Записка восьмая

Не знаю, способна ли моя песня пробить стены, что сокрыли тебя от мира живых, стены, за которыми ты обрёл покой, не знаю, может ли дойти до тебя хоть одно моё слово… Точнее, разум говорит мне, что нет, это невозможно, и думать забудь. Но сердце хочет верить! И я думаю, его вера не напрасна, однажды я снова взгляну в твои глаза и пойму, что все сомнения были не к месту, что сердце верило, любило и ждало неспроста. Но сейчас… Я то и дело вспоминаю эту ужасную ночь, передо мной мелькают эти картины, жуть коих не описать словами: твоё окровавленное лицо во мраке, глаза, в которых гаснет огонь, чей-то отчаянный крик, и эта ночь, показавшаяся мне особенно тёмной, и почерневшее море, и луна смертельно-бледная, и мы с твоей матерью стоим, обнявшись, и плачем, и не можем промолвить ни слова… мы просто понимаем, что ты покинул нас, покинул не так, как… сколько лет назад это было? Тысячу? Или, может, две? Нет, говорят, что ещё и пятьсот лет не прошло. Но это ещё хуже. И наше отчаяние отняло тогда дар речи у нас обеих. Эту боль нельзя было объяснить словами. И мне казалось, что если я скажу, что ты мёртв, я сгорю, сгорю от боли! А что было дальше – я и сама не помню. Сколько-то дней попросту выпало из моей памяти, не могу сказать, сколько. Мать что-то говорила, но я не помню. И мне кажется, что если я снова начну это вспоминать, то всё будет ещё хуже. Нет, я не хочу думать о смерти, если бы смерть была пределом всего, если бы смерть была способна перечеркнуть, уничтожить, испепелить веру. Надежду и любовь, жизнь была бы бессмысленна. …Там, где ты сейчас, нет ничего, кроме покоя. Но моя любовь всё равно всегда с тобой, всегда была и всегда будет, ничто её не сокрушит, ничто…