Кукушка-кукушка...

      Когда сказали, что жить осталось около месяца, — даже не сразу дошло. Что-что, извините, повторите? Какая смешная шутка...       Не шутка. Правда жизни.       Даже не запомнил, что за диагноз поставили; а все бумаги сунул в урну, едва попалась на пути. Домой ехал в полном молчании — внешне; внутренне метался и орал: «За что?! Почему именно я?! Что я такого сделал?!»       Стало быть, сделал, раз уж наказали. А кто наказал — уже совсем другой вопрос.       Первым делом выгнал всех знакомых и убедил их забыть дорогу сюда. Порвал контакты со всеми, кто ненавидит оборотней, удалился из социальных сетей. Отыскал благотворительную организацию, которая помогала малышам-оборотням (и не только малышам) жить во враждебном обществе, — и перевёл туда почти все деньги: ему-то уже зачем? А им — помощь.       Дрожащими пальцами пригласил к себе Гостя, понимая, что их желания могут ни разу не совпасть. Но они, как ни странно, вполне совпали; и после долгого разговора — вначале словами, затем прикосновениями пальцев, движениями ладоней, прерывистым дыханием — засыпали вдвоём в одной постели, как раньше, но гораздо, гораздо ближе...       Внутренний календарь, появившийся со дня объявления приговора, отсчитывал оставшиеся дни. Две недели. Какие-то дурацкие две недели.       А впрочем, большего, кажется, и не надо.

***

      Хозяин просыпается, долго глядит в потолок, пока ужас не накрывает с головой. Трясёт за плечо Гостя:       — Сколько мне осталось жить?       — Я тебе что, кукушка? — таращит глаза сонный Гость. — Много лет, вероятно.       — Значит, сон... — выдыхает Хозяин, натягивает одеяло до самого носа. — Всего лишь сон, какое счастье-то, а!       Гость косится, осторожно гладит по голове привычным дружеским жестом. Хозяин утыкается в его плечо, позволяя себе эту маленькую осознанную слабость, и засыпает.       И ничто внутри не отсчитывает оставшихся дней — потому что их, конечно, осталось несчётное количество.