Глава 6

— Кто такая Мила? — Голос Саши разрезал воздух. Я лежал с закрытыми глазами и даже не понимал того, откуда человек, правящий свою карму, знает о том, что я уже не сплю, о том, что меня выкинуло из мира номер ноль в единственный реально существующий для меня мир. «Неужели я говорю во сне», — резко ко мне пришло осознание. — Имя бывшей, — сказал я уже вслух. — И что, она тебе снилась сейчас? То, как вы придаетесь желанию плоти и проведению кипящей в жилах красной жидкости? — с ехидством в голосе спросила Саша. — Нет, не так. Да и объяснять долго... — ответил я, продолжая лежать с закрытыми глазами. — Я особо не тороплюсь. Все важные дела в этой половине суток для меня окончены, а до второй еще чертовски далеко, — спокойно и с некоторой грустью в голосе сказал мой посетитель. — Эм... как тебе сказать. С того момента, как я сюда попал, мне снится один странный сон, который продолжается в тот момент, когда я перестаю чувствовать реальность. Стоит мне ненадолго закрыть глаза, и я окунаюсь в кошмар, который становится все продолжительней и блевотней. — И что было последним? — Представь себе огромную комнату, словно ты внутри башни, только очень, просто катастрофически большой. Крыши нет, все словно бы собрано из геометрических фигур по принципу тетриса, в который играет настоящий рукожоп. Ты находишься в самом низу, и тебя травит запах разложений, гнили и нечистот. Вокруг тебя полоты, что называют себя мусорщиками, и они выбирают одну вещь и таранят ее в центр. А там огромная печь, в которую все эти электронные копии человека падают бесконечным плотных потоком, сжимая в руках мусор. Они верят, что это дарует им перерождение, новую жизнь! — Бог, которому в качестве жертвы нужен мусор. От каждого свой, — засмеялась Саша. — Это как индульгенция с последующей эвтаназией, — еще громче засмеялась Саша. — Что за бред?! — Находишь это бредом? А параллели с нашим существованием не видишь? — Нет. Я просто не верю в Бога. Точнее как, я верю в то, что его нет. — А что на счет смерти, в нее ты веришь? — Нет. — А что ты хочешь сделать с собой после смерти? —Ничего. — Это как? — Мне ничего не надо, и я, наверное, напишу в завещании «Оставьте меня там, где нашли. Остальное — по желанию», — и она рассмеялась еще громче. — А ты понимаешь, что такого не будет, никогда? — Да, и от этого мне никак. — В смысле? — В смысле — рано говорить о смерти до момента ее приближения. — Вот и я об этом. Как только она приблизится, ты начнешь искать варианты откупиться, оправдаться, оставить после себя что-нибудь, и так далее. И даже если ты пожелаешь остаться там, где тебя найдут, поверь, тебя сгребут в ящик, тут же обустроят церемонию, потому что иначе не по-людски. — Как вариант... В любом случае, в том, о чем ты рассказал, нет ничего похожего на бывшую. Она с тобой там шарилась, что ли? — Нет. С ней все иначе. — Выкладывай. — Ну, так-то я сам еще не все понял, не до конца понял, что происходит, но она просто ломится в этот сон навязчивой мыслью. — Сначала смерть и Бог или Боги, а теперь бывшая. Интересно, — с усмешкой произнесла Саша. — А чем бывшая не может символизировать Бога? Еще одного Бога смерти... одного из богов смерти. Того, который убивает не быстро, а медленно. Такого, который напрямую связан с садизмом в самой извращенной его форме. Ведь ты никак не можешь прекратить последовательность ее появлений ни в жизни, ни в памяти. Даже если ты проебешь телефон и не станешь восстанавливать номер. Даже если ты удалишь все данные из всех социальных сетей. Если ты свалишь так далеко, что все контакты будут утеряны безвозвратно. Даже если не останется никого вокруг, в один момент сраное дуновение ветра напомнит о том, как она шептала на ухо, когда моя голова лежала у нее на бедрах, а волосы ее касались моего лица... и этими касаниями тоже будет этот сраный ветер. — Ага, а еще она питалась тобой. Каждой твоей клеточкой она насыщала себя и наполняла свое собственное существование, получая кайф от твоих мучений, так? — с издевкой спросила Саша. — Да, именно так! — ответил я, не поняв издевки. — Она — единственный человек в жизни, имя которого я произношу с дрожью в голосе, но не из-за страха, а из-за всего того, что она привнесла в мое существование. — Еще скажи, что это была тьма, — кинула она в меня усмешкой. — Нет, — осознанно сказал я. — Это была не тьма. Это был свет в кромешной темноте. Словно космос, наполненный бриллиантами звезд. И я был лишь такой звездой в ее глазах, что были подобны космосу. — Да вы, мсье, романтик, как я посмотрю, — громко засмеялась Саша. — А вы, как я посмотрю, концентрация цинизма. Миллион обывателей в одном флаконе Шута, так? — небрежно бросил грубость ей в ответ. — Пускай даже и Шута, зато без всей этой моральной блевотины, которой ты начал захлебываться, как наркоман, находящийся в героиновом передозе, — совершенно спокойно и размеренно ответила Саша. — А что, если у каждого свой кайф, и некоторым просто необходимо, не знаю, не любить, но пытаться найти кого-нибудь по душе? — А при чем тут Боги и, тем более, смерти? — При том. Каждый раз, когда ты впускаешь кого-то достаточно глубоко в мысли, этот человек, точнее, мысли о нем, тебя убивают. Не всегда, но это редкие исключения. — А Мила, стало быть, убила? — Хуже. Пускай на время, но превратила в овощ. — Расскажешь? — с интересом спросила Саша. В этот раз не было даже тени издевки. Не присутствовало того, от чего я бежал во снах. Я не почувствовал этого, и поэтому, по-прежнему не открывая глаз, я сказал: — В другой раз. — Окей, ладно. Я вообще узнать о твоем самочувствии хочу. Что, как? — Вижу сквозь мутное стекло, миль далекие размытые пятна. Башка чуть гудит, а в остальном все нормально. — Что думаешь на счет операции? — Эм, ну, я как бы против... Есть вариант купить очки и все, и разбежались? — Чувак, честно? Есть, но рано или поздно тебе в любом случае понадобится эта процедура, но потом ты уже будешь заниматься всем этим самостоятельно и, можешь поверить, это большой геморрой. — Да, я понимаю все, просто... — Очко играет? — Честно говоря, да. — Слушай, в наш безумный век люди себе пришивают и отрезают гениталии, меняют цвет кожи, собирают себя заново, подобно конструктору «Лего», и вообще никак об этом не парятся. Правда, делают они это для якобы хорошей жизни в каком-то относительно недалеком будущем. А тут это просто как необходимость — видеть. — Да и это все я понимаю, — сказал я, и рука сама по себе легла мне ладонью на глаза, которые я до сих пор так и не открыл. — Короче, времени у тебя до завтрашнего утра, — строго сказала Саша. — Слушай, а сколько времени? — Сейчас почти четыре часа утра. — Сколько?! — Почти четыре. — А с какого переляку ты тут торчишь в столь доброе утро? — Выступление было неподалеку. Как только все закончилось, меня принесло сюда. Доктора и всякая прочая муть, с которой теперь приходится разбираться, — сказала она и потом тяжело выдохнула. — А вообще, твои-то дела как? — спросил я на автоматизме, что годами вырабатывается у каждого человека, а потом на это вешается ярлык с названием «вежливость». — Из вежливости или реально интересно? — Давай притворимся, что интересно, но и вежливость отрицать не будем? — Вон оно как... Все же слова — великое оружие. — Это ты к чему и о чем? — не понял я. — Ну вот к примеру. Ты можешь трепаться о том, что у тебя Бугатти. Что ты весь такой крутой, темные очки капельками, кожаные туфланы, костюмчик от именитого бренда и все это ты ещё запихиваешь в Бугатти, — начала свою мысль Саша. — А по факту у тебя даже не Лада, нет! У тебя запорожец, который достался тебе от деда. А еще костюмчик «тройка» от прадеда. И ты приезжаешь на тусовку за час до того, как начнут собираться гости. Ты припарковался в двадцати минутах ходьбы, чтобы никто не видел твоего рысака, и поэтому ты специально приходишь чуть позже. А до этого ты сидишь в своем автомобиле, жалеешь себя и придумываешь историю о том, что на самом деле твой Бугатти припаркован на частной парковке, чтобы его, не дай Бог, не поцарапали, и так далее. С помощью мобильного ты ищешь в интернете адрес, название и прочую шелуху. А потом, уже на самом мероприятии, рассказываешь всем свою модифицированную историю и делаешь это так, что все верят... — И? — перебил я, не понимая, к чему ведет мой собеседник. — И получается, что все мы лишь треплемся о своей придуманной жизни. Правда в том или ином объеме трепом прибавляем пафоса. Это уже дело внутренней интеллигенции, что ли, не знаю. — В той или иной мере, в том или ином объеме. — Ага! Твоей гребаной любви это тоже касается. — Я не говорил о любви, только об отношениях. — А разве ты не был... — Саша не успела договорить, потому что я перебил ее. — Возможно. Но это слишком сложный вопрос. — Почему? — вновь спросила она, будучи недовольной моим ответом. — Не хочу об этом. Может быть, как-нибудь потом я расскажу тебе об этом, но не сейчас. — Ладно. Договорились, — сказала она, а потом добавила: — Мне, короче, проспаться надо. Смотри, сегодня перед тем, как отправиться на работу, я зайду, и ты должен будешь сказать окончательное решение по поводу операции. Твой лечащий будет тут, и мы сможем все обсудить, — сказала она, потом быстро собралась и ушла. — Эй! Ты здесь? — позвал я того, с кем у нас случился интересный диалог, но ответа не было. — Чувак, ты тут, ты спишь? — сказал я ещё громче, но ответа так и не последовало, и тут я понял, что остался один. Совершенно один, посреди ночи в больничной палате. Нет способности видеть, слух мало-помалу начинает возвращаться, но это все равно мрак. Я помню, где-то и кто-то сказал: «Скопление человеческого одиночества в гостиничных номерах. Я не согласен. В гостиничном номере все иначе. Гостиничный номер скорее символ одноразовой жизни. Жизнь по гостиничным номерам как презерватив — на один раз: заехал, переночевал, уехал. А вот в палате все иначе. Даже шлюх не вызвать. Точнее как, это можно-то организовать, но гораздо сложнее. Да и сами проститутки не стоят на входе и не предлагают свои услуги в коротеньких белых халатах и чулках на застежках. Здесь ты находишься с другими такими же. Иногда с теми, кто просто дожидается смерти и уже подсчитывает все свои финансы, чтобы приобрести все необходимое для похоронной процессии. Но хуже всего тогда, когда ты остаешься один в той палате, в которой накануне у тебя был хороший разговор. От этого хочется волком завыть и выброситься в окно! И пусть это будет всего лишь первый этаж, ты просто поймешь то, насколько невыносимо одиночество больничной палаты. Вообще, больница — магическое место, в котором раскрываются истинные чувства и тайные мысли и мотивы. Если дяденька нечаянно выжил после якобы случайно спровоцированного резкого приступа аллергии на арахис — грусть-печаль-тоска и просто погибель от мыслей о новом плане того, как прибрать к своим белым и нежным рученькам все его состояние. А если погиб отец семейства, который впахивает в две из трех возможных смен, чтобы прокормить четыре рта, из-за внезапно подкравшегося к нему инсульта... Хотя здесь, конечно, тоже есть некоторый финансовый подтекст. В этом примере надо рассматривать вариант того, что он выжил и все бесконечно счастливы и дети перед сном, сложив ладошки, благодарят громадную галлюцинацию, величайшую человеческую иллюзию за то, что он вернул к ним папу. Значит, как вариант, другой пример: парень какой-нибудь, в принципе, независимой девушки, с которым они скатались на Бали, пили и занимались сексом на пляже и клялись быть вместе. Вот с ним происходит какая-нибудь нечеловеческая несправедливость, то тоже здесь тоже будет грусть-печаль-тоска, возможно, даже погибель, но все это будет иначе, нежели в первом случае. Ведь, ну как так, алкоголики с циррозом печени в последней стадии нормально живут и полоскают внутренности чистым раствором, зарабатывая гроши на этот самый яд, а молодой, здоровый парень без вредных привычек канул в историю. Именно поэтому больничная палата — это не вокзал или аэропорт, где вы просто расстаетесь с возможностью вернуться. Здесь все на грани. На грани стремления купить себе жизнь после смерти и попыток заплатить за еще одну, пускай небольшую, крупицу песка, что будет засыпан в персональные часы жизни. Чтобы побыть в этом дрянном мире немного дольше. И ведь идут, и ведь покупают!» — здесь поток моих мыслей запнулся, и в голову пришло дичайшие сравнение — человек и жизнь как тот клиент, что покупает проститутку не для секса, а чтобы поговорить. Вот так и те люди, что пытаются продлить свое существование. Или те, кто пытаются продлить существование близких, которые даже не понимают, что происходит. «Но я-то понимаю, что происходит, — мелькнуло в мыслях. — Я в больничной палате и мне плохо. Я хочу выбраться отсюда, но не могу, я хочу поговорить с кем-нибудь, но нет такой возможности, потому что нет собеседника. Я даже готов заплатить за диалог, но здесь опять все накрывается медным тазом, потому что денег все равно нет. Во всяком случае, на данный момент, на руках нет ни единой копейки. И этот яркий больничный свет, что закован в белые стены, — все это давит на меня. И тут еще мысли о Миле. Я так старался стереть из памяти совершенно все, что с ней связано, но, видимо, холод ее ладоней, бархат кожи, эти длинные ноги и этот голос мне не забыть никогда. И даже сейчас я смотрю туда, откуда бьет свет. Самой лампочки я не вижу, даже не вижу ни малейшего очертания, только лишь огромное светлое пятно, которое нависло надо мной. Я смотрю на этот источник и понимаю, что глубина ее глаз способна поглотить все без остатка. Я помню то, как она смотрела на меня, и каждая клеточка тела начинала гореть от желания. Я чувствовал примерно такое же одиночество после того, как она ушла. Когда в моей квартире стало совершенно пусто и мне самостоятельно приходилось разбрасывать хоть какие-нибудь вещи по квартире, чтобы было похоже, что здесь есть жизнь. Я помню, как отвечал на вопросы друзей, рассказывая о том, что все хорошо и как бы вообще не стоит обо мне беспокоиться. Я помню, как сам попал на волну пафоса и трепа. Когда выбирал шмотки средней ценовой категории, добирался до клуба на последней маршрутке, а потом долго рассказывал девушке, что мой Порше в сервисном центре, поэтому на этот раз мы можем поехать на такси к ней или ко мне. Я помню о том, как стал дешевкой и в какой-то момент упал на самое дно стакана. Как я захлебывался ядом, а тело распухало от жидкости примерно так же, как у утопленника». И в этот миг боль пронзила голову, я вспомнил самое дно. Вспомнил о том, как раз в неделю начал нанимать самую дешевую проститутку, чтобы поговорить. Чтобы поговорить о жизни. Я покупал девушку, чтобы та отговорила меня от самоубийства. Я покупал себе еще неделю жизни, покупая шлюху. Вместе с головной болью я вспомнил о том, как выбросился с окна своей квартиры и прокричал: «Жизнь — конченная блядь!». Мне повезло, что я был в стельку пьян и живу на первом этаже. А потом, проснувшись, я обнаружил себя на клумбе, окруженного осколками битого стекла. Я был ужасен и мерзок, я был на самом дне, был глубже самого дна. В осколках я увидел себя. Я сам был этими осколками, что окружили меня. Они символизировали состояние, в котором я находился после того, как она просто ушла. Молча, не оставив ни записки, ни сообщения, не сказав ни единого слова просто покинула мою жизнь. Она ушла, оставив практически все свои вещи, и я понимал, что она больше никогда не вернется, но так и не смог избавиться от бутылочек и флакончиков, от вещей, которые лежат на тех же местах, в том же порядке до сих пор. Холод ее ладоней забирал все мое тепло, бархат кожи ласкал, глаза разжигали пламя своей бесконечной глубиной и поглощали всего меня, а ее губы шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, а потом просто пропали. Она стала воплощением моей смерти, она стала воплощением моей жизни, она и ее длинные стройные ноги, она и волны ее темных волос, от которых пахло ванилью. Мысли о бывшей уводили дальше и дальше, я тонул в них, как в океане ее слов. Я чувствовал себя паломником, что заблудился в пустыне. Там должен быть океан из слез бывшей, но она никогда не плакала, она никогда не кричала и не дерзила, бывшая была синонимом спокойствия. И только ее губы, они шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали, шептали мне без конца, даже когда она просто ушла, забрав лишь малую часть вещей. Ее губы сделали меня пустым, ее губы сделали меня склонным к встрече рассветов в пьяном бреду, ее губы посоветовали покупать жизнь понедельно. А когда деньги закончились, губы бывшей прошептали мне: «Смелее, прыгай!» — услышав этот шепот, оставшись без сеанса терапии, находясь на самом дне, я разбежался. Очнувшись и увидев символ своего бессилия, своего мрака, увидев себя в осколках своей жизни, я поступил так же, как и она — я просто ушел с клумбы и покинул эту главу своей жизни, в которой жизнь и покупка шлюхи для разговора были для меня одним и тем же. Я находился в плену мыслей и воспоминаний, наполненных не картинами, но образами и силуэтами, тенями и очертаниями событий прошлого. Время шло, и ночь сменилась утром. Я даже пропустил багровые краски рассвета, которые наполняли комнату, пропустил, как кто-то зашел в комнату и выключил свет, пропустил несколько часов нынешнего, будучи поглощенным прошлым. — Это так странно, возвращаться в мрак своей души и думать о своем ничтожестве, — сказал я тихо и даже услышал, как стены поглотили эти слова. — Это так глупо возвращаться в исходную точку, но почему во сне я так четко представил даже не ее, а только черты, что кислотой привязанности выжжены где-то внутри? — продолжил я кормить белые стены. — Это так по-человечески — сожалеть о придуманном и не сбывшемся будущем, — вновь произнес я в полголоса и вновь наполнил стены живительной силой слов, потому что для стен они являются пищей. Острой и горячей, горькой или сладкой — все зависит от обстановки. Мы — как производители пищи для наших вещей, которые пропитываем частичками нас самих. Мы — всего лишь инкубатор мыслей, запрограммированный на движение времени за счет своего существования, за счет попыток идти в ногу со временем, у которого нет ни ног, ни рук, и только общая тенденция стремления быть лучше всех порождает собой бесконечный треп и пафос. Дверь открылась, а за этим последовал знакомый голос. — Ну что, как вообще самочувствие? — Эм, ну так, в общем и целом нормально. — Как голова? Не болит, не кружится, ничего такого? — Немного болит, но это не страшно. — Как слух? — Мало-помалу начинает возвращаться, но все равно как будто в аквариуме. — Ясно-понятно. В любом случае, сдвиги в положительную сторону, так? — В общем и целом да, но есть одно «но». Меня начали преследовать сны. Кошмарные, непонятные сны. — Хотите к мозгоправу? — Ап... нет, наверное нет. Думаю, так же, как и все остальное, само все пройдет. — Еще какие-нибудь вопросы? — Есть ли возможность избежать операции? — Не делать и очки в помощь, но, скорее всего, зрение будет ухудшаться, и, э, как вариант, вы можете полностью ослепнуть. Это в самом худшем случае. В самом лучшем — раз в несколько лет придется озадачиваться покупкой новой оправы и линз. — А как же линзы? — Для вас — не вариант. — Но ведь после операции, через время, надо будет еще раз проводить похожую? — Возможно, да, а возможно, и нет. Этого никто не скажет точно. Но, даже если так, это будет дешевле и быстрее, и вообще более удобно. А очки можно взять и просто для стиля. — Пафос, — выдохнул я шепотом. — Да, — согласился доктор, услышав меня. — Но мы все обременены этой ношей. Стараться и говорить, и выглядеть согласно нашему кругу общения и стремиться к самой высшей точке этой среды обитания. Мне оставалось только согласно кивнуть головой. «Динь-Динь-Динь» — зазвонил мобильный телефон доктора. Он поднял указательный палец, жестом показывая, что мне надо подождать буквально одну минуту, пока он ответит на важный звонок. — Алло. Да, дорогая. Ну, ну как тебе сказать. Нет, не забыл. Хорошо, буду. Сегодня. Примерно в девять вечера. Раньше никак не могу. Это, как никак, моя работа. Ладно, посмотрим. Хорошо-хорошо, сделаем, — говорил он, а я просто слушал этот непонятный монолог. Разговаривая, он подошел к двери. Я это понял по звукам замка в тот момент, когда он повернул ручку. — В любом случае, думай до вечера на счет очков и операции. Это твое решение, никто не давит. Но напоследок дам короткий совет — операция лучше. А затем дверь закрылась, и я вновь остался один со своими мыслями наедине и с нависшим надо мной серьезным решением. Но в данный момент единственное, о чем я мог думать, так это о том, что мне дико хотелось в туалет. Я поднялся и вдоль стены, так же, как и во сне, пошел искать дверь. Выйдя из палаты, я понял, что столкнулся с одной проблемой — я не знаю, куда идти. Пришлось искать кого-нибудь, кто сможет мне помочь. Этим человеком оказалась одна девушка. Она сказала, что работает здесь. По голосу я мог сделать вывод, что она достаточно молодая, возможно, еще в интернатуре, возможно, только закончила университет и пришла сюда как молодой, недоучившийся врач. Спрашивать и выяснять этого я не стал. Также, по интонации ее голоса, я понял, что моя просьба ее несколько смутила, но она ничего об этом не сказала и просто взяла меня под руку и повела в сторону туалета. Мы шли молча. Из-за этого я вновь ушел в свои мысли, погрузившись в них с головой. «Мила, — подумал я. — Ведь я ничего о тебе не знал. Ни откуда ты пришла, ни зачем ты явилась в мою жизнь. Ни прошлого, ни настоящего, ничего! И только твои вопросы, что вечной лавиной сыпались на мою голову, забирали все мое внимание. Я только отвечал, и, неуспевающий задать свой вопрос, получал следующий. Кем же ты была?» — думал я, пока незнакомка вела меня по коридорам больницы. Стены туалета. Этот ужасный запах. Попытки попасть струей в унитаз. Потом поиск кнопки смыва. Все это замкнуто в холодный белый кафель, от которого отражается свет, и в маленьком помещении становится еще светлее, еще ярче. А я в этом свете всего лишь пылинка, затерянная среди бесконечности времени и расширяющегося пространства вселенной. Холодная вода водопроводных труб, что сдерживается чашевидной формой раковины. Сама вода, что приходит сюда по трубам и по трубам уходит прочь. Будучи чистой, как душа в начале жизни, падает вниз слегка грязной и собирает все по пути в канализацию, чтобы смешаться с нечистотами, смешаться с другими, уже собравшими всю гниль, душами. Чтобы стать частью общего потока. Чтобы стать этим самым потоком, который будет ползти и собираться в отстойнике до момента переполнения и выброса всей этой грязи дальше. Это как алгоритм работы сердечной мышцы, только с огромным фильтром между желудочками. В один поступают уже непригодные к существованию, списанные в утиль души, в которых нет жизни. Это происходит до переполнения, а потом часть выбрасывается, продавливается сквозь фильтр в другой желудочек, где чистая, горячая, за счет проявленного на нее давления, душа охлаждается и отправляется по новому кругу. Потом она вновь подогревается, охлаждается, подогревается, охлаждается — и так до того момента, пока организм сам не избавится от уже потрепанной, стертой фильтром души. Пока этот круг не прервется появлением новых душ, которые появятся на смену. Откуда и как — неизвестно, но это неизбежно. А я стою и дергаю пальцем холодную воду, что чистой рушится в грязь. Я — как Бог, жду теплого потока, чтобы использовать его, а пока что просто спускаю в бесконечность все мне ненужное. Как Бог, жду горячего, как кровь, потока... «Динь-Динь-Динь» — за дверью послышался звонок мобильного телефона помогающей мне девушки. — Слушай, я все понимаю, конечно, но ты можешь как-нибудь быстрее? — крикнула она мне из-за двери. — Да, уже выхожу, — ответил я, покинув плен моих мыслей, и через минуту вышел в коридор. Она вновь взяла меня под руку и повела обратно в палату. Мы шли вдоль стен. Они напомнили мне сплетения сосудов в организме. Люди словно красные и белые тельца перемещаются с одной стороны в другую. Несут с собой набор информации и питательных веществ, которым питается организм. В этот миг весь город представился мне организмом, в котором все связано и переплетено. Город, у которого есть сердце, что питается человеческими душами, когда тело, использованное, выработавшее свой срок, отправляется в утиль и все, что у него остается, — сама идея о нем. Эта идея и есть его душа. Город питается душами, что скапливаются именно в канализации. Душа уходит туда вместе с последним контактом с водой. Вода — универсальная жидкость, которая как жизнь дарует, так и отбирает ее. Вода — это душа планеты, которая питается душами городов, что для своего существования поглощают души своих жителей, накапливая их в канализациях. Стирая их сквозь фильтры. Делая вдох, а выдохом наполняя планету новым глотком порока, в который она погружена. Это бесконечная система, которая строится на самой идее о человеке, на вечном поиске ответа на вопрос о том, кто мы и почему мы здесь. Девушка вела меня по сосудам здания, и мне становилось дурно. Своими глазами, что потеряли ясность взора, я видел то, как здание живет. То, как коридоры сокращаются волнами, то, как из каждого, находящегося здесь, отлетают светящиеся частички, которые я видел звездами с длинными яркими лучами. Я чувствовал, как и я ежесекундно теряю эти звезды, которыми пока что полон. А стены, они все впитывают, они все слышат и наблюдают за тем, чтобы каждый был задействован в обороте. Чтобы город дальше мог жить. Она довела меня до двери палаты, не сказав ни единого слова. Перед тем, как расстаться, я спросил её о том, сколько сейчас времени. Она сказала, что уже пять часов вечера. «Как так?» — отозвалось внутри. — Неужели я пропустил весь день? Как так случилось, что... — уже вслух вырывалось из меня. — Время незаметно для того, кто в нем не нуждается, — сказала она, после чего просто ушла. Вернувшись в палату и дойдя до своего места, я лёг и начал думать о том, что же я должен ответить Саше на счет операции. С одной стороны, действительно, почему бы и нет. Тем более бесплатно! А с другой стороны — операция. Страшно. Очень страшно, что что-то пойдет не так и я вообще перестану видеть в принципе. Но и очки — это не выход. Особенно если брать в расчет факт о том, что зрение может ухудшиться, и тогда операция будет просто необходима в экстренном порядке. Я лежал и думал о том, что же выбрать, и хотя здравый смысл говорил и на все сто процентов выступал за операцию, внутри что-то съеживалось и просило пересмотреть решение. Но это была не интуиция, нет, это был страх. Все тот же, который чуть не стал виновником моей смерти, когда я в самый первый раз бежал от демона, затащившегося во тьме. Дверь открылась в самый разгар внутреннего диалога, и я услышал уже знакомый мне голос. — Ну что, влюбленный в саму мечту, как твои дела? — Нормально. Правда, вот время... Я как-то не замечаю скорости его течения. — А оно тебе надо сейчас? — с обычной легкой издевкой в голосе спросила Саша. — Ну, я же должен знать о том, сколько я уже здесь... Не знаю. Ориентировочно знать о том, через какой промежуток времени ты притащишь сюда свой мешок, наполненный кровью, костями, мясом и дерьмом. — Кое-кто совершенно не в духе? — более грубо и серьезно спросила Саша. — Да. Прости, — осознав грубость своих слов, сказал я. — Просто, знаешь, наконец-то приходит осознание. Только не о чем-то конкретном, а вообще, в принципе. Плюс эта операция. — Ссышь? — Да. Реально страшно. Вдруг что-то пойдет не так? — А вдруг что-то пойдет только так и никак иначе? — В смысле? — В смысле — ты слишком много думаешь. Если ты хочешь что-то поменять в своем существовании, научись быстро принимать решения. Важные решения. Только есть одно «но» — одновременно с этим надо научиться отвечать и брать на себя всю ответственность. — А ты умеешь? — Типа того. Частично — это специальный навык шутов. На нас лежит большое и тяжелое бремя знаний. Знаешь, если бы была возможность выступать с закрытыми глазами, завязанными, выступать слепым, я, наверное, воспользовался бы этим. Все эти маски, они мне надоели. Но не мои, нет. Всех тех трепачей, всех тех пафосных дур, лица всех тех, кто стоит под сценой, они все и каждый в отдельности мне надоели. Они не считают себя серостью, но я-то все вижу, и от этого становится дурно. А ответственность я несу за каждое выступление. Деньги — это единственный стимул для меня смотреть в пустые лица, стеклянные глаза и копии копий души. — Глубокомысленно! — А то! — усмехнулась Саша. — Итого, режем? — Да! «Динь-Динь-Динь» — внимание, часы посещения окончены. Просьба к посетителям покинуть помещение. — Вот и все. Вовремя... Ладно, я метнусь до лечащего, а потом на работу. В следующий раз встретимся, не знаю когда. Короче, отдыхай пока что. Завтра доктор тебе сам все расскажет, — засуетившись, сказала Саша, а потом выскочила из палаты, оставив меня одного на растерзание стенам. — Я все же решился. Наверное, впервые в жизни я принял какое-то глобальное решение, чтобы изменить свою жизнь. Ведь раньше я всего лишь плыл по течению, — шепотом произнес я и услышал то, как мои слова были поглощены стенами. «Их сытость моими словами — гарантия моей безопасности», — подумал я и уставился на свет лампы. Душка под головой и яркий свет, бьющий по глазам. Звуки засыпающей больницы. Одиночество. Я сам по себе, вновь, этой ночью. «Но я не хочу оставаться один, мне страшно, — думаю я. — Мне страшно увидеть продолжение сна, потому что я не знаю, что ждет меня там, дальше». Дверь палаты открылась. Вошел человек. Молча проследовал до окна напротив двери. По звукам я понял, что человек поворачивает ручку жалюзей, чтобы помещение не освещалось солнцем с самого утра. — Сколько времени? — спросил я. — Слишком поздно, чтобы задавать вопросы, — бросил мне в ответ человек. Это была девушка. Мне показалось, что она была той, кто помог найти мне туалет ранее. — А это не ты...? — И я услышал то, как щелкнул переключатель и погас свет, а через секунду раздался еще один щелчок закрывшейся двери. «Видимо, не она», — подумал я, и длинный хвост недосказанности протянулся за этой мыслью. — Время слишком быстро покидает мою жизнь, — произнес я шепотом, чтобы накормить стены. — Я не заметил, как прошел день, точно так же, как перестал замечать то, как упускаю целые года своей жизни, — продолжил я говорить вслух, а потом запнулся, почувствовав до боли знакомый запах. «Это она... это ее запах. Тот, что намертво выжжен в моих воспоминаниях... Мне, наверное, просто кажется, или та девушка, что кинула меня в темноту, пользуется тем же парфюмом», — подумал я и зевнул. «Динь-Динь-Динь» — услышал я где-то вдалеке, а в следующий миг ощутил в ладони ручку фонаря.