Глава 9

Темно. От лампы в руке исходит тепло и свет, но вокруг темно. Лишь маленький ореол света от лампы вокруг меня. «Я вновь на Столпотворении. Помню то, как пнул дверь. Если следовать логике, то она должна быть за мной». Я поворачиваюсь и выставляю одну руку вперед. Шаг, два, три... Пусто. «Может быть, я стоял к ней лицом?» Вновь поворачиваюсь и выставляю руку. Три шага вперед, затем еще раз, два, три... Пусто. Мне начинает казаться, что в этом месте вовсе нет направления. Я делаю три шага назад, поворачиваюсь влево и с вытянутой рукой иду вперед. Раз, два, три... Пусто. Возвращаюсь на три шага назад, поворот в оставшуюся сторону и раз, два, три... Пусто. Мне страшно. Здесь нет ни шумов, ни отражений. Здесь только я с лампой в руке, здесь только мои мысли. — Где же я?. — Где же, где же, где же, же я, же я, же я, я». «Нет, я был не прав, отражения здесь есть», — думаю я. — Эхо! — кричу я. — Эхо, эхо, эхо, о, о, о — разносится отовсюду и становится ясно, что я где-то в очень большом месте. В очень большом и темном месте. В месте, где меня окружает тьма. Но почему-то, во всяком случае, пока что, нет теней. — Куда мне идти? — кричу я и начинаю слушать эхо. — Идти, идти, идти, — все тише и дальше отвечает оно мне. — Куда? — вновь кричу я и слушаю эхо. Я пытаюсь понять, откуда, с какой стороны мой голос возвращается тише, откуда его возвращается меньше. Я думаю, что это поможет найти мне хотя бы одну из стен. Чтобы следовать вдоль, чтобы не заблудиться в темноте. — Ау! — кричу я и вновь прислушиваюсь, но голос предательски возвращается со всех сторон одинаково. Мне страшно. Я не знаю, куда идти, я не могу сделать выбор. Знаю, что нельзя стоять на месте, что надо идти, но куда? — Куда? — очередная тщетная попытка выяснить хотя бы что-нибудь. «Ну, хотя бы мое зрение на сей раз не помешает мне. Ничего не видел, ничего не вижу», — думаю я, затаив дыхание. «Здесь прохладно, — думаю я и смотрю на лампу, от которой идет тепло. — Здесь прохладно, но откуда идет холод? — думаю я и вместе с этим ловлю себя на мысли о еле заметном сквозняке. — Как я раньше не заметил этого?» — думаю я и понимаю, что теперь у меня два пути: туда, куда дует, или туда, откуда дует. «Туда», — говорит отражение. «Оттуда», — забившись куда-то в пятки, шепчет страх. А я не знаю, что выбрать. Не знаю, что выбрать и понимаю, что третьего пути просто нет. Я должен идти куда-нибудь, но куда? — Куда? — произношу я в слух. — Туда, туда, туда, а, а, а, — отвечает мне эхо, и это становится последним для меня аргументом. Глупым, самоотверженным, но единственным, который у меня есть. И вот я иду вперед. Я стараюсь не терять ощущение прохладного сквозняка. Я иду куда-то, и страх внутри меня переворачивается, крутится, пытается забиться поглубже, страх внутри меня не дает забыть о себе. А я просто иду вперед и почему-то мне совершенно плевать на то, что может предстать передо мной в конце пути. «Потому что ты все равно этого не сможешь рассмотреть, — говорит отражение. — Страх, ужас... зло — все это заключено в деталях, все это состоит из деталей. Из звуков, из картинок, из твоих собственных мыслей, — продолжает свою речь отражение. — А ты не видишь и плохо слышишь. Лучше, чем пару дней тому назад, но по-прежнему не важно». «Да, но у тебя остались мысли о страхе, у тебя осталось воображение, — говорит страх. — У нас у всех в твоем теле есть фантазия, которая сама завершает образ, который способен довести до остановки сердца, — шепчет страх. — Ты сам по себе источник своих страхов, ты единственный, кто способен создавать детали для своих страхов, — теперь, забившись под где-то сердцем, пищит страх. — Ты сам культивируешь меня, ты мой создатель». Я слушаю перебранку внутри меня, продолжая двигаться и ощущая прохладу. Я иду в темноте, и лампа, освещающая путь, источает тепло, благодаря которому я могу чувствовать прохладу сквозняка. Я двигаюсь в кромешной тьме, которая поглотила даже упоминание о любой тени, я пробираюсь сквозь тьму, которую боится даже тот демон, который преследует меня, прячась в тенях, который по какой-то неизвестной мне причине боится этого места. Я иду по направлению, которое указало мне эхо, и слушаю диалог внутри себя и пытаюсь понять, что же меня ждет впереди... или кто... Я пытаюсь понять, чего же боится даже демон, который до этого преследовал меня, прячась в тенях и во тьме вокруг меня. Мне страшно. Это единственное, что я чувствую. Мне страшно. Это единственное, за счет и из-за чего я продолжаю идти. Мне страшно. Это единственное, что обостряет мою способность чувствовать еле ощутимый сквозняк. Мне страшно. Это единственное, существующее в мои мыслях, под моим сердцем, чувство, которым я живу, которое позволяет мне жить и выживать здесь. Я не слышу своих шагов. Не слышу вообще ничего. Здесь есть только я и лампа, здесь есть только направление вдоль символичного указателя. Я ничего не слышу, но не потому что потерял способность слышать. Я ничего не вижу, но к этому недугу уже успел привыкнуть. Успел привыкнуть и к нему, и к мысли о том, что за мной кто-то гонится, привык к мыслям о смерти... возможно, даже слишком рано. Я иду и думаю о том, что этот мир нереален. О том, что и тот мир с палатой, что тот мир тоже нереален. И я сам тоже — нереален. Думаю о том, что реальности вообще нет. Что реальность — лишь слово, под которым принято подразумевать что-то, чего не в силах объяснить. Думаю о том, что многие явления и вещи, многие поступки и люди, их совершающие, тоже необъяснимы и не требуются в том, чтобы быть объясненными. Думаю о том, что все реальное — это лишь крупица трепа, крупица способности говорить и высказывать, и она просто вешает ярлыки, сочетает звуки таким образом, чтобы наши воспаленные миросознания сами наполняли стикер со словом, содержанием и ценностью. Я думаю о том, что рано или поздно после меня ничего не станется. Даже пыли. После многих ничего не останется и каждый из них из персонального превратится в единое целое. А пока я просто иду вперед, прислушиваясь ко всему вокруг и стараясь быть частью этого странного места. Мне кажется, что я начал превращаться в само Столпотворение. И тут мысль о красных силуэтах, о том, что я могу последовать их участи и тоже стать одним из искателей новой жизни. Эта мысль подбавила страха. А потом сквозняк немного усилился. Этот ветер. Он ведет. Он ведет меня за собой или заводит в ловушку. Этот холод, он какой-то особенный. Он воспринимается мной очень тепло... не так, как холод ладоней бывшей. В нем чувствуется какой-то добрый порыв, посыл, но мне страшно. Я боюсь неизвестности, которую он несет за собой. Так же, как и свалка с печью в центре... так же, как тот коридор, в котором пахло бывшей, тот коридор, стены которого своей длиной напоминали мне о ее бедрах, а стены были бархатисты, словно кожа той самой, на которой я был помешан. Был помешан буквально недавно. Был помешан очень большой промежуток времени, а сейчас ее образ — лишь воспоминание и лишь запах, который раньше был самым сладким и приятным, ее запах, он стал для меня ядом. Я иду и не слышу ни звука, не вижу ни единого огонька впереди. Я иду вперед и во тьме представляю ее танец, наполненный жизнью. Я иду вперед и вспоминаю красный силуэт, который вел меня до центра Столпотворения, до самой нижней точки этого места, до огня, в котором сгорают мечты больных детей о выздоровлении, в котором прекращают свое существование сны глупых взрослых, которые грезят о богатстве, сексе, необъяснимом счастье. Я не видел того, как все сгорает, потому что не мог, но я чувствовал то, как все превращается в пепел, а после вовсе смешивается с пустотой, в пустоту превращаясь. Я даже не смог найти слова, которым смог бы описать конечное состояние грез, сожженных в печи Столпотворения. Я шел и думал о тех, кто создает это место. Я думал о тех самых людях, что, задыхаясь от оргазма, мечтают о вечном счастье, думал о бомжах, что тащат мусор со всех частей разных городов до какой-то определенной точки сбора. Думал о чистых мечтах детей, которые засыпают под теплыми одеялами квартир и которые ворочаются на панцирных койках в приютах. Я думал обо всем об этом и думаю о нереальности того мира, из которого я попал в этот. Я думал о том, что все эти люди, взрослые и дети, могут быть красными силуэтами. Просто это предпоследняя стадия до того, как стать пустотой. Я думал о том, что тьма этого места, вместе со страхом неизвестности, заполняет меня мыслями не о жизни и смерти, а мыслями о том, что я должен для себя определить, что реально, а что — нет. Но я помню, что мне сказали о том, что это место появилось из мыслей людей, оно состоит из мыслей. Но мысль тоже реальная... Размышления так же, как и ноги, несли меня сквозь непроглядную тьму. Несли меня, будучи ведомыми легким порывом, еле ощутимым ветром. Я двигался вперед и потихоньку все больше ловил себя на мысли о том, что сквозняк становится сильнее, словно само здание, как воронка, в центре которой собирается абсолютно все, что попадает на ее края. Рано или поздно все окажется в самом центре, рано или поздно все достигнет острия этой спирали. Мои мысли, они ведь тоже как воронка. Вся нить рассуждений подобна водовороту, который собирает совершенно все, весь мусор вокруг, а потом совершенно несуразным образом компонует во что-то единое. «Да и человек, человек ведь тоже воронка. Воронка, состоящая из мыслей и действий, воронка, что собирает все, до чего способна дотянуться в рамках своей индивидуальной личности, — подумав об этом, я вновь заключил: — Мы все просто БОМЖи. Многие даже не станут отрицать факт о том, что не знают, где находится их дом. Они будут называть адрес, смогут рассказать о людях, живущих рядом с ними, но если задать вопрос об уверенности в том, о чем они говорят, многие сломаются и задумаются. И все эти люди вспомнят про места, где им было хорошо, некоторые подумают про те квартиры, в которых прямо сейчас счастливы без них и в которые хотелось зайти прямо сейчас, будут и те, которые скажут о том, что из дома еще нет, он обязательно, непременно будет, но пока что такого места нет». «А что ты скажешь? Где твой дом?» — раздался голос отражения. — Мой дом? Мой дом там, где я счастлив, — сказал я. «А ты счастлив?» — выглядывая из-за ребер, спросил страх. — Я счастлив? — я задал этот вопрос сам себе, я произнес эту фразу, и эхо мне ответило: — Нет, нет, нет... — Почему я не счастлив? — вновь вслух спросил я, но у же не эхо, на сей раз отражение внутри меня ответило мне: «Потому что ты не замечаешь счастья», — и тут же подхватил страх: «Потому что ты боишься счастья». — Я боюсь счастья? — вновь громко подумал я, и эхо ответило лишь: «Счастья, счастья, счастья, я, я, я...» Странно получается. Как можно бояться счастья? Даже если вернуться к тому, что один из миров или оба этих места, если подумать, что и то, где находится палата, и это место — лишь часть компьютерной программы, в которой я — лишь рабочий элемент, то я должен быть запрограммирован на стремление к счастью, а я его боюсь. «Я боюсь счастья, — от этой мысли все внутри съеживается. — Я боюсь счастья», — вновь повторяю я себе, и страх внутри ширится и заполняет меня так же, как тьма заполняет эту комнату. — Я боюсь счастья, — говорю я шепотом в комнате, где эхом отражаются только слова, сказанные вслух. — Я боюсь счастья, — слова этой произнесенной фразы не возвращаются ко мне затухающим каскадом, вместо этого эхо говорит мне: — Да, да, да... Сквозняк сильнее, но мне не холодно. Лампа в моей руке согревает меня и ведет сквозь пустоту, сквозь место, которое боятся даже тени, которого страшится монстр, которой прячется, используя тени как укрытие. Я иду и в какой-то момент вдалеке начинаю различать маленький огонек света. Он зовет меня, он подзывает меня, и я понимаю, что достиг конца этой воронки, полной даже не тьмы, а настоящей пустоты. «Точно, — думаю я. — Здесь нет теней, потому что здесь нет света, здесь нет среды, в которой мог бы существовать демон, который прячется в тени. Тот, который идет за мной по пятам, который стремится... — и тут ко мне пришло осознание. — Не убить... превратить в тень. Он боится пустоты так же, как я боюсь счастья», — подумал я и ускорил шаг навстречу маленькому огоньку света, который неизменно звал меня к себе поближе. Мне было интересно увидеть, что же там. Моя фантазия рисовала мне различные сценарии развития событий. Я сам придумывал то, чем может быть это что-то, ожидающее меня впереди. А когда же я достиг этого места, то смог увидеть лишь старый компьютер, монитор которого я видел и к которому стремился. Компьютер, к которому вел меня сквозняк. Этот компьютер стоял на обычном офисном столе. Все провода уходили, как и ожидалось, в стену. Он был включен и единственное сообщение, содержавшееся на экране, просило нажать любую клавишу на клавиатуре для продолжения работы. Это сообщение содержалось в командной строке какой-то странной операционной системы, возможно, даже не существующей в привычном для меня мире, где я жил, работал, был одержим, в мире, где я выпрыгнул из окна своей квартиры в попытке покончить со всем и в мире, где познакомился с Сашей. Чтобы читать с монитора, мне приходилось буквально касаться носом экрана. Я нажал на любую клавишу, и сообщение сменилось на появляющийся текст, требующий дальнейших нажатий любой клавиши для перехода вперед. «Поздравляем вас со знакомством с пустотой. Пустота — это то, из чего состоит совершенно все. Это то, чего боится свет. Это то, о чем ничего не знает тьма и даже не может существовать в этой среде. В этой среде не может существовать и свет. Только человек может прибывать в этом месте и нести с собой что-то». Прочитав это, я нажал любую клавишу. «Все дело в том, что человек изначально наполнен пустотой, это потом он накапливает опыт, мысли, слова связывает с понятиями и тонет в водовороте своих мыслей, захлебывается дерьмом, состоящим из комплексов, из собственной неуверенности и, конечно же, из слов и предметов, связанных с этими словами. На самом же деле, все гораздо проще». Я читал это и пытался предугадать, к чему же все эти тексты клонят и о чем в итоге хотят сказать. «То, что вы называете чувством страха, — это разделение на светлое и темное, это расслоение мира, которое, на самом деле, ошибочно для вас самих. Ведь, таким образом, вы сразу программируете в себе именно это чувство. Вы даете установку. Вы путаете инстинкт самосохранения со страхом. Вы смешиваете это в единое целое и, в итоге, боитесь даже воздуха, которым дышите, боитесь других людей, боитесь сами себя». Прочитав это, я подумал, что все это глупость. «Не стоит глубоко вдумываться в смысл прочтенного, ибо, как только вы начнете этим заниматься, вы найдете несвязанные концы, вы обнаружите несхожести и будете готовы задать большое количество вопросов. Но это будете говорить, об этом будете думать уже не вы, а ваш страх, который отдельной личностью сидит внутри вас, в глубине вашего внутреннего я. Куда глубже других эмоций и чувств...» «Это граница пустоты. Дальше свет и есть возможность немедленно покинуть это место, так же есть возможность остаться и узнать нечто. В целях обеспечения непредвзятого выбора сообщаем о том, что ничего особенного в той информации нет и предшественники, в большинстве своем, покидают это место сразу, чтобы не тратить время». После прочтения этого, на мониторе высветилось сообщение: «Для продолжения работы введите с клавиатуры слово «уйти» или «остаться» и нажмите клавишу ввода». Я чувствовал катастрофическую усталость. Я хотел пойти прочь отсюда, покинуть это странное место. «Пойдем», — уверенным голосом сказал страх. «Да, давай, пойдем отсюда. Нужен отдых», — согласилось отражение. Но руки сами по себе потянулись к клавиатуре и написали «Остаться». Монитор погас после того, как я нажал клавишу ввода, и в помещении вновь стало непроглядно темно. Компьютер исчез, и стена, которая была за ним, испарились тоже. Я пытался нащупать что-нибудь реальное, что-нибудь материальное, но просто махал свободной рукой и ощупывал пустоту, в которой находился. Даже свет, исходящий из лампы, ничего не освещал. Я видел лишь ее огонь, который заканчивался за ее пределами. Даже не видел своих собственных рук, поднесенных вплотную к лицу. В какой-то момент мне даже показалось, что пола нет, что я парю в обволокшей меня пустоте. Страх внутри меня метался по всем сторонам, он истерически кричал и винил меня и мои руки в сделанном выборе. Он даже поглотил отражение, от которого ни осталось даже напоминания. Сейчас я был самим страхом и мне было страшно той неизвестности, что теперь ждала меня. Я думал о смерти, думал о любви, думал о бесконечности, думал о словах моего соседа по палате и его девушке, которая спрыгнула с крыши. А потом я заорал. Горло болело, голос трещал и хрипел, во рту появился привкус крови. Я хотел, я старался услышать эхо, но оно тоже исчезло. «А может, меня просто не стало? — подумал я. — Может, санитары вогнали мне слишком большую дозу транквилизатора или у меня была аллергия на препарат и перед тем, как умереть, перед этим мой мозг нарисовал данную картинку, и именно поэтому здесь было темно, — разговаривая с самим собой, я старался найти какое-нибудь объяснение. — Может быть, вообще все происходящее ни что иное как секунда до моей кончины и сейчас, на самом деле, я чувствую ту самую сумку Саши, которая влетает в мою голову? — продолжает уносить водоворот мыслей. — Быть может, моя попытка самоубийства была успешной, и я смог уйти из жизни, выпрыгнув из своего окна? Быть может, меня и вовсе не было?» — думал я, а внутри все кипело, протестовало, билось в истерике, разрывая меня на части, выворачивая наружу. Я отталкиваюсь от пола, на котором стою, и подпрыгиваю. Внутри все замирает от ужаса, который заполнил меня, вытеснив всю оставшуюся пустоту внутри меня. Я зависаю на несколько секунд, потом начинаю падать вниз. Нет никакого движения воздуха, а я просто падаю вниз. Если бы это был нормальный сон, я бы уже проснулся, но вместо этого переворачиваюсь головой вниз и продолжаю падение. Если бы здесь было бы хоть что-нибудь, если бы здесь была бы какая-нибудь стена полуразрушенного здания, если бы внизу был бы асфальт, если бы здесь все это было, я бы уже ничего не боялся, потому что конец был бы на быстро сокращающемся расстоянии. Но сейчас здесь нет ни направлений, ни света, ни тьмы, ни даже сквозняка, которым я был ведом до места с компьютером. «Может быть, это была граница. То место, то помещение было лишь границей с пустотой и миром? Да! Об этом говорил компьютер... Получается, теперь я перенесен в настоящую пустоту, где нет вообще ничего, может быть, сейчас я и есть часть пустоты?» — думаю я, а голос внутри кричит: «Нет! Нет! Нет! Ты умрешь! Мы умрем! Это конец! Это конец! Это конец, ты понимаешь это?!» — внутри меня разрывает на куски истерика страха. Страх как-будто хочет покинуть меня, будто бы продирает, пробивает себе путь наружу, будто бы он знает, как остановить падение, но для этого ему необходимо выбраться. Тело сводят судороги, тело колотит от холода, пришедшего внезапно, тело пронзает боль. Я продолжаю падать вниз со страхом встретить самое дно этого места. «А есть ли дно у пустоты? Может ли пустота иметь рамки? — появляется мысль в моей голове. — Есть ли здесь гравитация?» — приходит ко мне мысль. Я крепко сжимаю лампу в своей руке и пытаюсь не потерять ее пламя из виду. Оно выглядит очень далеким, маленьким, размытым пятнышком, когда я подношу ее вплотную к своему лицу. Пустота поглощает совершенно все, и лишь мой страх ломает мне кости, разрывает суставы и рвет в клочья мышцы, стараясь покинуть мое тело в попытке спастись. Я испытываю боль, я не могу двигаться, я продолжаю свой свободный полет вниз головой, я боюсь смерти, боюсь жизни, того оставшегося времени, что мне отведено. «Скоро твое время закончится, — кричит страх. — Но я успею покинуть тебя, твое тело и твои мысли», — в истерике орет страх. — Так даже будет лучше, — говорю я вслух, в то время как мое тело летит вниз, навстречу пустоте. И боль скручивает тело, и страх начинает выбираться наружу. И тело ломается, и трещит, и такое чувство, будто бы я сам — хитиновый покров, который скидывается. А страх пробирается изнутри наружу и продолжает кричать в истерике. Он проклинает все сущее, проклинает меня и мой выбор. Страх хочет жить, и поэтому, по этой самой причине, он готов на все, чтобы спастись. Мне больно, мне страшно. Я готов, смирился с тем, что меня больше не будет, что меня уже больше нет, даже с тем, что, возможно, меня и вовсе не было. «Почему мне больно? — проскакивает в голове. — А я боюсь боли? — думаю я. — А реальна ли боль? Может ли в пустоте быть боль? — продолжаю размышлять я и понимаю. — Нет», — и вместе с этим боль утихает. Страх замер в недоумении от происходящего. Посмотрел на все со стороны и вновь начал продираться наружу. А я летел вниз головой, я не мог пошевелиться от усталости и единственная свобода, которая была доступной мне, — свобода мысли. Где-то внутри я представлял себя отталкивающимся ногами от пустоты и бегущим в этом месте, бегущим в пустоте, отталкиваясь от самого пространства. Я представлял себе реальность этого, но ничего не мог сделать. Страх слишком сильно сковал мое тело, страх слишком многое поломал внутри в попытке выбраться наружу. Единственное, что у меня осталось, — та самая лампа, которая до сих пор помогала и спасала меня. Я чувствовал ее ручку и сжимал так крепко, как только мог. Если бы я продолжал бы чувствовать боль, если бы я не смог избавиться от этого чувства, мне было бы больно, но боль уже позади, остался только страх, который забрал даже отражение, отнял у меня частичку рассудительности, украл часть меня. Я начинаю растворяться в пустоте... окончательно. Страх уже начал отделяться от меня... решительно. Боли больше нет, любви больше нет, смерти больше нет... осознанно. Тьма не сможет забрать меня, не сможет превратить меня в тень, одну из теней... уверен. Свет лампы практически полностью растворяется в пустоте. В это время я вижу, как страх, воплотившись мной, соединен лишь ладонями со мной. Я смотрю в глаза страха, страх смотрит в мои глаза с презрением, с ненавистью. Одним резким движением он отрывает свою ладонь от моей, и теперь мы похожи на сиамских близнецов с одной сросшейся рукой. Боли нет. Я готов стать пустотой и исчезнуть отовсюду, смешавшись абсолютно со всем. Свободной рукой я подношу лампу к лицу, чтобы в последний раз увидеть этот угасающий, крохотный огонек. Я смотрю на него. Я падаю вниз головой на самое дно пустоты... если у пустоты есть дно. Страх готов сделать последний резкий рывок, чтобы окончательно отделиться от меня. За миг до этого пространство разрезает вертикальная линия. Она окружает нас. А потом из пустоты совершенно темной возникает пустота совершенно светлая. Глаза рефлекторно закрываются. Я продолжаю свое падение. Открываю глаза и смотрю на страх. Он по-прежнему здесь, он по-прежнему соединен со мной, он трясется, он бьется и старается отделиться, словно бы это его последняя возможность. А потом, в этой пустоте, прозвучал голос, и я понял, что страх опоздал, что мы вместе останемся здесь. Навечно. Навсегда. Безвозвратно. Голос был низким и хриплым, будто бы сам Бог обращался к нам, но я знал, что это Столпотворение говорит со мной, с нами. Этот голос — скопление несбывшихся надежд, забытых снов о счастье, разговоров в пять утра под коктейль «Дабл-Англия», это голос умирающего и на смертном одре просящего, это голос пустоты, которой наполнено Столпотворение. Голос говорил, но его слова были расплывчатыми, и лишь смысл сам по себе улавливался мной. Словно бы там даже не было слов, будто бы Столпотворение говорило чистым смыслом. Страх ломало, страх орал и хотел сбежать, страх не терял надежды, страх не бросал попытки избавиться от меня и стать единственным реальным мной, который спасся и остался не поглощенным пустотой. Мое тело не чувствует боль, я больше не чувствую страха, я не боюсь смерти, потому что знаю о том, что ее на самом деле нет. Я смотрю сквозь туман и все, что я различаю, — смазанные силуэты. Все, что я вижу, — разноцветные силуэты, подобные тем красным, которые копошатся на помойке мыслей, которые стремятся к перерождению через чужие сны и мечты, которые в итоге поглотит Столпотворение, которые в конечном счете превратятся в пустоту. Я закрыл глаза. Я летел вниз головой. Я чувствовал своей рукой руку страха, который извивался подобно змее. Я хотел вновь посмотреть на лампу, увидеть крошечный огонек, но истощение и усталость не позволили мне этого сделать. Я вновь представил то, как чудесно было бы отталкиваться от самого пространства и идти дальше, вперед, прямиком к выходу. Я летел сквозь совершенно светлую пустоту, я летел навстречу бесконечности, а потом голос сказал мне: «Смотри» — и я открыл глаза и увидел странное место. Это был кабинет. Голос вновь начал говорить, и я четко понимал смысл. Голос говорил о том, что страха нет, что он покажет ужасные места и события, голос говорил о том, что выбравший этот путь сможет покинуть Столпотворение. Голос говорил и звучал отовсюду одновременно. Именно он, каждый сообщенный им смысл, заставлял все больше и больше мой страх биться в истерике и стараться сбежать отсюда. Но все попытки были тщетны, даже когда стало ясно, что мы находимся в морге. Все стерильно чисто, все металлическое и в краплении покрытое синим, тишина. Мы плывем сквозь этот вид, мы плывем сквозь созданный пустотой и Столпотворением театр иллюзий. Мимо холодильных камер, мимо стеллажей. Мы движемся к фигуре в белом. Она склонилась над столом и видно, что погружена в работу. Из ушей выглядывают кнопки наушников и доносятся звуки музыки. Халат не ждет гостей, человек, надевший белое, уверен в своем одиночестве в этом месте. Мне, нам, видна лишь спина, небольшая спина и склоненная над работой голова. Мы подплываем ближе, и в этот момент фигура немного разгибается, чтобы суставы, чтобы шея смогла отдохнуть. Специальная стерильная шапочка прячет волосы и их длину от меня, от нас. Мы подносимся еще ближе и разворачиваемся. Мы видим девушку. Она достаточно молода, она сотрудник морга, она патологоанатом. Она погружена в свою работу и делает ее с профессионализмом, с точностью древнего японского воина, который одним движением аккуратно разрезает лишь артерию на шее, чтобы враг умирал в мучениях, чтобы обесчестить его. Она совершенно спокойна и складывается такое впечатление, что вовсе нет ничего в этом мире, что могло бы вывести ее из душевного равновесия. Страх внимательно смотрит за ней, позабыв о попытках побега, он заворожен происходящим, заворожен девушкой, что работает в этом месте. А она заносит скальпель, делает надрез, затем берет пробы и делает это, как мясник на рынке, и, может быть, это зрелище найдет свою аудиторию. Но все это лишь часть того, что реально происходит здесь. Это лишь часть жестокой реальности, в которой живет эта девушка, которая есть и от которой не получится уйти, пока пустота не заберет тебя, твою душу, в свой мир. Думаю, даже Морфей не в силах противостоять ей и поэтому даже не пытается сунуться к ней, к столу, на котором и за которым она работает, к тем телам, что положены на металлический стол девушки-патологоанатома. Но ужас вселяет не место, не девушка, а те тела, с которыми она работает. Эти лица, которые навеки застыли и которые больше не содержат эмоций. Голосов больше нет, они больше не рассекают пространство, они смешались с пустотой точно так же, как и я в скором времени смешаюсь, точно так же, как и мой страх превратиться в ничто. Я смотрю на лежащие на столе тела и чувствую лишь грусть. Бесконечную грусть, которая проникает даже внутрь костей. Которая оставляет после себя пустоту. И тут я понимаю, что мир вновь принял привычный для меня угол обзора. Я не заметил того, как мой полет вниз головой был изменен. Не заметил того, как меня перевернуло, и тут я понял, что, возможно, вовсе не переворачивался, даже вовсе не падал, просто висел в пространстве, пребывал в пустоте и чувствовал иллюзию. Сейчас же передо мной девушка, которая вскрывает трупы умерших детей и смотрит на то, по каким причинам они умерли. Молодая девушка... та, которая должна стремиться к тому, чтобы растить своих детей, выявляет причины смерти чужих. Я смотрю на это и мне не по себе, а страх в это время бьется в истерике. Он не понимает этого. А я просто принимаю то, что вижу, то, что происходит. Мы смотрим на то, как она хладнокровно работает. На ее скучающее лицо. Картинка вокруг меняется, и мы в другом месте. Оно похоже на комнату, в которой горит лишь ночник, в которой слишком много желтого цвета. Девушка тоже оказывается здесь. Поэтому единственное, что мне остается, это просто наблюдать за ней, за ее действиями. Она пришла сюда, толкая перед собой тележку, и я уже догадываюсь, для чего. Чувства, которые оставались внутри, бурлили и пытались выбрать одну эмоцию, согласно которой мое сознание будет обрисовывать картинку мира. Вместе с этим и весь мир содрогался, иллюзия, которую я видел, трещала по швам, но пустота упорно продолжала показывать мне этот кинофильм. Девушка толкала не просто тележку, на ней был металлический ящик, а в ней лежало тело ребенка. Я смотрел на это, и лишь тоска вырывалась из меня наружу и переходила к страху. Вместе с этим девушка переместила контейнер с чистой душой на подобие конвейерной ленты, а потом пошла к пульту управления. Я уже знал о том, где я, но все равно мне было не по себе. Если бы страх не выбрался из меня, то миллионы параноидальный мыслей одолевали бы меня, разрывая на части. Вместо этого я просто наблюдал за страхом, за тем, как он заворачивается от увиденного. Я слышал то, какие речи он произносит и то, как ему плохо, и был рад тому, что страх ушел до того как началось представление. Я действительно радовался тому, что он покинул меня, мои мысли. Я был в крематории, где сжигают тела детей. Это действительно страшное место. Страшное не из-за дел, которые здесь свершаются, а из-за жизни. Я спокойно наблюдал за тем, как горит и превращается в пепел тело того, чья чистая душа уже смешалась с пустотой. Во мне была только печаль и скорбь. Я даже ни о чем не думал из-за усталости и единственное, что я по-прежнему делал изо всех сил, так это сжимал ручку лампы, которая неизменно была со мной. Мне начало казаться, что рассудок превращается в ничто и смешивается с пустотой, но думать об этом тоже не было сил. Кажется, что в какой-то момент меня все-таки поглотила пустота, а потом вновь прозвучал голос Столпотворения. — Она не может иметь детей, — сказало столпотворение, и окружение вновь начало меняться. Столпотворение показывало мне картины войн, в которых погибали невинные, и я вынужден был наблюдать за этим. Меня несло сквозь камеры пыток. Словно в кинотеатре, я смотрел на то, как орудуют в своих подвалах маньяки и психопаты, на то, как они разделывают еще живых, плачущих, кричащих людей, связанных по рукам и ногам. Столпотворение таким образом наполняло меня пустотой. Оно сказало: «Взрослый человек заполнен своим опытом, переполнен эмоциями и проблемами, и поэтому ему необходимо еще больше всего этого, чтобы он заполнился пустотой, чтобы в итоге пустота внутренняя переполнила его за счет переизбытка». Я был частью фильма из человеческих несчастий, я смотрел их и переживал и шаг за шагом мне становилось совершенно все равно. Страх тоже становился все более спокойным. Он уже не бился в истерике, он смотрел на это молча. Мы проносились сквозь человеческие жизнь, сквозь саму жизнь, которая наполнена стремлениями людей к жизни. Я думал об этом и ловил себя на мысли о том, что та самая машинка, которую я придумал, лежа в палате и разговаривая с соседом, она ведь действует! Ее нет на самом деле, но она движет течение времени. Она навсегда останется, и когда-нибудь какой-нибудь красный силуэт найдет ее и постарается расплатиться ей за перерождение. Подумав об этом, я понял, что все они в конечном счете все же получают то, к чему стремятся, они все получают перерождение, они все смешиваются с пустотой. И я уже готов смешаться. Где бы я ни находился, где бы я ни был, уверен, уже нет ничего такого, что могло бы проникнуть внутрь моих мыслей и задержаться там на продолжительное время. Нет ничего такого, что могло бы зародить какую-нибудь больную идею в моих мыслях. Я потерял возможность сосредотачиваться... Нет, не верно! Я просто перестал зацикливаться на одной мысли, которая приводила бы меня на самое дно. Как это было с холодными, как лед, руками, с кожей бархатной, как гладь лепестка, с длинными и прекрасными бедрами, с голосом, наполненным тысячей сквозняков жилых квартир, с теми глазами, что глубже самого космоса и намного темнее его, и запахом ванили, который навсегда превратился в яд для меня... Как это было с моей бывшей. Я посмотрел на страх. Он тоже смирился, окончательно. Я смотрел на него и думал о том, что все кончено. Не только для меня, но и для него, и все попытки сбежать, спастись — все они были тщетны. От нас ничего не останется, и мы канем в пучине пустоты. Мы станем частью Столпотворения. Этого невероятного и совершенно непредсказуемого места, что был создан людьми, что был забыт людьми и что остался где-то между мирами, став отдельной небольшой вселенной на границе мыслей и реальности. Раньше бы я сказал о том, что мне страшно, но сейчас я не боюсь. Даже мой страх теперь не боится. Сейчас мы вдвоем подвешены в пространстве и смотрим кино человеческих неудач, падений, страхов и жизней. Мне, нам, больше не страшно. «Вот и все, — говорит страх. — Вот и все, и ничего с этим не сделаешь, никак этого не изменишь, — продолжает он. — Вот и все, из-за твоей ошибки нас не стало, — обвиняет он меня. — Вот и все, я не успел сбежать». Я слушаю его слова, но не вижу своей ошибки в содеянном. Да, я хотел избежать этого, но по какой-то странной причине сам прыгнул в этот омут и погряз в пучине. Зато теперь я знаю, что есть место, которое находится нигде и никогда, оно создано из мыслей и его просто нет. А все то, что я увидел, попав на уровень, с которого не выйду, — это история движения человечества за счет трепа и пафоса. За счет вечного желания обладать большим, а если таковой возможности нет, то наврать всему миру об обратном. Я смотрю историю великого провала, построенного на словах. Возведенного на величайшей ошибке разумных существ — на словах. Я закрываю глаза и представляю себе Столпотворение как башню, возведенную не вверх к небесам, а вдоль линии горизонта, и она плотно обволокла планету, оно и есть наша планета. Я представляю, что все мы на Столпотворении и каждый возводит свой столп. Я вижу Вавилонскую башню. Она будто бы пронзила наш шарик насквозь. Она начинается на одном полюсе и заканчивается на другом. И мы живем в этом месте. «Почему я оказался здесь? — звучит в голове. — Почему именно я очутился здесь? — вновь слышу я, а после доносится ответ: — А где ты?». Немного подумав, я понимаю, что я в нигде, и задаю следующий вопрос: «Почему?» — но ответа нет, и я скидываю все на волю случая, как бы тупо это ни было. «Вот и все», — говорит страх, и я понимаю, что он прав. — Вот и все, — говорю я, соглашаясь с ним. — Вот и все, — понимаю я и закрываю глаза, чтобы просто исчезнуть. «Динь-Динь-Динь» — внезапно появляется звук, которого я не слышал очень давно. Он звучит громко и отчетливо, будто бы рядом со мной находится динамик. «Я не исчез? — мелькает в мыслях, но я не чувствую ни облегчения, ни грусти, ни радости... ничего не чувствую. — Или, быть может, я все же исчез. Нет, исчезаю в данный момент! А этот звук как остаточное явление, как галлюцинация перед смертью... Хотя нет, смерти нет... Перед чем-то, что ошибочно называют смертью. И я на самом пороге, я скоро узнаю, что такое не бесконечность, не просто конец всего, но только для меня. Но мне не страшно. Я даже не чувствую больше страха, как будто бы его вовсе больше нет». Я открываю глаза и смотрю по сторонам. Вновь только тьма. Только пустота передо мной. Но я четко чувствую, что я стою. Если мгновения назад я парил, находясь в пространстве, то сейчас я чувствую под собой твердую землю или пол. В руке я крепко сжимаю лампу и чувствую исходящее от нее тепло. — Вот и все, — произносит голос Столпотворения, и позади меня звучит щелчок такой, как если бы открылась дверь. Я поворачиваюсь в ту сторону и понимаю, что четко вижу перед собой дверь. Я вижу все ее трещинки и неровности. Слева стоит тот самый комп, который предоставлял мне варианты выбора. «Очередная иллюзия, — подумал я. — Иначе как обьяснить тот факт, что я все отлично вижу?» «Динь-Динь-Динь» — услышал я звук, и веки сомкнулись сами собой.