло, оставляя после себя только иней. «Динь-динь-динь» — вновь услышал я звук, который смешался с остальными, наполняющими этаж, симфониями стараний, надежды и веры в перерождение. Вместе с этим моя ладонь встретила выступ. Он торчал из стены и продолжался дальше. Подняв фонарь и посветив им, я узнал перед собой очертание дверного проема. Я стоял в двух метрах, ожидая того, когда дверь откроется и из него выйдет мусорщик. Это произошло через несколько секунд. Красный силуэт выглядел так же, как и остальные. Он содержал в себе программу, которая уже руководила им. Мусорщик не знал о том, что было с ним там, откуда он пришел. Единственное, что у него теперь было, — вера в перерождение, за которым он пойдет. Мы разминулись, и я услышал то, как в нескольких метра за мной он погрузился в мусор в поисках драгоценности, за которую тот попытается расплатиться со смертью, обеспечив себе жизнь после конца жизни. Дверь медленно закрывалась. Я не стал долго ждать, поймал ее, открыл и зашел внутрь, и если бы не фонарь, то меня поглотили бы тени. «Темно... так же, как и под ледяной оболочкой, из которой соткано сердце бывшей, — подумал я. — Темно... Столько пустоты, пожирающей свет, было только в космосе глаз бывшей, — подумал я и вновь коснулся стены. — Она холодная. Как сердце и ладони бывшей». В эту секунду ее образ показался в туманом взоре на мир, в этот миг ее фантом танцевал передо мной, находясь за матовым стеклом. Я сделал первый, аккуратный шаг вперед, и нога уткнулась в препятствие. Это была ступенька, за ней последовала следующая, и еще одна. Я шел вверх, лаская ладони и касаясь ледяного сердца бывшей, я поднимался по ступеням, наблюдая перед собой бесконечность глаз и танцующий в тумане силуэт бывшей. Лампа с режима прожекторах перешла в состояние обычного сияния. Ее свет и тепло вели вверх, вдоль коридора, что поднимался. Он был невероятно длинным, как ноги моей бывшей. Он предвещал глубину полную наслаждения. Стены рано или поздно должны были сомкнуться в одной точке — двери, словно руки, которые распахнут новое измерение. Я знал, что рано или поздно должен буду открыть дверь и войти. А пока я просто шел вдоль ее невероятных бедер и ласкал кожу и ладони, оставляя на своих ладонях и руках лишь иней, и я всматривался в нескончаемую красоту пустоты её глаз. Тени вокруг меня танцевали и старались достать, они шептались на своем змеином языке и высказывали свое недовольство. Они вальсировали рядом со мной, они выжидали момент, когда лампа погаснет или хотя бы потеряет свою силу. Теням достаточно доли секунды, чтобы нанести удар и отобрать мою жизнь. Чтобы запечатлеть эхо от моих шагов в бесконечном множестве капелек росы, которыми наполнены руки моей бывшей. Я шел по ступеням вверх, и она рядом следовала. Она была теми тенями, она была силуэтом за матовым стеклом, она была камнями, из которых построены стены, и она была стенами, она была тьмой в этом поднимающемся тоннеле, она была эхом, она даже была моими мыслями. Бывшая стала целым миром, что вновь наполнил мое существование, погрузив меня внутрь себя. Но не до конца, пока что полностью. Осталось только раскрыть дверь и войти полностью, оказавшись в ее мире... там, где нас больше нет. Где есть она и лишь воспоминание о том, кем я был. «Динь-Динь-Динь» — уже совсем близко услышал я звук, который все так же ассоциировался у меня с лифтом, который спас меня на самом входе, который своим светом выхватил меня из щупальцев демона, затаившегося во тьме. В лифте был свет, который также есть внутри меня. Свет, который позволяет мне двигаться вперед. Свет, который есть в лампе, что я держу. В предмете, который является олицетворением того самого спасительного света из лифта, олицетворением того света, что есть во мне. «Динь-Динь-Динь» — ещё раз раскатом эхо пронеслось по тоннелю с лестницей куда-то наверх. По коридору, наполненному ее внутренней пустотой, по коридору, стены которого содержат холод ее ладоней и бархат кожи, по коридору, что, словно ее бедра, закончится в одном единственном месте, по коридору, в котором она сама рядом со мной... где бывшая танцует, лишь изредка попадая по лучи света. Я поднимался вверх по лестнице. Мое дыхание давно сбилось. Ноги ныли от усталости. Все тело было пропитано усталостью. Весь я был в поту. Я просто переставлял ноги и верил, что это не конец моего путешествия и знакомства со Столпотвернием. Я просто поднимался вверх, а потом ступеньки кончились, и я просто продолжил идти вперед, касаясь стен и всматриваясь во тьму передо мной. А бывшая, точнее, вся ее сущность, она жадно поглощала весь свет, что давала лампа. Точно так же, как тогда, когда мы были вместе. Когда она пожирала всего меня, без остатка. Я знал, что ее здесь нет, но мой мозг играл со мной. Повсюду, отовсюду слышался голос, что легким сквозняком гулял по коридору, что следовал за мной. Она смеялась и плакала, переливы слов звучали эмоциями. Все это было легким сквозняком. Как и те обещания, которые она давала, как и все те слова, что она бросала в лицо и прямо в сердце, голос бывшей напоминал еле ощутимое дуновение ветра, которым наслаждались другие, которым наслаждался я раньше... которым я наслаждаюсь сейчас, воспроизводя не бывшую, но образ, пропитанный ей до последней капельки парфюма, до последнего соленого, обжигающего своей солью, следа, оставленного слезой. Следующим шагом сквозь туман зрачков я разглядываю перед собой дверной проем. Сейчас она вся передо мной. И я готов открыть и войти. Моя ладонь с холода ладоней бывшей, с бархата ее кожи, касается поверхности двери. «Динь-Динь-Динь» — просьба к владельцу автомобиля Фиат с номером Е546ВУ перепарковаться.