Запутавшийся мальчик

      Хозяин кусает губы, поглядывает на экран телефона; то разблокирует, откроет приложение для переписки, то снова заблокирует.       Гость не простит. Гость, конечно, великодушен, но у всякого великодушия есть граница. И Хозяин, кажется, её перешёл.       Если бы он только мог — ни за что бы не стал вчера огрызаться! Да, чтение нотаций раздражает до зубовного скрежета, но Гость же не со зла, не желая выставить себя умным. Он правда пытается помочь...       Но Хозяин, упёршийся рогом, на помощь не согласен — или не считает себя в ней нуждающимся?.. Что уж теперь менять, в его-то возрасте... Было бы сейчас пятнадцать, да хоть даже двадцать — ещё куда ни шло. А двадцать пять, когда за плечами — треть всей отмеренной жизни... Куда уж теперь менять маршрут? Колея проложена, расслабься и поезжай. Плыви по течению, живи так, как живёшь, и не трепыхайся понапрасну, чтобы не делать больно самому себе.       А Гость уверен, что ещё не всё потеряно. Нет, даже не так: ничего не потеряно — вот в чём уверен Гость. «Ты, — говорит, — ещё можешь начать новую жизнь. Плюнь на всех тех, кого считаешь друзьями: разве не видишь, какие они ядовитые, как тебе с ними худо?»       Хозяин видит — но упрямо делает вид, что всё в порядке. Менять страшно, оставаться одному страшно. Есть Гость — но сможет ли Гость поддерживать первое время почти сутки напролёт? Он сам же предлагает всё изменить — но ответственность за свою жизнь надо брать на себя, а не рассчитывать на круглосуточную чужую поддержку. А сил на это пока не хватает.       Вчера Гость опять завёл разговор — и довольно вежливо, не требовал, только намекал: хорошо бы... А Хозяин психанул: «Иди в задницу! Моя жизнь, что хочу, то и делаю!» И Гость ушёл — не в задницу, правда; просто молча собрался и вышел.       А Хозяин завыл; и выл всю ночь — то волком в пространство, то слезами в подушку: какой же дурак, что же натворил, как дальше-то жить, если всё пошло наперекосяк, если так не хотел что-нибудь менять, что в итоге изменил, лишил себя лучшего, что было?..       Отключился под утро, проснулся с гудящей головой и опухшими глазами; чуть снова не завыл, но утащил себя на кухню и залил чашкой чая обезболивающее. И вот сидит, кусает губы, поглядывает на телефон.       Гость не напишет первым. Гость в лучшем случае ответит — и в лучшем случае пошлёт в ответ.       Хозяин вздыхает, открывает сообщения и пишет: «Прости, пожалуйста, я повёл себя как дурак. То есть можешь не прощать, но я как бы... признал свою ошибку. Не стоило психовать — но мне страшно каждый раз, когда ты об этом говоришь».       Гость... читает сообщение. И что-то набирает в ответ, не игнорирует. У Хозяина дрожат пальцы, но отвлечься сейчас выше его сил.       «Ты не дурак, — отвечает Гость. — Ты запутавшийся мальчик, уж прости мне фамильярность. Но если тебе неприятно — мы можем не говорить. Или говорить, но иными словами».       Запутавшийся мальчик... Хозяин нервно усмехается: никто его так не называл и не назовёт. И не обидно даже, как будто правда жизни, как будто Гость зрит в самый корень...       А «говорить» — значит, они ещё встретятся? Или речь о разговорах вот так, через приложение?..       «Я тебя прощаю, конечно. Но мне жалко тех, кто захочет тебе помочь и кого ты покусаешь».       Хозяин чуть не огрызается снова; но понимает с горечью: Гость прав, он не готов принимать помощь, а тех, кто с ней лезет, загрызёт только так, даром что не оборотень.       Но ведь никто, кроме Гостя, помощь не предлагает — и не предложит. А Гостя он уж постарается не кусать, благо последствия теперь прекрасно видны...       «Ты бесконечно прав, — пишет Хозяин. Закусывает губу и набирает осторожно, словно скорость набора способна передать интонацию: — Ты сможешь прийти? Сегодня или в ближайшие дни. Поговорим лицом к лицу...»       «Я приду сегодня вечером, — обещает Гость. — Но будь осторожнее со своими реакциями, пожалуйста».       Хозяин молча кивает, посчитав ответ лишним. Ему стоит быть спокойнее, сдержаннее, держать язык за зубами... Иначе Гость уже не вернётся.       А терять единственного человека, с которым можно быть откровенным, — не высшая ли глупость?..