Часть 8.

      Ожидание сводило ее с ума. Андерс словно не неделю назначил, спустя которую все решится, а прочитал ей приговор и запретил ей всю неделю жить. Она даже дышать не могла. Временами ее охватывала такая волна паники, что она начинала задыхаться. В своей комнате, она даже однажды лишилась сознания. На людях, она еще держалась. Уже не зная, за что держится.       Может быть, за последнюю надежду.       Варрик пытался ее как-то расшевелить. Подсовывал ей письма с жалобами на драконов. Жозефина тоже постоянно приходила с какими-то проектами для улучшения убранства замка. Даже Лелиана, которая обычно оставалась отстраненно-безучастной, пару раз пыталась вытащить ее с собой на прогулку.       Было раннее утро, когда отчаявшись уснуть, она вышла из комнаты и спустилась во двор. Было холодно. А с рассвета и вовсе промозгло. У нее стучали зубы, но она дошла до конюшни. Неожиданно ей не удалось побыть один на один со своей верной галлой. У черного как смоль коня стоял седой эльф. Лавелла это сразу заметила – его седина была необыкновенно белоснежной. Такой она не видела больше. Выдавала магическое свое происхождение? Или просто она подсвечивалась лириумом, что тек по его венам?       – Госпожа Инквизитор,– Фенрис наклонил голову.       – Лавеллан, прошу тебя. Или Лея.       – Если бы мне следовало поставить на что-то свою жизнь, я бы поставил на то, что у Андерса все получится,– сказал он без предисловий. Не выпытывая, чего она делает в конюшне в столь ранний час, и без других вступительных речей. Он удивительно все понял – но и другие понимали. Он еще и, кажется, _прочувствовал_ то, что она чувствовала.       – Когда твоя жена – Хоук, это значит, что спокойной жизни не будет. А это ее решение, что дома с Ривас остаюсь я, потому как невозможно, чтобы девочка потеряла обоих родителей разом. И если кому рисковать – то ей. Сильные женщины. Где наш мир так провинился, что искупать вину приходится вам?       Лея растерялась от его слов. Но он и не ждал ответа.       – Составишь мне компанию? Я как обычно укладывал Ривас днем поспать и заснул с ней. Теперь снова не спится ночью,– он рассмеялся. И смех его был легким. – Теперь ты подумаешь, что я… как это у вас называется… в общем, позволил своей женщине поменяться со мной местом?       – Я не хотела об этом думать.       – Но подумала,– он широко улыбался и совсем не выглядел оскорбленным. – Дело все в том, что я не против… нет, не отпускать Хоук на войну, и в последнее время, мне кстати неплохо удается отговаривать ее от всех сомнительных предприятий. А просто быть отцом. Ривас – это… это больше чем свобода, это как… как душа. Когда ее у меня из груди вынули – в день когда ставили клейма, и теперь я вдруг словно нашел ее. И она даже не Хоук. А Ривас… ну так, составишь компанию?       – А почему нет?       Фенрис кивнул и принес два седла.       Ну и что, что всем остальным на подобные запросы, она все последнее время отказывала. Фенрис не пытался ее жалеть. Он даже не смотрел на нее с жалостью. В его глазах была только свобода. Полет. Счастье.       И ей так не хватало счастья, что она готова была ухватиться за него, и забыть, что оно ей не принадлежит. Пусть хоть и на мгновенье.              Они медленно ехали по лесу, недалеко от замка. Фенрис не очень уверенно держался в седле. Он никогда не любил ездить верхом. Лучше пешком – хоть сто миль, хоть тысячу.       – Когда ты говорила о выборе, в Тени… что ты имела в виду? – снова без предисловий сразу в лоб спросил он.       – Что?       – Когда мы прибыли, и Марианн представила тебе нас - ты спросила, почему она тебе прежде о нас не сказала. И выбор… который ты делала в Тени.       – Я не хочу об этом говорить. Я…       – Страуд остался в тени. Два и два сложить не сложно. Она предлагала тебе оставить в Тени ее, а не его?       – Я правда не думаю, что… мне жаль, что ты это услышал.       – Я догадывался. Потому что, вернувшись, она вела себя так, словно в чем-то виновата…       – Ты не должен ее судить.       – А ты не должна ее оправдывать. Я не виню ее. Это то, что вы делаете. Спасаете мир. Всякий раз. То, за что я ее полюбил. То, за что тебя любит твой командор.       Лавеллан тяжело вздрогнула.       – Я тут недолго, но кое-что понял.       – И что?       – Ты не любишь, когда тебя жалеют. Но ты делаешь все, чтобы тебя жалели.       – Что? Что я делаю? Что я должна делать? Человек, которого я люблю больше жизни, находится на грани смерти. Меня к нему не пускают, потому что даже не известно, жив ли он под этой оболочкой красной твари.       – Но мученик ведь он, а не ты.       Лавеллан остановила галлу и, повернув голову, пристально посмотрела не Фенриса.       – Чтобы все меня жалели, говоришь? По рукам. Тут недалеко дракон завелся, терроризирует людей в округе, прокатимся?       – Я собственно не это имел в виду.       – Ты испугался? Может быть, жалеть нужно тебя, а не меня. Это ты размяк.       – Не делай этого, Лавеллан.       – Не делать чего?       – Не играй с эльфом, который запросто может выдрать твое сердце одной рукой.       – Может эльф лучше выдерет сердце дракона?       – По рукам. Едем вдвоем?       – А тебе нужно разрешение Хоук? Или басни Варрика в дорогу?       – Да нет, мой меч всегда со мной, как и лириум.       Тварь попалась мелкая, но изворотливая. Вдвоем с ней было управиться непросто. Огнем зацепило обоих. Вернулись только после обеда, и им бы обязательно устроили допрос с пристрастием, если бы Лавеллан не была инквизитором. И не велела всем оставить их в покое.       – Можешь радоваться, Варрик. На одного дракона стало меньше.       Потом она показала на карте место, где они оставили драконье тело, следовало выслать туда отряд, чтобы разобраться с драконьей кожей и прочими артефактами. Разбрасываться подобным не полагалось даже леди Инквизитору.       – Ты пришла в себя? – спросил ее Варрик вечером.       – Мне стало лучше, да, – Лавеллан подняла перебинтованную руку, словно знамя. – Иронично. Эта боль заставляет меня забывать о том, что на сердце… Завтра отправимся к следующему дракону. Живые должны жить. А драконам пора пасть.       – Что такого тебе сказал Фенрис, что ты пришла в себя?       – Тебе это нужно, чтобы написать в свою книгу? – спросила Лея и, глядя на хитрую улыбку на губах Варрика, сама улыбнулась такой же. – Нет, я тебе не скажу.       – Это ведь не мне нужно.       – Не тебе?       – Потомкам.       Лея прыснула со смеху.       – Вот каким словом нынче называют любопытство.       Она действительно пришла в себя. Нет, переживать за Каллена меньше она не стала. Но она поняла, что не имеет право хоронить свою жизнь рядом с его жизнью, по крайней мере, пока не известно точно, что его не спасти. Вот тогда она сразу с собой покончит. Жить без него она не собиралась. Но пока она жила. Расправлялась с драконами направо и налево, решала прочие инквизиторские дела. Отпустила Кассандру на должность верховной жрицы. Это было самое сложное решение, но она не имела права препятствовать желанию своей верной подруги. Слишком верной подругой она была. И оттого терять ее было невыносимо.       Андерс так и не сказал ничего определенного. Кормил ее завтраками. Так, что она вскоре перестала спрашивать совсем.       Она почувствовала вкус жизни. Снова сидеть в седле, бороться со злом. Ей этого не хватало. И кроме всего прочего, пока она была такой деятельной, ее никто не жалел. И себя саму ей было некогда жалеть. А без жалости и грусть отходила на второй план. Она просто ждала. И все.       Через неделю Хоук уехала домой, вместе со своим мужем – седовласым эльфом, которому удалось вдохнуть жизнь в леди Инквизитора, может потому, что он очень хорошо знал вкус свободы и счастья. И за всю свою жизнь без рабства научился ценить каждое мгновение. Изабелла уехала с ними, чтобы вернуться вместе с дочерью.              Только через полтора месяца – вместо обещанной одной недели, Андерс сказал ей, что лечение дает свои плоды. Каллен будет жить. И Каллен будет Каленом. Лечение шло медленно. Словно за день лишь грамм его тела исцелялся от скверны. А веса в нем было много. И времени тоже требовалось много.       Впрочем, веса в нем раньше было много. Он похудел – словно сложился в два раза. Он не мог разговаривать. И не мог ходить. Ему требовалось заново научиться жить, чувствовать, шевелить руками. И помнить. Ему нужно было научиться вспоминать.       Через десять месяцев от начала лечения, Лелиана (после ухода Кассандры, она заняла ее место) разрешила Лее войти к нему. Лее пришлось закрыть рот рукой, чтобы не закричать, таким худым и изможденным был мужчина. Кожа его буквально просвечивала кости. Под глазами темные круги. На щеке ужасный шрам, такой же шрам и на груди – Лея увидела его в незастегнутый ворот рубашки. Шрамы были страшнее всего, красные, воспаленные, раздутые, словно собирающиеся взорваться в следующую секунду. Глаза смотрели на нее безжизненным и потухшим взглядом. Болезненно белые губы потрескались и саднили кровью. Кроме того, его колотило крупной дрожью.       – Каллен?       – Он еще не совсем в сознании, леди Инквизитор,– сказал Андерс. – Часто уходит в себя и не замечает ничего, что происходит вокруг. Поговорите с ним, но только недолго.       В этот день Каллен не пришел в себя, а Лея напилась после так, что ей было плохо. А после Лелиана ругалась с Андерсом. Она говорила, что ее не стоит пускать к Каллену, раз это на нее так влияет. А Андерс говорил, что речь не о ней, а о Каллене – ему нужно вспоминать свою жизнь. Ему нужно вспомнить ее. А для этого Лея должна быть рядом.       Лелиане пришлось сдаться, потому что их случайно услышала Лея. Она пообещала более стойко все переносить. И ее стали к нему пускать.       Она сидела в кресле у его кровати. Рассказывала ему о своих делах, и делах Инквизиции. И ей казалось, что он ее слышит. И что тень улыбки появляется у него на губах.       То ли Андерс ей бессовестно врал, то ли минуты просветления Каллена приходились на то время, что Лавеллан рядом не было. Но при ней, он в себя не приходил.       До последнего дня.       Лея, как обычно сидела рядом. Она немного успокоилась. Могла просто быть рядом, не заливать все слезами, не напиваться после. Она терпеливо ждала, сжимая в своих руках его руку.       В тот день она почувствовала, как он пожал ее руки в ответ.       – Каллен?       Тяжелая струйка соленой влаги выкатилась из его глаза.       – Каллен?       – Лея? – проговорил он. Взгляду его возвращалась осознанность. Но больше он ничего сказать не мог. Он силился найти слова. Но в голове была зияющая пустота. И только одно лишь слово – одно имя. И оно было и есть для него все.       – Ты не говори ничего. Ты вернулся и это главное.       Слезы катились по ее лицу, и по его. Она прижалась лицом к его щеке и их слезы смешивались вместе. И в воздухе парила надежда. И весна.