Глава 8

— Сука! — кричу я и резким движением сажусь на своей больничной койке. Темно. На другом конце палаты я слышу не менее резкие движения и голос. — Что происходит? — напуганный знакомый голос доносится до меня. Этот тот самый человек, с которым мы общались. Он вернулся. — Плохой сон... — отвечаю я, одновременно радуясь тому, что есть тот, кто спросил меня об этом и что я ответил кому-то. — Ну охренеть теперь! Ты так больше... короче, не надо так! — говорит мой сосед раздражённым голосом. — Договорились, — отвечаю я. — Слушай, а куда ты слился? — спрашиваю я его. — А! Ты когда рубанулся, ко мне родственники пришли. Мы пообщались и, короче, дернули меня отсюда! Прикинь, не успел лечь на лечение, как свалил отсюда. Правда, пришлось забашлять лечащему, но, знаешь, оно того стоило! — А по какому поводу такие телодвижения? — спрашиваю я повеселевшего соседа. — Праздник лицемерия, праздник пафоса и трепа, праздник, в котором нет никакого смысла. — Поконкретней можно? — Свадьба! — говорит он, и я чувствую, как его лицо расплывается в улыбке. — А почему такие однозначные суждения об этом празднике двух людей? — Ага! Вот смотри! Ты сам сказал — двух людей, — последние слова он выделил интонацией, говоря о их важности. — А по факту — это шикарный ритуал тщеславия, стоя перед зеркалом. — Это как? — Ну, вот, к примеру, решил ты жениться. То есть, тебе есть, на ком, и она, собственно, не против. Вот вы вдвоем решили, вам хорошо. Вы собираетесь, сообщаете об этом родителям. Вы вместе двигаете в ресторан, кушаете уже тремя семьями. Вам хорошо. И, как бы, это нормальная свадьба, которая касается только вас. Конечно, вы можете потом вместе с друзьями погудеть, напиться, облеваться. Это нормально. А по факту, как все проходит? — спросил он меня. — Гости, рестораны, фотографии, еще какая-то дичь, — говорю я, стараясь найти слова для описания своего представления об этом действии. — Ну да, почти так. А если глобальней? — А если глобальней, в душе не чаю, не был женат, — отвечаю я. — А вот послушай то, как это происходит — сказал он и начал рассказывать о том, как это происходит на самом деле. — Сначала этот парад тщеславия выглядит, как праздник самолюбия одной девушки, которая старается урвать вообще ВСЕ! Украшения, жратву, машины, наряды, ресторан и даже сраные пригласительные открыточки сделать по эксклюзивному заказу какого-нибудь модного чувака. Ладно. Параллельно тому, как огромная сумма сливается в целях обеспечения пафоса данному действу, все это приправляется огромной порцией старого-доброго трепа о грандиозности. Все это длится до предпоследнего дня до события. Там, конечно же, истерики невесты, психи и смеренные вздохи и жениха, и всех вместе взятых родственников, но это не так важно. Важно то, что будет происходить следующие два дня. Это фестиваль лицемерия и вранья, просто скопление всего самого мерзкого в одном концентрированном флаконе. Мальчишники и девичники с шлюхами, изменами, пьяным бредом. Так сказать — напоследок, и об этом принято не говорить. Что происходило во время этих двух ритуалов — там и остается. Ремарочка: конечно, не всегда все происходит так, как я описываю. В большинстве случаев, но не всегда. Но вернемся к самому прекрасному — день свадьбы! Она в белом, обычно взятом на прокат за огромные бабки или купленном за баснословные купюры, платье. Он в чем-то гораздо проще и дешевле. Они вместе со всей процессией прутся в место регистрации брака, потом жопами обтирать кусты, лавки и парапеты города. Это в том случае, если свадьба простая. Есть те, кто сподобляются на тематические свадьбы, и тут все погружается в полный ад. Но сейчас о классике. Так вот: кусты, лавки, парапеты вытерты перед вами, вами и теми, кто сразу после вас. Иногда включается отдельный ритуал между невестами «Ах ты сука» и после «Наша невеста краше» от гостей. Эпическая драка, по итогам которой будет выбрана самая не помятая участница и самые уцелевшие гости. Победителем становится наиболее уцелевшая сторона. Кстати, все это еще регестрируется фотографами. То есть, «светлые воспоминания» будут долго греть ваши сердца. Точно так же, как и свистящий сломанный нос одной из невест! А потом праздничная процессия плавно переходит в ресторан. Иногда жениха с невестой выдергивают, чтобы переодеть в мирское, приближенное к смердам, которыми они станут уже буквально завтра. А сейчас — она должна быть королевой! Ладно, неважно... просто этот вот фрагмент отдельно накаляет. В ресторане же все с пафосом, трепом и официозом проходит до того, как гости не примут на грудь достаточно. Грубо говоря, достигнув кондиции, начинается настоящий праздник! И вот, в лучшем случае, свидетель трахает подружку невесты в туалете. Самой невесте названивает бывший с уговорами вернуться к нему. Родственники с обеих сторон также стараются показать всю свою напускную напыщенность. Короче, когда ты побывал на одной свадьбе, ну двух, — это нормально. Ты получаешь удовольствие участника. Мне посчастливилось посетить огромное, практически бесчисленное количество свадеб. Разных, в различных местах, абсолютно отличающихся по содержанию, но, что самое интересное, сценарий развития событий, в большинстве случаев, как под копирку. Бывают расхождения в драках и поводах. Бывают расхождения с тем, кто и где кого осчастливливает в то время, пока идет уже неофициальная часть свадьбы. Но, в большинстве своем, все одинаковое. И на следующий день эти двое начнут выносить мозг друг другу еще пуще. Начнут высасывать друг друга через коктейльную соломинку... Так вот, по определенным причинам, я побывал на огромном количестве свадеб и теперь смотрю на все это со стороны и просто получаю удовольствие не от участия, а от процесса именно наблюдения. — Воу! Как все, однако, цинично получается, — сказал я. — А сам ты был женат? — Был. — И как оно? — спросил я немного с издевкой. — Свадьба или семейная жизнь? — с недопониманием в голосе спросил мой сосед. — Да все! Как оно? — Знаешь, свадьба, точнее, сам этот ритуал, он как русское рабство. — В смысле? — теперь я спросил, не понимая того, о чем и к чему клонит сосед. — В прямом. Свадьба, как русское рабство, — действие бессмысленное и беспощадное ко всем, вовлеченным в это. — А сама жизнь после заключения брака? — Тут все зависит от самих себя. К примеру, и это я просто знаю, некоторым просто не суждено быть счастливым в браке, — сказал он с огромной долей грусти в голосе. — Почему? — Потому что дебилы, — сказал он с еще большей грустью. — А с чего такие выводы? — Я работаю мозгоправом. Поверь. Есть те, кто будто запрограммированы на развал собственного брака. — А это как? — спросил я. — Эм... ну смотри. Все мы родом из детства и в зависимости от того, что видели мы, в большинстве случаев неосознанно, повторяем. Допустим, мы видели семейное счастье и тепло и все было шикарно, но, при всем при этом, мама пялилась в зомбоящик в то время, когда ты хотел смотреть мультики. А там была какая-нибудь мыльная опера, и из-за наложения желания и разочарования картинка, увиденная тобой, сама по себе отложилась где-то в памяти. С того момента прошло нцать лет и ты уже реально взрослый человек, но те самые Хуан и Хуанита срут все твои отношения, потому что где-то там тебе отлично отложилось, что вот так должно быть в настоящем счастье. То есть, как у них. А там целая мыльная опера длинной в несколько сотен часов непрерывного просмотра. Или, к примеру, наоборот. Как в песне: «папа — инвалид, мама — пьяница». Ты весь такой несчастный и ненужный всю жизнь и видишь полный крах человеческого существа, но где-то в отделении полиции, когда твоих родителей вновь оформляют за нарушение спокойствия, ты случайно смотришь по тому же зомбоящику рекламу какого-нибудь сока и там — счастливая семья, и ты запоминаешь это. А потом, когда у тебя появляется своя семья, ты подбиваешь ее под отложившийся образ той, что ты видел в рекламе много лет назад. А еще боишься стать похожим на одного из своих родителей. Но это такие, достаточно утрированные примеры. Чисто для наглядности, — сказал мой сосед. — Интересно, — ответил я ему и моментально решил спросить: — А любовь, она есть по-твоему? — Относительно каждого из людей... По-разному, короче. Опять же, согласно своему опыту, я тебе скажу о том, что любовь — слишком расплывчатое понятие. Причем, у каждого свое понятие. — В смысле? — Одна телка будет кричать: «Бьет — значит любит» и никогда не уйдет, вторая закатит истерику, третья сразу уйдет. Один кретин будет прощать измены, второй разобьет лицо. Кстати, если они пересекутся с той, которая будет кричать: «Бьет — значит любит» — тут будет целый анекдот. Она будет изменять, чтобы он бил. А он будет бить, страдать и получать от этого свой кайф. Это один из настоящих случаев, из реальных вариантов. Так вот, они будут мучаться, изводить друг друга, но называть это любовью... Конечно, не совсем адекватный вариант, но очень распространенный. Другие просто будут жрать корешки, ходить в модные места, обниматься на диване, надев большие свитера, и будут кайфовать от этого, и тоже будут называть это любовью. — Что-то в этом есть, — сказал я. — А то, — ответил мой сосед, а после продолжил свою мысль. —Так вот, любовь каждым воспринимается по-своему. — А может ли она быть одержимостью? — не удержался я. — Одержимостью? — задумчиво протянул он. — Одержимостью быть не может. Одержимость — это самостоятельная единица человеческого мышления. Это то, что очень похоже на любовь, но ей не является. Причем это относится вообще ко всему в жизни. То есть как... К примеру, вот любишь ты спорт. Через день ходишь на тренировку и получаешь удовольствие. Есть у тебя определенный результат от ежедневных занятий и все шикарно, ты доволен. А потом, ну, допустим, кто-то говорит, что ты лох и неудачник и вообще делаешь все неправильно. Неприятно, обидно, типа: «Ну как так? Я же того... а он так». И приходит в твою голову решение — заниматься чаще. Пять раз в неделю ты рвешь жилы, растешь, тебе это нравится и, вроде, все отлично, и тот, кто сказал тебе то, что сказал, конкретно всосал свои слова обратно, и, допустим, ты весь такой победитель подкатываешь к девочке с жопой-орехом и она отшивает тебя, сказав, что ты неудачник и лох и твои формы... не, что твоей жирности позавидует любая сметанка. В голове загорается огонек и ты начинаешь ежедневно погибать в зале. Подходишь к зеркалу и видишь там заплывшего жиром засранца, которым ты, конечно, недоволен. И вот ты уже одержим. Ты видишь не то, что есть на самом деле, а то, на что ты запрограммирован самим собой. — То есть, для одержимости необходима первопричина? — неуверенно спросил я. — Да, — немного протяжно сказал сосед. — Да, знаешь, для одержимости необходима причина. Так сказать — толчок с края бездны. И чем сильнее будет пинок, тем интереснее и стремительнее будет полет человека, — заключил он. — А как это лечится? — Самое смешное — по сути, никак. Здесь человек может помочь себе сам. Больше никто. Одержимость — это болезнь, от которой нет ни методики, ни лекарства. Либо самостоятельно возвращаешь себе свои стопы, либо тебя проще прикончить и избавить от мучений и тебя, и окружающих. — Ага. А после, с присущим пафосом и приправив огромной порцией трепа, купить последний день жизни тела после того, как душа его покинет, так? — Что ты имеешь в виду? — спросил мой собеседник. — Ну, ты помнишь систему мира с идеей в основе и спиралью, которая вращает колбу времени? — А, да, точно! И что? — Да так... В любом случае, в итоге, одержимость можно назвать формой пафоса, возникшей по причине трепа, — подумал я вслух. — Пояснишь? — Во всяком случае, попробую, — ответил я и на некоторое время задумался в поисках правильных слов. — Ну вот смотри, — начал я. — Ты сам сказал, что к одержимости кто-то должен подтолкнуть, так? — Так. — А с помощью чего подталкивают обычно? — Действия и слова... Но сейчас больше слова, нежели действия. — Правильно! То есть, используя треп, человека толкают на воплощение чего бы то ни было, так? — Ну да, в этом что-то есть. — Так вот, смотри, — сказал я. — Чем больше масла подливают, чем большим количеством слов засыпают личность, тем больше и больше подталкивают к тому, чтобы тот сам в себе зародил идею. Эту, обратную вживляемой, неважно! В любом случае, он будет подвержен идее. Идея в какой-то момент становится навязчивой и все больше и больше занимает мысли человека. В какой-то момент уже не получается от нее ни убежать, ни скрыться, ни тупо перебить въедчивым мотивчиком попсовой песни. И, допустим, если девке говорить, что сало на животе красиво лоснится и неплохо сочетается с целлюлитом на жопе и ляжках, то одна пойдет работать в зал и социальные страницы заполнят фотографии, посты и тэги. Правда, только в большинстве случаев, не во всех. А вторая, допустим, скажет что-нибудь типа: «Меня такой создала природа! И вообще, это просто кость широкая» — и закажет двойной шоколадный бисквит. А потом социальные сети заполнят фотографии жратвы и ее довольных щей. — Ты имеешь в виду, что каждая из них будет одержима своей внешностью? — спросил мой сосед. — Да. В той или иной мере и степени. Потому что фитоняшка будет тоннами сливать фотографии своего тела, а вторая — только снимки лица во всех возможных ракурсах и то, что она кушает. — А в чем пафос? — А пафос просто в действии. Пафос в том, как это будет делаться. Не знаю, как объяснить... — Тогда каждое действие можно назвать пафосом? — Нет. Каждое действие — это просто каждое, то есть, любое действие и движение, а пафос — это нечто напоказ. Каждый действует в рамках своего круга, своего окружения. — В этом что-то есть, — сказал мой собеседник. — Да, — согласился я. — Правда, пример, наверное, не совсем удачный, — тише сказал я. — Честно говоря, я сам не совсем понял своего примера, — пробормотал я себе под нос, а потом посмотрел на стены. Я понял, что они сыты и довольны, а потом вспомнил о том, с чего начался разговор. — Так как прошла свадебная церемония? — спросил я. — О! Это было прям прикольно! — сказал мой сосед. — Короче, это старый-старый друг и его телка. Она немного пришибленная, со своими загонами. А парень, ну, он нормальный, он обычный, а она связана с неформальными движениями. — Какими? — перебил я. — Она связана с готами. Так вот, они реально долго срались на тему того, как все должно пройти и, в итоге, сошлись на том, чтобы все было поделено напополам и как бы в зеркальном отражении нашей искривленной реальности. — Искривленной реальности? — опять перебил я. — Да, это она так говорит о нашем времени, о том, что все мы ничего не понимаем и лишь истинные, узревшие правду существования точно понимают то, чем все является и куда все катится, а все остальное — как комната смеха в цирке. — Кривые зеркала? — Именно! Отсюда и «искривленная реальность». Но не столь важно. Вот представь себе ЗАГС. Слева стоит невеста со своей свитой. Все в черном, в коже, траурные такие и сразу угашенные. Справа — жених и прижатые к стеночке друзья и родственники. По рожам сопровождающих видно, что все недовольны выбором своих сегодняшних фаворитов. Бухают все по отдельности. Расписались, вышли на улицу. Он выпускает белого голубя без проблем и даже не парится, пока им говорят напутствия; у неё в руках крыса. Грызун не согласен с происходящим. Ему вообще не нравится быть у нее в руках. Он выкручивается и старается свалить как можно быстрее. Кусает девку за палец до крови, она дергается, и существо летит одной из бабушек жениха в лицо, оставляет пару кровавых царапин и сваливает. Невеста блаженно смотрит на кровь со своего пальца, после чего рисует себе от виска до виска длинную линию прямо над бровями. К моменту, когда все перемешаются в ресторан, все тихо-мирно и спокойно, относительно. Ему рассказывают, что он кретин и бедная бабушка не заслужила такого. Ей рассказывают, что она вообще не права и нельзя так предавать сообщество. А вот в ресторане две стороны реально ополчаются друг против друга. Тамада в шоке! Он пытается как-нибудь сгладить ситуацию и отвести внимание гостей с алкоголя, который потребляется быстрее соков и минеральных вод. В итоге, застолье плавно перетекает в битву интересов, в баталию трепа, в схватку пафоса, в противоборство жизненных позиций! В этот момент кто-то включает забирающую «Все будет хорошо», и с этого момента празднество окончательно скатывается в бездну! — Да ладно?! И что происходит? — спрашиваю я. — Друзья жениха рассматривают в подружках невесты нечто привлекательное и даже сексуальное, а если смыть весь черный макияж, то совсем неплохо будет. Тут же на мероприятие, наконец-таки, приходят родственники невесты. — В смысле?! — В прямом. Родители не были в курсе происходящего. Они направляются к столу новобрачных. Размахнувшись, отец невесты отпускает дочке конкретную пощечину, и она летит со стула далеко в сторону. Жених подрывается и в два удара рассекает тестю бровь и ломает нос. Мать невесты летит к дочке и пытается привести ее в сознание. — Прикольно! — говорю я. — А то! Но и это еще не все! «Динь-Динь-Динь» — дежурный хирург, срочно в операционную. — Короче, разворачивается полномасштабная вакханалия. Невесту и ее отца пытаются привести в чувства, из туалетов доносятся стоны подружек невесты, приезжает скорая, а вместе с ней — и дежурный отряд полиции. Девушку в черном возвращают к жизни. Она не понимает, что происходит и почему она находится на полу. Она видит своих родителей и явно крайне не рада такому развитию событий. Это при том, что от полученной пощечины она подзабыла то, как феерично на свадьбу ворвался ее отец, которого медики медленно приводят в чувства. Родственники со стороны жениха отвлекают патрульных, подливая им горячительные напитки и запихивая в них нарезки из сыров и колбас. Они как бы даже согласны не оформлять одного из виновников торжества за хулиганство с нанесением телесных, но необходимо немного накинуть на карман. Тут появляется мать невесты и озолачивает ручки стражей порядка, после чего они направляются к жениху с поздравлениями и пожеланиями счастливой жизни. «А кто невеста?» — спрашивает один из них, и только сейчас представители власти обращают внимание на гостей и начинают дико выпадать с общей картины происходящего. Стоны потихоньку нарастают. Все заинтригованы. Но с этим все понятно, и, пока гости ожидают появления этой маленькой компании, подобревшие полицаи начинают фотографироваться со всеми и проситься присоединиться к данному действию, потому что такого больше нет и вряд ли когда-нибудь будет. Они даже возвращают деньги и, лично мне, становится понятно, что все происходящее для них в разы круче цирка. Открываются двери туалета и оттуда выходит небольшая компания людей, которых встречают громкими аплодисментами, свистом, криками и улюлюканьем. Отец невесты возвращается из мира нокаута в реальный мир и сразу рвется в бой, но этого ему не позволяют сделать власти, что теперь присоединились к свадьбе. Вместе с полицейскими в ряды гостей вписываются родители и медики. — Короче, расколбас! — прокомментировал я. — И чем все в итоге закончилось? — Жених нашел общий язык с родителями невесты. Невеста сама как-то оттаяла по отношению к своим родственникам. А потом были танцы, тосты, подарки, мир, дружба, жвачка! — Короче, хэппи энд, — заключил я. — Ну, это хорошо, что все так в итоге случилось. — Да, согласен с тобой, — согласился сосед. — А какого это, работать мозгоправом? — Ну, так, нормально. Конечно, есть свои сложности. Вот, к примеру, сейчас надо здоровье поправить. Все некогда было, а сейчас надо. — А, давно работаешь? — спросил я. — Да, достаточно уже. — Частная практика или в больничке? — И так, и так. Но сейчас все больше и больше отхожу от лечебницы и больше ухожу в частную практику. — Почему? — Ну, так. Неприятные ассоциации. — Какие? — спросил я. — Да наставник. Он умер недавно. Причем умер в этой лечебнице, но не как врач, а как пациент. Билли. Билли Мэйд — так звали моего учителя. Можно сказать, что он стал жертвовать своей гениальности и безумия. Он всю жизнь гулял по острию лезвия и в итоге и ноги порезал, и свалился. Не на дно, нет... просто упал и очутился на месте тех, кого сам лечил и кем боялся стать. — Страшно! — сказал я и почувствовал на своей шкуре, каким может быть то чувство, когда становишься тем, кого всю жизнь спасал и вот теперь сам нуждаешься в спасении. — Страшно... А кто не боится? — спросил сосед. — Тот, кого уже вовсе нет, — сказал я и получил несовсем понятный ответ. — Это если мы вообще есть или если нас на самом деле не становится. Если все это возможно. Вообще, если все происходящее реальность, а не сон. — К чему ты клонишь? — спросил я. — Да так. Иногда кажется, что все происходящее уже произошло. Немного не так, как сейчас, но все это в той или иной мере и степени было. Кажется, и от этого становится страшно... — А то! От таких мыслей попробуй не высадиться на измену. Это все равно, что все время говорить себе о том, что на самом деле ты другой человек и вот сейчас пройдет пару дней и ты сменишься себя тем настоящим, которым ты являешься в принципе, но не сейчас. — Интересная мысль. Наверное, так думают те, кто работают под прикрытием. Они же вообще должны быть другими людьми. Эти люди после выполнения своей работы, какой-нибудь продолжительной миссии, вообще приписываются к частично невменяемым с раздвоением личности. Конечно, продолжительные реабилитационные лечения поправляют их психику, но не до конца. — Вот это, наверное, страшно — не знать о том, когда твою основную личность сменит выдуманная, — сказал я и даже услышал то, с какой жадностью стены проглотили эту мысль. Дверь открылась, и в палату ворвался легкий запах, тот самый, самый милый, самый приятный, самый долгожданный запах ванили, и комок рвоты подступил к горлу. Запах становился отчетливее, и мне становилось только хуже от этого. — Эй, чувак, можешь подсобить мне? Доведи до туалета, а то мне как-то не хорошо сделалось, — сказал я. Через несколько секунд мы покинули палату. Девушка, что зашла, была обескуражена и против того, чтобы мы уходили, но, объяснив ей ситуацию, рассказав о последствия, мы покинули палату. Через несколько минут я склонился над сверкающим белым фарфором в совершенно светлой, до боли в глазах яркой, туалетной комнате. Я вновь вспомнил о запахе ванили и меня вырвало. Я вновь подумал о том, как от нее пахнет ванилью. Я ощутил холод фарфора своими ладонями, и меня вырвало вновь. Мне было так же плохо, как и во сне, как и тогда, когда она ушла и я начал бухать. Я не хотел возвращаться в квартиру, потому что там пахло ей, там пахло ванилью. — В квартире пахнет ванилью и там до сих пор есть ее вещи... У меня дома пахнет ванилью, — сказал я и меня вновь начало рвать. Устав смывать, поднявшись с пола, я вышел в предбанник с раковиной и хорошо умылся, прополоскал рот, а потом вышел в коридор. Мой сосед стоял рядом с дверью. — Как ты? — спросил он. — Выглядишь плохо. Очень плохо! — Чувствую себя так же, — ответил я. — А что ты говорил насчет и вещей и ванили? — Бывшая... — И тебя рвало из-за запаха, потому что...? — Это ее запах. — А, то есть когда медсестричка зашла в комнату, тебе начало плохеть? То есть, эта девушка пользуется таким же ароматом? — Так точно! — Если бы ты не сказал, я бы даже не придал бы значения запаху. Вообще, в стенах больницы сотрудники и пациенты не могут использовать парфюм как раз из-за запаха! — Почему? — У пациентов может быть аллергия. Это очень плохо м проблемно. Поэтому есть такое правило. — Я не знал об этом, — сказал я и подумал, что медсестричке надо сделать замечание об этом. Когда мы вернулись в палату, там уже никого не было и лишь легкий запах ванили напоминал о госте. — Слушай, а сколько времени? — Ночь еще. Или раннее утро... около пяти часов. — Прикольно. А мы уже не спим и обсудили дофинах всего! — сказал я, а потом спросил: — Слушай, вот у меня была и есть в голове только бывшая. Что насчет тебя, друже? — Да как тебе сказать, — внезапно грустным голосом сказал он. — Была, а теперь нет. — В смысле? — В прямом. Девушки больше нет. В том смысле, что и человека больше нет. — Прости, — сказал я. — Да нет, нормально. Просто, ну, девушка мозгоправа, покончившая с жизнью, прыгнув с крыши. Чувствуешь, как звучит? — Даже так, — ошеломленно сказал я. — А почему, как так случилось? — Я не знаю. Просто в один день ее словно подменили и она начала рассказывать мне о цикличности жизни и времени, о том, что все это, весь мир, в котором мы живем, — фальшь, что мы — всего лишь угасающие нейроны, что несутся в голове другого умирающего человека, что он выдумал нас в последние секунды своей жизни. Представляешь, как она двигала мне мозг? — Что?! Нейроны в голове другого умирающего? — Да... и так каждый день. Грубо говоря, я уходил из одного дурдома в другой дурдом. Это был кошмар, но я искренне старался помочь ей, искренне хотел понять ее и, самое главное, понять то, откуда она все это взяла? Словно ей это приснилось, она в это поверила во сне и понеслось. Короче, полномасштабный бред в стиле отличного сценария для кинофильма. — А почему она спрыгнула с крыши? — Этого я не знаю. Она часто говорила о бесконечном потоке, о нитях, что, сплетаясь, образуют целый канат и что все это — пустота, ничто. Что всего этого на самом деле нет, что и нас нет на самом деле, и мы лишь части огромного ничего, что мы тоже — пустота. — Какой-то сектантский бред! Словно она выучила наизусть евангелие, поменяла некоторые слова и после начала втирать это так же, как кокаин втирают в десны, — сказал я. — Да... Она делала это с удовольствием. Вот. А заканчивала она любой дискурс словами о том, что единственный способ стать на ступень выше — перестать считать себя чем-то настоящим, что только смерть сделает каждого из нас настоящими, смешав с пустотой. Так сказать, вернув нас в изначальное состояние. — Прости, но, чувак, твоя женщина была больной на голову, — сказал я. — Обижаться не на что. Ты прав в том, что она съехала с катушек. А вот сейчас я произносил все ее слова и даже начал видеть в этом смысл, — сказал мой сосед и на некоторое время замолчал. — Вот за каким чертом всплыла эта тема?! — крикнул он. — Не хочу я возвращаться к этому! — Ну, чувак, извиняй... ты же понимаешь, что я как бы и невиновен в этом? — Да знаю, просто передо мной вновь появились глаза Кристи. Точнее, они появились в моей памяти. — Глаза Кристи? — спросил я. — Да! Ее глаза в тот последний миг перед тем, как она, ее тело соскользнуло вниз с крыши дома. — Ты пытался ее остановить? — Что за тупой вопрос?! Конечно я старался. Просто, выйдя на крышу, я понял, что уже слишком поздно. Она была слишком далеко от меня, и в тот момент идея, связанная с самоубийством, слишком сильно поселилась в ее голове. — Она что-нибудь сказала тебе перед тем, как прыгнуть? — Да, она сказала, что делает это ради нескончаемой любви, ради того, что неразрывно быть вместе. — Это как, не понял, — сказал я. — Если следовать ее логике, то она стала частью самого существования, частью бесконечности, частью пустоты... частью меня. Неотделимой частью меня и, черт возьми, так и случилось. Правда, так оно было с самого начала, только иначе. А сейчас передо мной только последние секунды. Ее глаза в последние секунды. То, как она стоит на краю, спиной к пропасти. Кристи раскинула руки в стороны, то, как она посмотрела в небо, запрокинув голову назад. Я помню то, как она смотрела на меня и молча улыбалась. То, как я старался уговорить ее отойти от края, а она просто молча улыбалась, и по губам я мог прочесть счастье и эйфорию, в которой она прибывала. Она была совершенно уверена в своем решении, она верила тому, что собиралась сделать. Я помню то, как она, все ее тело, на пятках отклонилось назад. То, как ее волосы поднялись вверх и ударили ее по лицу, но это уже было неважно. Я вижу это как в замедленной съемке. Вижу ее глаза в тот самый последний миг перед тем, как она полетела вниз. Я помню, что увидел там... Это прозвучит как бред, как придуманная мной история, но в последний миг в ее глазах я увидел целый мир, в котором мы счастливы. Я увидел это так, как если бы она была Богом и перед смертью, внутри себя, последними нейронами, Кристи придумала еще один новый, прекрасный и бесконечный мир, в котором мы с ней счастливы. Ты понимаешь! Я увидел целый мир в глазах Кристи! И эти ее слова: «Ради любви»... Я верю, но ненавижу это понятие — любовь... — Я не верю. Любви нет, — сказал я на выдохе, и мы замолчали. Насытившиеся стены комнаты словно бы уснули крепким сном, и от этого атмосфера палаты погрузилась в кромешную тишину. Утро медленно просачивалось свои длинные пальцы сквозь жалюзи на окнах. Я понимал, что мы трепались очень долго и последная тема обсуждения была крайне тяжелой для моего собеседника. Мне хотелось внести звук в этот застывший мир, но не знал что сказать. Мы закончили как-то совершенно однозначно. Поставили точку в разговоре, причем такую, которую не переправить на запятую и теперь нужен лишь какой-нибудь внешний повод, третье лицо, которое способно сломать случайно установившийся порядок вещей в нашей палате. «Саша, она сегодня не пришла, — подумал я. — Интересно, почему? — проскочило в мыслях. — Наверное, слишком сильно запрыгалась на работе. Наверное, это дикий и ужасный труд, наверное, именно поэтому в каждом слове содержится яд сарказма, смешанный с цинизмом. Наверное, я так не смог бы, — подумал я и вспомнил о работающих под прикрытием людях. — Вот те, кто работают внедренными в какие-нибудь организации, не знаю, кланы, секты, вот они, наверное, очень храбрые и стойкие люди. Они проходят миллионы всяких тренировок, чтобы оградить себя, свои мысли от зомбирования. Но при этом я почему-то уверен, что это и самые несчастные люди. Особенно те, кому приходится в течение нескольких лет притворяться другими людьми. Просто представить сложно, как так можно — быть не собой. Иметь другое имя, историю жизни... Как при всем при этом сохранить себя настоящего? Того, кто ходил в детский садик, радовался на каруселях, получал по шее от отца. Как не стать сном, фантазией без прошлого и с очень ограниченным будущим?» — подумал я и тут мысль. — Как вообще понять то, насколько я настоящий? — сказал я вслух и даже не заметил этого. Несколько секунд спустя с другого конца палаты я услышал: — Никак! Или ты хочешь попробовать до копаться до истины? — Немного не понял, — ответил я. — Ответ на твой вопрос — «никак». Но если ты хочешь попробовать докопаться до «правды», прошу вас в наш дурдом. У нас много таких, кто очень хочет узнать или говорит о том, что уже знает истину, — донеслось с другого конца палаты. — Почему такая категоричность? — Потому что абсолютной правды нет. Абсолютная правда — всего лишь выдумка. У всех есть только ее часть, да и та все время меняется, — сказал мой сосед. «Динь-Динь-Динь» — за дверью послышался звон мобильного телефона, а после начали доносится еле слышимые силуэты слов, информативность которых ровнялась нулю. «Вот посмотри на меня. Я — всего лишь отражение той правды, которую ты видишь. Я — всего лишь культ жизни, которым ты живешь. Я — всего лишь смерть, которую ты боишься. Я — всего лишь любовь, которой ты хочешь владеть. Я — всего лишь память о тебе, которую ты хочешь оставить после себя. Я — не ты, но ты так тщательно стараешься быть мной, — подумал я, стараясь представить то, как я выгляжу со стороны. — А выгляжу я жалко» — заключил, в итоге, не я, а мой разум. В следующий миг дверь в палату открылась, и я услышал уже знакомый мне голос. «Немного не такой приглушенный, каким я его слышал буквально недавно, но это даже хорошо», — подумал я. — Ну-с, как себя чувствуешь? — бодрым голосом спросил он. — В принципе, знаете, док, очень даже неплохо. — Что с головой? Кружится, стоит на месте или, как знаете, раньше была такая тема, типа игрушка, она с виду напоминала сильно сдавленную разноцветную пружинку, и если эту чушь толкнуть с лестницы, то она, перекатываясь под силой тяжести, будто бы шагала вниз. — Эм, — запнулся я. — Так как голова? — На месте. — А, ну, отлично! А что со слухом? — вновь бодро спросил он. — Как мне кажется, то уже почти полностью восстановился. — Даже так?! Отлично! — с огромной улыбкой на лице сказал доктор. — Короче, смотри, завтра вечером будем тебе зрение править. Так получилось, что освободилось место, да и ты, вроде как, готов ко всему... — Но я.... — Не перебивай, — резко и очень радостно сказал лечащий. — Тут завтра будет вообще маньяк! Чувак — мастер своего дела, просто рожденный с ножом в руках, так что можешь не бояться. Он будет проводить показательную операцию, так что ты и звездой станешь, и со звездой поработаешь. Отказы не принимаются! — сказал он, а потом,вновь схватившись за мобильник, вышел из палаты. — Это что такое было? — донеслось с другого конца палаты. — Мой лечащий врач. — Он упарывается? — Да нет, вроде. Вроде, на личном энтузиазме вывозит, — сказал я, и в голове сгустились мысли. — А что за операция? Вообще, по какому поводу здесь? — В двух словах, одна девушка чистит карму после того, как по ее вине я сюда загремел. Что случилось, не так важно, просто теперь хрусталики в сетчатке глаза смещены, и я ни черта не вижу. А еще у меня есть пара переломов. Не знаю чего, но не особо чувствую. И сотрясение, из-за которого все слышится приглушенно. Кстати, именно поэтому я попросил проводить до туалета. — Ну, ты просто не вдавался тогда в подробности, и я не лез к тебе, а теперь... вон оно как все оказывается, — донеслось с другого конца комнаты. «Да, вот так и оказывается, что живешь в полном одиночестве. То есть, люди рядом есть, но тебе плевать на них. Тебе плевать на их жизни, на то, чем заполнены отведенные им часы, — подумал я. — Вот так ты тащишь свои тяжелые, грязные от пыли, побитые дорогой ботинки на уставших ногах до своей квартирки и оседаешь там. А до этого ты сидел в офисе, полном перегородок. Там, в отведенном тебе месте, ты пялился в монитор и бегал курсором по буквам, картинкам, по схемам и по своим мечтам, которые, вероятно, никогда не сбудутся. Не сбудутся, потому что ты уже слишком стар или просто беден, потому что ты боишься перемен, потому что просто сейчас не время для того, чтобы мечты начали сбываться. Но, на самом деле, просто страшно... Страх накладывает на твою жизнь свои липкие ручонки и сгребает ее, сгребает, сгребает, сгребает, и, в итоге, вместо целой жизни у тебя комочек страха, твоим страхом созданный, — мысли влекли меня все дальше и глубже. — И вот ты сидишь в углу своего кондоминиума, поставив вокруг себя предметы, которые, по-твоему, должны прогнать одиночество, но ты одинок. Ты одинок в мире вещей. Ты напуган в мире людей. Ты боишься тьмы, потому что одиночество в ночи самостоятельно, твоими устами, твоими словами нашептывает тебе истории стонов из соседних комнат, шорохов и ударов сверху и снизу — нереальные, но похожие на правду. И ты старательно избегаешь света, потому что там люди. Те самые, которые боятся так же, как и ты, только иначе» — подумал я и вспомнил свою квартиру. Вспомнил то, как утром стоял на пешеходном переходе, то, как очутился здесь. Мой страх сказал мне, что боится людей больше, чем демона, который по-прежнему преследует меня, прячась в тенях. «А какие у меня были мечты? — подумал я, и эти слова споткнулось сами о себя. — Я не помню... Я не помню! Я не помню всего того, о чем я мечтал!!! — а потом следующая мысль, которая пронзила меня. — А мечтал ли я вообще? — и я понял, что с какого-то момента я просто перестал мечтать. — Я перестал мечтать... перестал стремиться... Почему? — и холодно стало, и захотелось съежиться и перестать существовать. — Мне стало страшно...» «Динь-Динь-Динь» — просьба к свободной медсестре пройти в процедурную. До этого я ощущал страх только во сне. Он был отдельной, целостной личностью внутри меня. Сейчас же он был мной, не частью. И он боялся самого себя, всего, что есть вокруг, он боялся отсутствия мечты. Я трясся как от холода, я трясся, лежа в своей койке, я трясся и понимал, что больше не хочу ложиться под нож. Внутри меня что-то сломалось. Раньше оно держалось на отсутствии страха и отсутствии мечты. Не было, к чему стремиться, не было нужды бояться потерпеть неудачу, не было необходимости бояться. «А что теперь? — подумал я. — Что делать? Почему нет мечты? О чем мечтать? — думал я. — Единственное, чего мне теперь хочется, — не ложиться под нож, но это глупо, — начался внутренний диалог. — Это избавит меня от огромного количества дальнейших проблем, это избавит меня от тумана передо мной, — пришла ко мне мысль, а затем и осознание. — От тумана, окутавшего мою жизнь. — понял я. — Ведь я уже давно ослеп. А сейчас все это как шанс, как способ, как средство прозреть». С осознанием этого страх превратился в ужас, а вместе с этим я понял, что все то, что было, весь тот кошмар, что я творил до того, как встретил ее и после — все это было единственной правдой. Правдой, которая только сейчас повергла меня, которая наконец-таки, подобно выпущенной стреле, настигла свою цель и вонзилась прямо в сердце. Вонзилась в меня. А на самом острие, словно капелька яда, была капелька истины, и теперь я в любом случае погибну. Тот, какой я есть, тот, которым я был, и от этого становится еще страшнее. Я пытаюсь понять, что в этом мире реально, а что — нет. Пытаюсь осознать, что реально для меня самого. У меня есть время, которое нужно убить, и я успешно справляюсь с поставленной мне задачей. Я — пережиток настоящего. Я — часть системы. Я — нервы, кровоток, я — глаза и нейроны умирающей вселенной. Я — отражение времени, которое нужно убить. И сейчас я в больничной палате трясусь от страха, но мне это нравится. — Эй! Все в порядке? — звучит с другого конца палаты. — Да, нормас, — говорю я, понимая, что впервые за последние несколько лет в моей жизни действительно все нормально. Ни хорошо, ни плохо — нормально. Все правильно. — Ты просто побледнел и выглядишь так, как будто твое сердце задумало диверсию, с помощью которой душа сможет сбежать, скинув оковы тела. — А ты никогда не хотел быть поэтом? — спросил я. — Ну, как тебе сказать. Я в студенчестве баловался стишками. Посещал разнообразные конкурсы со своей поэзией, но это было просто хобби. На Пулитцеровскую премию глаз не клал, Пушкина переплюнуть не намеревался. — Похвально. У меня таких развлечений не было в мои студенческие годы. Было все проще. — Как? — поинтересовался сосед. — Несколько раз в неделю я выходил грузчиком на мясной рынок, потому что там платят наличкой. Потом, обменяв деньги на товары, я возвращался в общагу, а там — драйв и отрыв по полной. Пары посещались ближе к сессии, и то в судорожных попытках не завалиться. — Короче, нормальная студенческая жизнь, так? — Типа того, — сказал я, и палата вновь погрузилась в тишину. «Интересно, почему мне снится сон про Столпотворение? Почему я возвращаюсь туда, где я остановился, словно бы в действительности я живу в двух мирах, будто бы меня подключают к большой машине и, впадая в сон здесь, по проводам моя личность переходит в сосуд туда. Он тоже живой. Он — это я, точно такой же, только ненастоящий, — подумав обо всем об этом, я вспомнил об относительности правды, и мне стало страшнее в десятки раз. — А что, если и этот мир — всего лишь реальность, составленная из нулей и единиц, и единственное настоящее место находится не здесь? За пределами лимба, который мне знаком, и Столпотворения». — Слушай, как ты думаешь, насколько все реально? — спросил я у соседа. — Ты о чем? — он ответил вопросом, и я понял, что такой вопрос, направленный к мозгоправу, сравним с добровольным подписанием документов на психушку. — Не, ни о чем, просто глупость, — ответил я, и в этот же миг внутрь мыслей забрался червь: «Может быть, этот человек тоже часть системы, часть программы, которая регулирует другие сегменты, которая, как антивирусная служба, отлавливает зараженные пакеты, что способны навредить системе. Что, если Столпотворение — это вариант вируса, и я был заражен. Что, если я просто подключен к огромному компьютеру, что я просто плата сверх-машины и, будучи подрубленным к хранилищу данных, просто перепутал адреса ячеек и принял неподходящую информацию. Это на аппаратном уровне, а на уровне восприятия это все произошло в рамках того сюжета, который открылся мне. И теперь мой сосед, как часть служебной программы, которая наблюдает за тем, как будет протекать лечение, которая, при необходимости, сотрет мое существование и заменит таким же мной, только чистым. А та история про глобальное ничто — это как одна из сторон истины и как составляющая часть программы, отвечающая за установление соответствия и подключения. Чтобы я самостоятельно выдавал информацию, необходимую для составления лога ошибок. Что, если Столпотворение возникло именно из-за перехвата чужих пакетов данных?». Все эти мысли переполняли меня, и страх становился все сильнее, и если бы я мог видеть, то мой мозг издевательски начал бы обрисовывать мир вокруг по формами единиц и нолей. — Сколько времени? — спросил я у соседа, но ответа не было. «Видимо, я настолько сильно ушел в мысли, что не заметил того, как он ушел. Хотя, если подумать, я уже дважды не видел ни того, как он приходит, ни того, как он уходит», — вместе с этими мыслями паранойя начала расти еще сильнее, и мне даже показалось, что тот самый демон, что притаился в тени, что он оказался под моей больничной койкой и теперь только ждет наступление ночи, чтобы нанести единственный смертельный удар. И тут мысль в голове: «Надо бежать!» — и вместе с этим я поднялся с постели и пошел туда, где была дверь, туда, где должна быть дверь, согласно тому, что я помню. Так я попал в коридор. В лабиринт белых стен и одинаковых поворотов. Так я очутился посреди матрицы огромного интеллекта, имени которого не знаю ни я, ни кто бы то ни было. Так я понял, что моя жизнь стремительно приближается к своему логическому завершению и эта операция даже не столько поможет мне в будущем, сколько сделает из меня совершенно другого человека. И поэтому мне страшно. Я шел и натыкался на людей. Я шел и трогал руками стены, которые холодные настолько, насколько холодно сердце моей бывшей, которой я был одержим, но которую не любил. Я иду вперед и мысли о том, что я хочу купить немного жизни, множатся в сознании. Я готов просить и Бога, и дьявола о времени. О том времени, о котором я потом подумаю: «Проклятье! Вновь это время, которое нужно убить!» — но об этом подумаю я настоящий, я, который сейчас шлепает голыми стопами по холодным полам больницы. Холодным, как руки моей бывшей. Я готов купить немного времени, я готов обменять что угодно на еще одну небольшую щепотку песка, которую добавлю в песочные часы. Я готов дать взятку смерти, чтобы та поговорила с жизнью о том, что я хороший парень и мне пока что рано. Мне рано присоединяться к общему алгоритму. Меня рано отключать от компьютера, который работает на сновидениях наших душ, который использует нас, как ячейки памяти. Мне рано отправляться в утиль! Я ускоряю шаг и иду по коридору. Мне кажется, что я хожу по кругу. «Где лестница? Надо спросить, где здесь лестница! — думаю я и в следующую секунду отгоняю эту мысль. — Нет! Если все это программа и я лишь зараженный файл, или ячейка памяти, которая содержит вирус, то мне нельзя контактировать с окружающим миром, потому что весь он настроен на уничтожение вредоносной программы, — думаю я. — Я в ловушке... но выход должен быть!». «Все происходящее напоминает мне сон. Страшный сон. И я никак не могу проснуться», — думаю я. — Весь этот мир с идеально белыми стенами. Все эти люди с заученными фразами. Все вокруг нереально! — тихо шепчу я себе под нос. — Мне не страшно! Я смогу вырваться отсюда! — продолжаю бормотать себе под нос. — Мне страшно, но я знаю, что никакого тумана, сковавшего мои глаза, нет. Мне страшно, но я знаю, что это просто мутное стекло, установленное передо мной, и там мне воспроизводят крайне странный фильм, который имитирует жизненные процессы больницы, — говорю сам с собой. — Столпотворение более реально! — случайно заорал я, и люди вокруг обернулись. — Я не вижу их лиц для того, чтобы программе было легче управлять мной. Я их не вижу, потому что в этом нет смысла. Достаточно размывать двигающиеся силуэты, — говорю я вслух, и мне становится еще страшнее от этого осознания. Люди вокруг меня суетятся, что-то говорят и произносят. «Я должен бежать прочь», — думаю я и тут же начинаю исполнять свои мысли. «Динь-Динь-Динь» — Внимание. У одного пациента истерика. Он агрессивен. Просьба укрыться в палатах и дождаться разрешения ситуации. Внимание всем санитарам... — последнее, что я слышу на повторе.