Глава 10

Глаза широко раскрываются, и я вижу белую пелену, смешанную с ярким светом лампочки. Тело болит, голова болит, глаза тоже режет резкая боль. Я собираюсь с силами и, стиснув зубы до боли в скулах, приподнимаюсь на локтях, потом сажусь на койке, а после поворачиваюсь и свешиваю ноги с койки вниз. Вновь моргаю, и после этого фокус глаз падает на не идеальную поверхность стены. Я вижу все и каждую неровность, трещинку, вижу то, как маляр наносил краску, вижу направление, в котором он вел кистью, вижу одну из тех стен, которые питались моими словами и словами моего соседа. Вижу этот мир, состоящий из ошибок, неровностей, трещин. — Как ты? — доносится знакомый голос с другого конца комнаты. — Голова трещит, — говорю я, не переставая смотреть на стену. — Неудивительно! Чувак, ты устроил здесь целое шоу! — А что было? — спрашиваю я больше из вежливости, нежели из интереса. — Тебя накачали успокоительным. Хорошо накачали! Ты пару раз приходил в подобие сознания, но потом отключался, и было принято решение подержать тебя в таком состоянии и сразу кинуть на стол. В принципе, это и сделали. Быстро и без каких бы то ни было проблем. — Это многое объясняет, — отвечаю я и смотрю на этот мир, состоящий из проблем и ошибок, содержащий свет, который больше не приносит счастья, от которого исходит лишь тень отчаяния. — Я могу видеть, — вновь в пол-голоса произношу я, и после этого мир распадается на крохотные частички окружения. Это происходит внутри моих мыслей, потому что я видел свет, под которым нет людей. Я видел и общался с голосом несбывшихся надежд, самых потаенных снов и сам был его частью. Видел то, как Столпотворение обволакивает существование, а Вавилон пронзает все это. А мы живем даже не в тени, мы замкнуты где-то между мыслями и тенью от нее и ходим под лучами света, свято веруя тому, что во тьме таится опасность, но единственная опасность — мы сами. Мои глаза больше не смотрят сквозь пелену слепоты. Я могу вновь наслаждаться прекрасными видами и просто картинами, которые раскрывает передо мной жизнь. Я больше не стану пленником фантазий, которые будет генерировать мой мозг в любой удобный для него момент. Собирая все мои переживания и комплексы в единый неразрывный комок и после искусно вылепливая из него образ, способный напугать меня. Этого всего больше не будет, потому что я больше не боюсь смерти, не боюсь любви... просто не боюсь! Уже все потерял, уже стал частью пустоты, наполнившись ей до предела, до отказа. — Ко мне приходили? — Нет. А должны? — По идее, да — сказал я, и наш диалог окончился на этом. Мы вновь остались наедине со своими мыслями. В какой-то момент мне стало интересно, о чем думает мой сосед, и я об этом спросил напрямую. — О чем я думаю? Я все больше думаю о словах Кристи. Она была заворожена своей теорией. Она была даже не просто заворожена своей теорией, она ей жила, как единственной верной. — И? Тоже хочешь камнем лететь вниз и чувствовать то, как потоки воздуха обтекают тебя, разбиваясь о твое тело? — Нет. Я не самоубийца. Во всяком случае, именно в этом я себя убеждаю... — Что это значит? — спросил я, не до конца уловив мысль собеседника. — Да то и значит, что каким-то образом она заразила меня своим видением мира. Только у нее случилось все быстро, как вспышка! После которой она была убеждена в правоте своего выбора. А я, пытаясь понять и найти мотивы, стараясь все-таки разобраться во всем в этом, я постоянно возвращаюсь к ее словам и мыслями сам же себя программирую. Причем прекрасно все понимаю, но ничего не могу с этим поделать. Парадокс. — И что в итоге? Что ты думаешь обо всем об этом? — спросил я. — Я думаю, что каждая теория может быть способной к существованию, потому что все равно правды никто не знает, — сказал собеседник, и я задумался о том, что он прав. Что все эти мысли будут найдены одним из красных силуэтов и отнесен прямо в печь. «Она и ее видение мира будет расплатой, будет лишь достижением чего-то большего! — подумал я и понял. — Возможно, она тоже станет одним из красных силуэтов и инстинктивно будет искать отражение своих мыслей на помойке Столпотворения, а потом будет искать за нее расплату, — вместе с этой мыслью пришла следующая. — Перед тем, как смешаться с пустотой, каждый из нас становится красным силуэтом и ищет свою мечту для того, чтобы вместе с ней сгореть в чертоге Столпотворения и получить перерождение, чтобы стать частью бесконечности». Я не стал озвучивать этого, потому что был уверен в том, что собеседник не оценит этого. Я продолжал исследовать мир новым взглядом своих глаз и не видел в нем ничего особенного. Я искал какие-то отговорки и причины для того, чтобы назвать его особенным, но единственное, что возникало в моей голове, гудящей от боли: «Мы лишь тени пустоты». Мы состоим из неровностей, из скопления нестройных форм, которые объединены в единую скульптуру. Мы лишь неуклюжая попытка создать нечто великолепное. Мое восстановленное зрение восполнилось сполна. Теперь я смотрю на мир чистым взором. Ведь раньше я был скован собственными рамками, возведенными под влиянием общества, а теперь, побывав слепым в рамках понимания мира, побывав ослепшим и погруженным в мир выдумок, генерируемых мозгом, теперь я просто смотрю на все и вижу лишь предметы, людей, животных. Вижу совершенно все, но не испытываю по отношению к этому никакого интереса, страха... ничего не испытываю. Я думаю, что с этого момента я больше никогда не ошибусь. Мой взор не обманет меня ни в коем случае, потому что он составлен из прошлого опыта, из ошибок и набитых шишек, он составлен из моментов, связанных с бывшей, и из всего того, что я видел на Столпотворении. Слишком много мыслей было в моей голове после того, как я проснулся. Пребывая с ними, я пропускал мимо себя время и события. Я старался разложить все по полочкам, установить новый порядок, поэтому я даже не заметил того, как открылась дверь палаты. Даже не заметил того, как посетитель приблизился по мне. Рука легла ко мне на плечо, и я понял, что это Саша. Я это понял до того, как услышал голос. Мне было интересным наконец-таки увидеть лицо этого человека. Человека, из-за которого все произошло. Мне было интересным посмотреть в глаза, услышать настоящий голос, а не ту жалкую копию, которую я слышал. Поэтому, когда рука легла ко мне на плечо, я сразу повернулся. — Как ты? — прозвучал вопрос, на который я не смог ответить. — Ну? Что с глазами? Как видишь? — последовала череда вопросов. — Зрение гораздо лучше. Голова, глаза и те несколько переломов — все отлично. Но, честно, я несколько озадачен, — сказал я, пытаясь даже не столько подобрать слова, сколько осознать происходящее. — Это хорошо, это отлично. Общался с лечащим? Когда сможешь выбраться отсюда? — Я недавно проснулся, недавно отошел от наркоза. Да и лечащий, вроде, не заходил еще, — сказал я. — Ну, хорошо. Тогда я сейчас метнусь туда, к нему, а потом вернусь и все расскажу. Пойдет? — Да... — протянул я, до сих пор находясь в полном недоумении. Через несколько секунд дверь щелкнула, и с другого конца палаты прозвучал голос соседа. — Это кто был? — Это Саша. Человек, из-за которого я тут оказался. — Забавно. А ты... — не успел он закончить вопрос, как я дал ответ. — Нет. — И палата вновь погрузилась в тишину. Я просто сидел и смотрел перед собой и так было до тех пор, пока минут через двадцать дверь вновь не отворилась. «Наверное, я до сих пор под наркозом, — было первой моей мыслью. — Наверное, именно по этому я так неплохо подтормаживаю и веду себя совершенно спокойно, — было второй мыслью. — Нет... дело не в наркозе, дело в том, что я сам изменился», — было третьей мыслью, которая, подобно окончанию молитвы или мантры, прозвучала в моих мыслях и оставила после себя лишь затихающее эхо. — Ну, в принципе, завтра ты можешь спокойно уходить домой. Только еще недельку будешь приходить на обследование. Это по поводу глаз. А кости — это еще пару недель, но за счет того, что ты мало двигался, они уже практически в порядке. Переломов не было, пару трещин, но они такие, не критичные, так что в скором времени будешь в полном порядке! — прозвучал голос Саши. Мне было не по себе от того, что вместе со зрением мне открылась одна истина. Ни хорошая, ни плохая. Просто одна истина. Неожиданная... Саша не был девушкой. Саша был мужчиной. Нормальным таким парнем. Он был дорого одет и хорошо выглядел. — Почему ты на меня так смотришь? — спросил он с недоумением. — Думаю, если я скажу, то обижу этим тебя. — А ну! — Все это время я думал, что ты девушка. — Прикольно. Почему? — Не знаю. Твой голос звучал для меня несколько иначе и зрение... я видел тебя совершенно другим, и сейчас мне от этого очень некомфортно. — Да, дела. Ну, я парень. Правда, иногда мне приходится рядиться в женский наряд. — В смысле? — спросил я. — Я ведущий в заведениях разного плана. Иногда приходится одеваться девушкой и вести шоу-программы именно в этом амплуа. Не то чтобы мне это нравилось, но, поверь, выхлоп того стоит. — Правда? — Да. Правда, один такой вот выход в люди оказался для меня прям очень накладным. — Не секрет? — Тот, в котором мы с тобой познакомились. — Это да. Тут и не поспоришь. Здесь ты башлял по полной. Вот только как?! Как так случилось? — Ну, после выступления мне пришлось задержаться. То там дело, то там дело. Короче, так до самого утра. А утром какой-то чертила попытался выдернуть мою сумочку. А там документы, деньги, заработанные за выступление. Ну и плюс он явно не ожидал, что в платье не девушка. Так же, как и ты. Он дернул, я дернул. Лямка с его стороны не выдержала и лопнула, а я тоже как бы хорошо дернул и поэтому не ожидал, что так поведет назад. Случайно выпустил из руки, и она прилетела тебе точно в затылок. А дальше... Ну, как бы неважно. — Ну, так-то да. Неважно, — сказал я, а потом задал следующий вопрос: — А что, то, что ты переодеваешься, вот это действительно стоит тех денег, которые ты за это получаешь? — Знаешь, думаю, да. Меня же это никак не позиционирует как пидора. Точнее скажу, меня это вообще никак не позиционирует, кроме как артиста без некоторого вида комплексов. Тем более, я делаю это не так часто. — То есть, тебя устраивает такая жизнь? — спросил я. — О чем ты? Жизни вообще нет! Окстись! Все это лишь выживание и способы к выживанию, не более. И все эти способы меняются вместе со временем. Все эти способы меняются вместе с эпохой существования, вместе с запросами общества. Конечно, есть совершенно дурацкие или неприемлемые способы, но свой я к таковым не отношу. — А что обеспечивает тебе твое выживание? — Что для меня это самое выживание? Ты это хотел узнать? — И это тоже, — ответил я. — Жилые приватизированные квадраты в хорошем районе, автомобиль, в котором не стыдно подрулить к клубу, и хорошенькая мисс, которую не просто можно, которую любить надо! Это то, что необходимо для выживания, то, что является неприемлемой его частью. — То есть, тебе недостаточно простой какой-нибудь квартиры и машины? Тебе необходимо что-нибудь такое, чем можно будет козырнуть? — А кому не нужно? Вот скажи, кто не хочет иметь на руке дорогие часы и в ней же не хочет сжимать какой-нибудь мобильник последней модели и знать о нехилом таком банковском счете, знать, что можно потратить больше, чем необходимо, что просто можно потратить в зависимости от настроения? Кто этого не хочет? — Не все, но многие, — согласился я. — А что делают те, у кого всего этого нет, но очень хочется? — Рассказывают сказки. — Правильно! А это самое рассказывание сказок — это ведь тоже всего лишь метод, один из способов для выживания в наше время! Ты так не считаешь? Рассказывать сказки о том, что у тебя есть то, чего у тебя нет, но очень хочется. Ты не видишь в этом способа к выживанию? — спросил Саша, и я понял, что он прав. — А еще, — начал Саша, — ты понимаешь что жизни нет?! Ты понимаешь, что нам просто с пеленок навязывают понятие жизни, а ее нет. Навязывают само понятие и то, что содержимое можно приобрести, но это ведь бред! Деньги ведь тоже преображаются и получается, что деньги — это тоже лишь способ выживания. А что это за бумажки? Это лишь форма слов, чужих слов, которые содержали смысл о том, что все эти листочки имеют цену и вес. Получается, что в нашем гребаном мире все покупается за слова и за слова продается. Отсюда и получается, что слова — это способ, а за конечный результат отвечает фантазия, эпоха, что-то ещё... — Пафос, — сказал я, и он уловил произнесенное мной слово. — Да! Точно! Пафосом можно назвать форму выживания. Форма, к которой мы стремимся при помощи слов... — Трепа, — сказал я. — Да! Мы треплемся и только. Да, черт возьми, я и сам треплюсь. Я меняю свои слова на слова в форме бумаги. Ты менял слова, вбиваемые в программе ворд, и получал за это такие же бумажки, но только меньше. Кто-то гниет в шахтах для того, чтобы собственными руками достать кусок угля или найти редкий самоцвет, стоимость которого также зависит только от слов. Так бриллианты могут быть выброшены, и по новому закону моды на шеях и подвесках будут располагаться камни угля. — Но все равно жизнь — это и есть выживание, разве не так? — Нет... жизнь — это просто абсолют. Это утопия, к которой принято стремиться, но жизни нет. Жизнь была, не знаю, в Эдеме. Но с момента изгнания мы были обречены на выживание и стремление к жизни. Отсюда и попытки ее приобрести как угодно и за что угодно. Саша сказал это, и я вспомнил о красных силуэтах. Они покупали себе перерождение, новую жизнь. Они покупали себе освобождение, они становились пустотой, сгорая в чертоге Столпотворения. Они покупали себе жизнь, избавляясь от выживания, они покупали себе жизнь после смерти. Они доказывали, что смерти нет и есть только жизнь, а смерть — это все равно что тень, отбрасываемая светом. — Хорошо, согласен, — сказал я. — Но откуда, почему ты думаешь именно так? — спросил я. — Знаешь, потому что на своей работе я научился видеть. — Что это значит? — Как бы тебе объяснить. Ну, давай вот так. Допустим, я попал в этот бизнес через знакомого. Он был еще тем приколистом, а еще жмотом, и без мыла мог втиснуться в любую дырку. Он знал один закон старого высшего общества — понты превыше всего. При всем при этом у парня не было ни копейки, но он знал следующее: вещи в течение суток можно вернуть в магазин. Он брал вещи, носил один вечер, потом как-то то ли отпаривал, то от еще что-то, короче, чистил и на следующий день возвращал в магазин. Таким образом, он всегда был в тренде, не имея ни копейки денег. Еще знаю, что у него во множестве магазинов были друзья и знакомые, которые помогали совершать махинации разного рода, но меня это всегда мало волновало. Так вот, благодаря этому чуваку я пришел в бизнес этого рода, причем точно таким же путем, как и он, — через переодевание в богатого человека. Он представил меня своим знакомым, и они дали мне шанс, и я им воспользовался. При всем при этом, до этого момента я вел детские утренники и был нищебродом. То есть, костюмы ростовых кукол я сменил на модные шмотки, которые также были лишь костюмом. Я был вынужден быть при портах и в данной ситуации рассказывать о том, чего нет на самом деле. Я начал врать о себе, о том, кем я являюсь, и так дальше. Для меня это было всего лишь маской. Маской из слов, которые создавали мой образ в полном объеме. — Ты трепался о том, чего хочется, но не о том, что есть на самом деле, — заключил я, и Саша согласно кивнул головой. — Тогда я думал, что началась моя жизнь! — сказал Саша. — Тогда я думал, что все круто! Что получилось — пробился, заметили! И так оно было на самом деле. Я поднимался все выше. Топтал чужой обувью сцены. Показывал людям чужие наряды и старательно откладывал деньги на покупку своего костюма, своих часов — настоящих, а не купленных в переходе, своей квартиры, а не съемной на границе города и степи, откладывал деньги, чтобы купить машину. Но я считал это жизнью, потому что мне было, к чему стремиться и за чем гнаться. Но, знаешь, во всей этой беготне, в этом марафоне я все больше времени проводил за кулисами. Все больше вступал в культурные споры с наркоманами, все больше сам привыкал к расслабляющему эффекту дряни, все больше сливался с прокуренными помещениями, превращаясь в часть мебели и декора. Вместе с тем, как я поднимался вверх, вместе с этим я летел вниз, на самое дно. — Банально, — прокомментировал я. — Да. Банально, — согласился Саша и продолжил: — Знаешь, как-то раз, вновь стирая подошвы о сцену, мне захотелось вновь провести детский праздник. Через пару дней мне это удалось, но я провалился. Раньше я ненавидел эту работу! Презирал всем сердцем, но я мог развеселить детей, а теперь... Представь, я в костюме ростовой куклы делаю все то, что делал раньше, но дети боятся! Они меня даже не видят... а я вижу в их глазах страх и недоверие, вижу искренность. А потом, этим же вечером, я выхожу на сцену и вижу стекла зрачков. Потом в каморке пускаю бульон и вновь выхожу, затем в гримерке лечу по белоснежной трассе прямо в ад и возвращаюсь на арену. И вот в какой-то из последних визитов к микрофону я начинаю видеть под сценой не людей — свиней. Мне становится страшно, и я понимаю, что пятками последнего визита закулисья я достал до дна. — Передоз? — спросил я. — Да... своего рода. Но я не упал и не начал захлебываться собственной рвотой, нет! Я видел страшные и странные вещи. Вместо лиц я видел, реально, свиные рыла! Они все рвались ко мне, тянулись человеческими руками, но людьми не были. Конечно, мне было страшно, но я довел дело до конца и после поклона побежал в гримерку. Не знаю, что за метаморфозы случились с моим сознанием, но, зайдя туда, я увидел своих друзей. Знаешь, они даже нормально выглядели, но вокруг них была странная красная дымка. Я им сказал, что закрывает, что это все, конец, что это дно, и они начали звонить. В этот миг мир содрогнулся и их, друзей, не стало. Они превратились в тени самих себя, только объятых красной дымкой или обводкой, не знаю. Как только Саша сказал об этом, я вспомнил красные силуэты на дне Столпотворения. — А теперь представь мой шок, когда и стены исчезли, вообще — все исчезло, и на смену этому пришло подобие свалки, на которой я увидел своих друзей, точнее то, что с ними стало и еще сотни и тысячи таких же! И знаешь, что они сделали? Знаешь, что они начали делать? Они стали копаться в мусоре в поисках чего-то. «Он был на Столпотворении», — шокировало меня, но я ничего не сказал об этом. — А потом я услышал голос. Прикинь! Короче, он сказал мне: «Жизни нет!» — этот голос сказал мне то, о чем я говорю сейчас! Он сказал, что жизни нет и есть только выживание. Он сказал, что все эти тени, они ищут свои мечты. Они ищу то, что им необходимо для достижения жизни. Они ищут то, о чем они говорят вслух или про себя, забившись в угол. Но все это ложь! Ложь обществу или себе! Все это лишь форма представления самого себя. А еще голос сказал, что именно это заставляет мир двигаться. И когда я это услышал, то подумал о каком-то жестоком эксперименте, в котором замешано все человечество. Что нам просто говорят, задают вектор мысли и движения, и мы, подобно стаду, бежим туда! И при этом стремимся к жизни. Мы думаем о жизни, боясь смерти и стараясь выживать. Но нет ни смерти, ни жизни — вообще ничего нет! Но самое большое разочарование в том, что жизни нет! Жизнь — лишь слово, которым обозначается грандиознейшая ложь! Прикинь! — Саша говорил обо всем об этом, а я пытался отойти от шока. Он тоже был на Столпотворении и тоже видел помойку. Но он попал туда как-то иначе. А потом у меня созрел вопрос. — А что случилось после того, как тебя отпустило? Ты туда возвращался? — вот, что спросил я. — Нет... после этого я прекратил употреблять что бы то ни было... перестал туманить свое сознание и решил, что раз жизни нет, то хоть выживать буду так, как мечтал о жизни. Все равно рано или поздно сдохну. Но если я окажусь там, в том месте, еще раз, то хочу быть чистым. Поэтому ты здесь, друг мой. — Как все сложно, — прокомментировал я. — И как, получается выживать? — В принципе, да. У меня есть все, чего я хочу. Ну, кроме милой мисс, которая ждала бы меня дома с маленьким на руках. Но это придет со временем. Самое главное, это я так считаю, все нужно делать с достоинством. То есть, быть достойным того, что ты хочешь. Ну и добиваться всего, добиваться правильными методами и способами. Конечно, будут недовольные твоими действиями, это неизбежно, и таких будет много, но это как, не знаю... короче, такие в любом случае будут. Из-за зависти, из-за личных каких-то мыслей и мотивов, но на таких даже нет смысла смотреть. Пусть они живут в своем ядовитом болоте. Главное — не ворошить логово, и тогда все будет идти своим чередом. — И ты вправду думаешь, что сейчас можно жить достойно? — Не жить, а выживать... — Но ты сам постоянно употребляешь термин жить, — перебил я Сашу. — Слушай, я думаю, что ты уже должен был понять ход моих мыслей, — ответил он на мое замечание. — Короче, надо быть человеком. Адекватным таким человеком, который выживает и получает от этого удовольствие. В общем, все крайне сложно. И я хотел бы объяснить все, но, кажется, это будет долгой дискуссией. Еще и глупой... потому что это только мое мнение, — сказал Саша, и я согласился. Еще я про себя подумал о том, что частично он прав. Жизни действительно нет. Есть треп о ней, есть пафос, с которым можно выживать или к которому стремиться, но, наверное, не более того. Закончив эту тему, мы продолжили общение, но уже на отвлеченные темы, и я честно не помню почему, мы начали трепаться о комплексах, о телевидении, о том, что ящик — как вместилище вирусов для мыслей. Что раньше все двигалось под влиянием рассказов, мифов, легенд, что передавались из уст в уста, и все происходило очень медленно. Что вся история человечества стремится только к скорости передачи информации. Что, в принципе, мы только и придуманы для выработки какой-нибудь энергии... и в наше время есть два невероятных механизма для нас: телевидение и интернет. Я слушал его мысли и вычленял оттуда здравые идеи и полный бред. Что самое интересное, адекватного было гораздо больше, подавляющее количество. Сашу слушал я и мой сосед, который тоже был в комнате. Я даже забыл о нем и его существовании. Он просто сидел и слушал. Даже не издавал ни единого звука до того момента, пока Саша не сказал: — С самого рождения мы пленники СМИ, рабство нам навязывает общество. — Мир, состоящий из предубеждений, рамок, границ, придуманных и навязанных обществом идеалов характеризуется одним кратким и лаконичным выражением — хуйня из под коня, — вот, что сказал мой сосед, вступив в дискуссию. — К чему ты это? — отреагировал Саша. — К тому, что уже было сказано так много, что об этом можно написать книгу. Думаю, пора закончить эту беседу о вечном, о бесконечном и так далее. Думаю, что все, каждый из нас, даже без приходов, прекрасно понимает все, что происходит в этом мире, и дальше люди делятся на два типа: согласные и несогласные. Дальше, по принципу иерархического древа, можно составить целую систему дальнейшего разделения людей по классам. Но, в итоге, справедливым будет задать вопрос в конце всего этого: «Можешь как-нибудь повлиять?». И две ветки: да и нет. Да — меняй, флаг в руки и барабан на шею; нет — не пизди. — В принципе, я согласен, — сказал Саша. — Вот ты можешь повлиять? — Я — нет, не могу, — сказал Саша. — Вот и не пизди в таком случае, — сказал мой сосед, и атмосфера в палате накалилась. А потом ни с того ни с сего Саша рассмеялся. Не просто начал смеяться, он откровенно заржал. — Поймал! Молодец, красавчик! Зачтено, — сказал он, а затем перевел взгляд на меня. — Короче, мне пора отчаливать. Завтра утром еще раз гляну, как ты, и это, наверное, будет нашей последней встречей, — сказал он и подошел к двери. — Давай! Хорошо. Тогда завтра еще увидимся, — ответил я, не обращая внимания на соседа, опешившего от реакции Саши. Я сказал это, и через несколько секунд дверь щелкнула, а я подумал: «Вот так прошло наше знакомство. А еще этот забавный разговор... все это неспроста... будет что-то еще». День проходил мимо. Я бродил по коридорам, которые раньше казались мне непроходимым лабиринтном. Я проходил мимо практически одинаковых цветков, мимо людей, которые тоже были практически одинаковыми. Я шел и чувствовал больничный запах. Запах лекарств, боли и усталости, но теперь многое также было скрыто от меня. Вместе с возвращением слуха и зрения мое обоняние притупилось. Я слышал разговоры больных о политике, религии, о технологических новинках. Видел их лица, все совершенно разные, но имеющие общие черты, в которых читалась слепая вера в жизнь и панический страх смерти. Я видел и представлял их мечты об автомобилях, квартирах, о деньгах, за которые можно приобрести даже бессмертие. Я слышал даже теорию о том, что любая болезнь, кроме простуды и вич-заболеваний, была искусственно выведена во времена алхимии. Что Парацельс приложил к этому свою руку и создал всемирную организацию по принципу церкви. Что он выплатил свою идею о лекарствах и болезнях. Он создавал сначала вакцины, которые могли сделать человека лучше, сильнее, быстрее, умнее, а потом он переворачивал формулы, будто бы проигрываясь пластинку в обратном порядке, и создавал таким образом болезни. Что так он создал для себя еще одну личность и назвался Гиппократом. После он придумал культ и возвел свою личностью во главу и там он сказал: «Рынок болезней должен создавать рынок лекарств! И мы будем вести этот мир под откос, чтобы обеспечить наше выживание и жизнь в дальнейшем». Я слушал это и проматывал про себя разговор с Сашей. «Способов миллион, методов миллион, целей миллион, исходов тоже миллион, а жизни нет, есть только выживание, — подумал я. — Выживать можно красиво, можно стильно, даже можно убить себя и это тоже будет в рамках твоего способа выживания, — подумал я. — Выживать можно, а жить нельзя», — заключил я, продвигаясь по коридору вперед. Я просто гулял и вспоминал о своих мыслях о реальности. Смотрел на стены, касался их и понимал, что все то, что меня окружает, что все это — реально. И нет никакой другой реальности, кроме этой. Точнее нет, не так. Я думал, что реальности вообще не существует, и именно поэтому она находится везде одновременно. Что реальность — лишь слово, придуманное, чтобы запутать наши суждения. Чтобы было о чем поговорить. Что на самом деле то, что мы называем «мирозданием» — всего лишь слоеный пирог, начиненный разными начинками. Что мы — колония муравьев, запущенная внутрь этого пирога, и что за нами постоянно кто-то наблюдает. Смотрит на то, как мы с самого низа прогрызаемся к самой верхушке. Упорно и слепо. Что мы вместе с нашим пирогом находимся в аквариуме, и иногда, не специально, мы встречаемся с глазами наблюдающего и тогда видим в отражении истину. Видим и глаза наблюдателя, и аквариум в его глазах, и самого наблюдателя, что отражается от поверхности аквариума, в котором мы заключены вместе с колонией, вместе с домом, который называем «вселенной». Думая об этом, я не заметил того, как наступила ночь. Глубокая, темная, наполненная звуками больницы и тишиной. И мне показалось, что не я в эпицентре этого, а сама больница в эпицентре меня и именно поэтому я слышу и кашель, и храп, и даже страдающих сомнилоквией... Слышу их быстрое неразборчивое ворчание или же громкие выкрики, слышу их смех, что продирается сквозь сон подобно тому, как мы пробиваемся сквозь слои пирога нашего мира... в бесконечность... в пустоту. Так я провел всю ночь. Бессонную и длинную. Наполненную безмятежностью. Даже воспоминание о монстре, что таится в тени, прошло мимо меня, подобно занятому своими делами прохожему. А ведь там и тогда, во сне, в самом начале сна, я был здесь, в этой самой больнице, в той самой палате, здесь. И я бежал прочь от иллюзии, созданной мной для меня самого. Или же самим Столпотворением для меня. Подумав об этом, я представил себя избранным. Правда, неизвестно для чего. И вот я — выбранный, и именно поэтому мне посылают того, кто должен сопроводить меня до определенного места, но вместо того, чтобы быть проводником, вместо того, чтобы взять за руку, он пинает меня под задницу. И тот демон, притаившийся в тени, пинал меня и заставлял думать о природе страха, света и тени. Хотя нет, я сам думал о первородности и сам придумывал эти теории, возможно, чтобы отвлечься, чтобы не обращать внимание. Но все так же шел, подгоняемый пинками. Заключенный в ореол света и тепла, исходящего от лампы в моей руке. Я бродил по коридорам больницы, будучи поглощенным своими мыслями. Я видел в этом свое путешествие через Столпотворение. И в момент, когда начало светать, я услышал: «Динь-Динь-Динь» — и лифт, мимо которого я двигался, растворил свои створки, будто бы приглашая меня вновь посетить Столпотворение. Я подошел к лифту. Осмотрел его, но вместо того, чтобы зайти внутрь, просто нажал на случайную кнопку. Так я попрощался с миром теней, иллюзий, красных силуэтов и пустоты. Свет потихоньку окутывал это место. Движение потихоньку наполняло лабиринт из стен, окрашенных в белый. Я слышал это, уже сидя в палате и общаясь с соседом. — Не спится? — первое, что он спросил у меня. — Да... не спится. Наверное, потому что до этого я неплохо поблуждал по миру Морфея. — Ага... ты бы еще вспомнил песочного человека! — Кого? — спросил я изумленно. — Ну, как... не знаешь? — удивился сосед, и я помахал головой. — Эм... есть в литературе такой персонаж — песочный человек. Насколько я помню, он приходит по ночам, когда каждый лежит в своей теплой уютной постельке с закрытыми глазами, и сыплет волшебный песок на лицо, после чего человек проваливается в сон. — Интересный персонаж, — сказал я. — А ты почему не спишь? — задал встречный вопрос. — Ну, как бы тебе объяснить. Все по той же причине. Из-за Кристи. Просто, знаешь, по ночам, когда закрываю глаза, я вижу ее. Она улыбается и смотрит так тепло, так нежно... в это время я уже сплю... и вот она смотрит на меня, а потом говорит: «Я тебя жду» — и протягивает руку. И я тянусь к ней, хотя понимаю, что не надо! Понимаю, что ее уже нет и с этим ничего не поделаешь. Я это понимаю, но продолжаю тянуться, и за мгновение до касания просто просыпаюсь, тяжело дыша. Первые несколько секунд после пробуждения меня мучает паранойя о том, что меня кто-то душит. Настойчиво душит... — Слушай, это, конечно, ужас. — Вот и попробуй после такого уснуть. А так мне просто необходимо время. Чуть больше времени и, наверное, встретить кого-нибудь еще. — Чувак, об этом тебе известно лучше, чем мне. Ты ж у нас мозгоправ, не я! — Да. Ты прав. Хотя, знаешь, это забавно, это мои наблюдения. Ты знаешь о том, что любому мозгоправу нужен другой мозгоправ, а иногда даже несколько. Вот так и живем... Кстати, в равной пропорции люди моей профессии более больны, нежели те, кого они лечат. — Забавно! — сказал я, и на этом наш диалог оборвался. Через час пришел лечащий и сказал о том, что я свободен, что могу собирать вещи и отчаливать, что завтра должен с утра прийти на какие-то процедуры, а потом вылетел из комнаты, прижав мобильник к уху. — Счастливый человек, — тихо сказал. — Да, — согласно выдохнул мой сосед. — Значит, на этом все, отчаливаешь? — Да, думаю, да. Сейчас соберу свою немногочисленную котомку и могу валить. Правда, надо еще дождаться Александра. Он, по идее, должен скоро подойти. — Ну, я тут еще несколько дней буду, так что заходи, если что, — сказал мой сосед и даже улыбнулся. — Слушай, вот ты сидишь-сидишь-сидишь... У тебя задница не затекает? — спросил я, потому что этот вопрос меня реально волновал. — Нет, нормально. Рабочая привычка. А если и затекает, то потом я встаю и ухожу гулять. Пока ноги не устанут. — Странный ты, — сказал я. — Мозгоправ. У меня свои загоны и демоны, — ответил он и рассмеялся. Это было действительно смешным в рамках тех событий, поэтому я рассмеялся тоже, думая о Столпотворении. В этот момент я сидел спиной к входной двери. Я смотрел в окно и смеялся. Даже когда дверь открылась, я не придал этому значения. Я думал, что это Саша пришел, чтобы попрощаться, и именно поэтому я не был заинтересован в посетителе. Но я не знал того, кто на самом деле пришел. После того, как дверь открылась, в палате раздались щелчки каблучков, бьющих о кафельный пол. «Прикольно! Пришел в образе», — подумал я, но озвучивать свои мысли я не стал. Каблучки стучали о пол, но мне было совершенно наплевать на это. Шаги были мерными и даже мягкими. Я даже подумал о том, что Александр достиг очень высокого мастерства в ношении этой обуви и, честно говоря, мне хотелось жестко подколоть его за это, но почему-то я решил этого не делать. Каблучки были все ближе, а я все так же смотрел в окно. А потом странное и знакомое чувство ввело меня в полный ступор. Я пытался понять, что же изменилось в палате. Что-то практически неуловимое, очень легкое. Раньше этого я не замечал, а это значит либо что я крайне невнимательный, либо что изменение произошло недавно, сейчас. Я погряз в эти мысли так, как заблудившийся в лесу попадает в болото. Даже время замедлилось или мои мысли ускорились до такого состояния, что мне стало казаться, что время внезапно замедлилось, и если бы я был бы в этот момент на Столпотворении, то я счел бы это нормальным, а сейчас это было в диковинку, в новинку. Я осознавал каждую мысль, что искрой вспыхала в недрах сознания, а потом неслась по мне маленьким раскаленным шариком, и так до того момента, пока на место старой не приходила новая. Но все они и каждая из них были неверными. Я это понимал не разумом, интуицией. В итоге, в какой-то момент я развернулся и увидел перед собой Сашу. Он был одет в классический костюм и не было никаких каблуков. Я потратил меньше секунды, чтобы полностью исследовать его внешний вид, но не смог связать концов. Не смог понять того, почему я так ясно слышал каблуки и что же, какие изменения произошли здесь. Я не был напуган, я был заинтересован происходящим. Я был заинтригован происходящим. Я хотел, желал разгадать загадку, даже воспользовавшись подсказкой. Но она мне не понадобилась. Через мгновение все стало отчетливо и ясно. Вместе с этим я прошептал себе: «Будь осторожен в своих желаниях... бывает, они становятся реальностью, но не той, которую ты можешь, которую ты хочешь для себя представить». Подумав об этом, я сразу понял, что именно изменилось в палате, и до меня дошло, почему мысли о этой загадке стали навязчивой идеей. — Опять попался, — подумал я и вновь посмотрел в сторону Саши. — Ты о чем? — спросил он, и я понял, что озвучил свои мысли. После этого я осмотрел его вновь. Классический костюм, туфли, но каблук не тот... от такого не может исходить такой звук, и это изменение в самой палате. Запах... в палате пахло ванилью. И от этого мне становилось не по себе, а потом я вспомнил о той медсестре, которую я не видел, но чувствовал. Я смотрел на Сашу еще мгновение и потом в мыслях проскочила догадка — медсестра стоит за ним и поэтому я ее не вижу. — Слушай, а сделай шаг в сторону, — сказал я через пару секунд после того, как Александр задал свой вопрос. Все эти размышления, выводы, все это пронеслось за считаные секунды во мне. Саша сделал шаг в сторону. Моя догадка была верной, и за его спиной пряталась хрупкая фигура девушки. Она смотрела в пол, опустив голову. Волосы закрывали лицо, и это было самым милым зрелищем в моей жизни. Я смотрел на этот прекрасный силуэт с волосами черными и длинными, и мне становилось все дурнее. Запах ванили делал свое дело, и тошнота подходила к горлу. Вообще, всю эту сцену я больше наблюдал со стороны, причем в замедленном действии. Мне это нравилось, но в то же время я был насторожен. Что-то в происходящем меня не пугало, но напрягало. А точнее, эта сама девушка, эта самая медсестричка. Правда, через несколько мгновений все стало предельно ясно, и единственное, что я смог, так это просто улыбнуться. Девушка подняла голову, и волосы, закрывавшие лицо, словно кулисы на сцене, раскрыли его, и я увидел губы, глаза, небольшие морщинки, которые шли вдоль треугольника смерти. Я посмотрел на нее и просто улыбнулся. Мне больше ничего не оставалось, кроме как улыбнуться и посильнее стиснуть зубы, до боли в скулах, чтобы меня не стошнило от запаха ванили. Она посмотрела на меня глазами, содержащими бесконечность пространства и его глубину, она посмотрела на меня глазами, темными, как самая глубокая впадина, она посмотрела очень нежно, и я видел вину в ее взгляде, она посмотрела на меня и сказала: — Прости. — Ничего. Думаю, теперь я все понимаю, — сказал я, и в палате повисла тишина. Саша и сосед явно были лишними здесь. Они это тоже почувствовали и покинули комнату, в которой теперь остались только мы вдвоем. Мы и голодные белые стены, которые будут счастливы подкрепиться продолжением истории, что началась давно и теперь подходит к концу. — Я тебе говорила... — начала она вслед за тем, как дверь закрылась. — Да, — перебил я ее. — Не продолжай, — сказал я. — Знаю, что слушал свои мысли, но не тебя. Слушал свои мысли, а не кого бы то ни было. Думаю, я должен попросить прощения. — Нет, не стоит, — сказала она голосом, что содержит в себе сквозняки жилых комнат многоэтажных зданий. — Я до сих пор... — начала она, но я не дал ей закончить, вновь перебив. — Не стоит, — сказал я. — Думаю, лучше представить, что этой встречи вовсе не было, — сказал я, и внутри все съежилось, внутри все охватило пламя, внутри все горело и болело, но я знал, что поступаю правильно. — Хорошо, — сказала она практически шепотом, а я почувствовал облегчение и тоску. — Я могу понять облегчение, но почему тоска? — спросил я напрямую, а она просто посмотрела на меня в ответ, улыбнулась и помахала головой, тем самым сказав: «нет, ничего». — Как ты? — спросила она. — В порядке, — ответил я. — Хорошо. Ну, тогда прощай, — сказала она, развернулась и пошла к двери. — Прощай, — практически шепотом сказал я и добавил: — Только, пожалуйста, пообещай мне сменить парфюм! Она остановилась около двери, приоткрыла ее, немного повернулась в мою сторону, так, что я смог увидеть часть лица бывшей. Потом она повернулась и молча подошла ко мне. Положила свои ладони мне на лицо. Своими холодными, как льды Антарктики, руками она немного приподняла мою голову, а потом ласково и нежно поцеловала меня в лоб. Потом отпустила и вернулась к двери, и там, стоя в пол-оборота, она улыбнулась и сказала мне: «Нет» — после чего скрылась за дверью. После чего покинула мою жизнь, мое выживание, навсегда. Через несколько минут Александр с соседом зашли в палату. Они были увлечены разговором, но как только вошли, то сосед сразу спросил: — Как ты? А я ответил: — Нормально. — Вы поговорили? — спросил сосед. — Да. Что-то вроде того. — Я немного просветил твоего друга о происходящем. Ничего страшного? — Не, нормально все, — ответил я и повернулся к Саше. — Ну что, это все. На самом деле, спасибо тебе, — сказал я. — За что? — не понял Александр. — Ну, как... Ты нес ответственность и это здорово. Сотая или даже тысячная, миллионная часть от ста процентов способна на это. Вот за это и спасибо. — Я сделал то, что считал правильным, не более, — спокойно сказал Саша. — Но, знаешь, если захочешь сказать спасибо и, допустим, вместе выпить, то можешь звонить. Встретимся, посидим, обсудим что-нибудь, — вот, что он сказал, протягивая мне визитку. — Да, конечно! Через недельку-две я обязательно позвоню. Просто... — я начал и не успел закончить, потому что Саша перебил меня. — Понимаю. Надо навести порядок в жизни, — сказал он, и я просто согласно кивнул. — Слушай, ты тоже возьми карточку, — сказал он и протянул ее моему соседу. — Вообще, было бы неплохо посидеть вместе. Думаю, получился бы интересный вечер. — Да, знаешь, можно. Я все равно вечерами стараюсь забить голову чем-нибудь. А тут компания хорошая, люди разношерстные. Плюс выпить вместе — это не так уж плохо, — сказал сосед, беря в руки визитку Саши. — Ну, в таком случае, мне пора, — сказал он, после чего пожал нам руки и ушел. Через несколько секунд после того, как щелкнула дверь, сосед пробормотал себе под нос: — Где же я видел твою бывшую? Это был хороший вопрос, ответа на который у нас не было. Так мы постояли еще около минуты, после чего я переоделся в ту самую одежду, в которой тогда вышел из дома. Потом попрощался с соседом и вышел сначала в коридор больницы, после чего на лестницу, а затем совсем покинул здание больницы. Я вышел из лечебницы и отправился домой. Дома было пыльно и скучно. Дома преобладала серость. Дома были разбросаны некоторые вещи бывшей. Дома были разбросаны и мои вещи. Посмотрев на это, я начал уборку. Собрал все то, что принадлежит ей, в один большой ком и отправил в стирку. Вытер всю пыль. Потом достал ее вещи и повесил сушиться и закинул в стирку все свое. Позвонил в офис и сказал, что через пару дней выйду на работу. Так советовал доктор. День прошел мимо, и вот уже был поздний вечер. Я лег на диван и включил на ноутбуке сериал, который не смог досмотреть. Так я проводил свой первый вечер дома. Он был скучен, как несколько дней назад. «Динь-Динь-Динь» — зазвонил телефон одного из персонажей картины. Тот снял трубку и сказал: «Да, я знаю. Хорошо, скоро буду» — и стремглав ринулся на другой конец города. Сел в дорогой автомобиль и нарушая правила дорожного движения, направился на помощь. Я смотрел на это и смеялся. Смеялся с того, как убедительно создана иллюзия жизни, как хорошо играет в жизнь и обыгрывает жизнь своего героя актер, который так же, как и все в этом мире, всего лишь выживает. После всей той болтологии, после всех дискуссий, что затронули треп и пафос, я смотрел этот сериал с другими ощущениями и другими взглядами. Ни плохими, ни хорошими — просто другими, и от этого становилось смешно. «На работе, в тесном офисе, мне будет очень сложно. Теперь я буду жестко обстябывать своих коллег и начальство, — вот, о чем я подумал. — Хотя нет, начальство только про себя, не вслух... мне необходимо рабочее место, а лучше я все равно не смогу найти», — было следующей мыслью, которую я счёл разумной. «Динь-Динь-Динь» — не унимался мобильный телефон главного героя, и при этих звуках мне становилось немного не по себе. Появлялось ощущение тревоги, какой-то незаконченности. «Но почему так? — думал я. — Ведь все точки уже расставлены в места, для них обозначенные», — думал я и пытался понять. Вечер уже стал ночью, а я также лежал на диване, упершись в ноутбук носом. «Вот он — мой способ выживания», — подумал я и даже стало дурно. — Забавно, даже пройдя сквозь ужасы Столпотворения, я остался собой, — сказал я и даже расстроился. «Динь-Динь-Динь» — пропели динамики под передней панелью, чуть выше клавиатуры, и мое тело размякло, в один миг навалилась невероятно сильная усталость. И я закрыл глаза, будучи уверенным увидеть завтра, будучи уверенным в том, что проснусь дома, что мое путешествие по закоулками мира мыслей окончено.