II. Два года...

pov Marat Хмурое утро, хмурый день. И будильник, который нагло рушит крепкий сон парня. Крепкий сон - то немногое, что не поменялось в нём. Суворову по-прежнему тяжело даётся подъём с кровати. Марат на звон не сильно-то и внимание обращает, в одеяло посильнее кутаясь. Пару ласковых слов слышится от мамы с кухни, что уже во всю трудится у плиты. В ответ ей летит басистое про "ещё пять минут, мам" и мальчишка укрывается с головой. Хотя почему мальчишка? Сейчас он уже молодой человек, юный мужчина, который подтвердил данный статус поступками далёких два года назад. Целых два года назад... Два года, как его «идеальный пацанский мир» перевернулся кувырком, сильно огрев при этом парня. Два года без брата, два года с хмурым отцом за стенкой, что так и не смирился с трагичным концом его старшего сына. Два года без его Айгуль... То, что режет по сердцу парня снова и снова, не давая забыть. Два года депрессивного настроения и пустого взгляда, не выражающего ровным счётом ничего. Одна только мама в этом доме старается держать позитив, поднимая настрой супруга и сына вкусной готовкой, ласковым обращением, уютом и теплом. Диляра входит в положение мужского состава их маленькой семьи и не давит в ответ. Ну уж такая она удалась — мягкая и понимающая. Но даже у этой женщины терпению приходит конец. – Сынок, ты вставать собираешься или как? – всё же заходит в комнату әни. – Или как, – буркнул Марат в ответ из-под ватного одеяла. – Ну Марат, это не серьезно. Школа ждать не будет, вставай давай, – продолжает Диляра, плавно опускаясь на кровать у ног сына. – Тут осталось-то всего ничего. Март уже, а там и лето будет. – Да что мне это лето, а?! Такое же нудное, как и прошлое. – откидывая тёплое укривало, огрызаясь, судачит хриплым ото сна голосом паренёк. – Даже слышать не желаю! Пять минут на сборы и жду на кухне. Сырники уже готовы. – уходя, кричит Суворова. А Марат очень любит сырники. Впрочем, мало еды, которую он не любит. – И постель застели! – слышится уже где-то с коридора. Собрав все силы в кулак, таки отрывается от подушки и свешивает ноги на пол. Взгляд цепляется за соседнюю кровать, которая, казалось, уже покрылась пылью. Её бы убрать по-хорошему, как твердит Диляра, да вот руки всё не поднимаются. Медали также висят нетронутыми, грамоты и прочие безделушки на своих местах. Как влитые. Бредёт в ванную, открывает воду, холодную, как зимний воздух Татарстана. Набирает горстку жидкости в ладони и плещет прямо в лицо. Бодрит. Взор на себя в зеркале поднимает и вглядывается. Хмурое, чуть повзрослевшее мужское лицо, тонкий шрам слева, родинка справа*, мешки под глазами с обеих сторон. Вид почти тот же: те же карие очи, обрамлённые пушистыми ресницами, густые брови угольного цвета, ровный нос, чуть полный к низу, подбородок с ямкой, пухловатые уста. И только мрачный, депрессивный взгляд отличает этого Марата от прежнего. Искорка в глазах потухла, без права загореться снова. Хотя так ли это? Уже в комнате натягивает на себя школьную форму, которая буквально в печёнках сидит, закидывает рюкзак на плечо и прикрывает двери. На соседскую кровать даже не оборачивается. На кухне поджидают родители. Кирилл Суворов сидит уткнувшись в газету, попивая горячий кофе с красной кружки. Диляра же, ставит на стол готовый завтрак для сына и мигом уноситься куда-то вглубь квартиры, щебеча что-то про белье на балконе. А на кухне с её уходом повисает тяжелое молчание, словно чёрная туча в погожий день. – Как школа? – опять заводит свою шарманку отец семейства. Хоть бы поздоровался. – Стоит. – И на том спасибо, – фыркает батька, – а дальше то что делать собираешься? Учёба, армия? За ум браться вообще думаешь?! Март уже на дворе, а там и лето, – да они сговорились, – поступление не за горами. С комсомола попёрли поганой метлой, всё ему там не так, всё не эдак. Шевели мозгами пока время есть, затянешь – никакие связи не помогут. На завод пойдешь, вот там познаешь настоящую жизнь, вот тогда спасибо нам с матерью и скажешь! – продолжает Суворов-старший. Единственный сын, что остался у кричащего отца, понуро уставился в тарелку. А сырники и вправду вкусные, у мамы всё вкусное. Вот только сейчас они, будто, поперёк горла стали. Не ест он их уже, а буквально давится, лишь бы поскорее из-за стола встать. Сил препираться нет. Да и бессмысленно это. Марату просто по-барану, плевать с высокой колокольни. Он бы встал и ушёл, не терпя высказываний отца, да только про маму вовремя вспоминает. Она ведь старалась, готовила с самого утра. И сырники эти вкуснейшие слопал бы за две щеки, и добавки бы ещё потребовал, если бы не отец. Диляра, наверное, единственная, кому Марат всё ещё необходим, как Вовке, в свое время, например. «Да кому ты нужен-то, кроме меня, Маратик...» А вот маме нужен, отцу может тоже, правда как-то не заметно. Кирилла Сергеевича понять тоже можно. Всю жизнь отдать семье и детям, не жалея сил и денег, а в ответ что? По кривой дорожке оба пошли. «У младшего, на удивление, хоть ума хватило завязать со всем вовремя», думается ему. «А старшего не уберёг…»

***

Спустя добрых 20 минут, уже порядочно опаздывая в школу, на что ему как-то похрен, Марат всё таки выходит из домý, смазано целуя мать в румяную щеку, продолжая слушать её наставления и причитания отца. Морозный воздух встречает его на улице. Настроение на нуле, впрочем как и всегда, на плечах новая куртка, но такого же привычного синего цвета. Что-то от прежнего Марата таки осталось. Подходит к остановке, смотря вслед уже отдалившемуся автобусу. «А и хрен с ним», - подкуривая третью папиросу, мелькает в суворовской голове. Теперь он Суворов-младший, не Адидас… «Никуда эта школа не денется, сколько стояла – столько же и простоит. Похую.» А постель так и не собрал. Да и фиг с ней.

***

pov Madeline Её утро началось около шести утра, и причиной тому стала ругань родителей. Как обычно. Они кричали что-что про очередную командировку отца и билеты на поезд, а Мэделин снова вспоминает про бабушку и родной сердцу Подольск. «Позвоню сегодня, узнаю, как она там. И про Лютика бы не забыть», – ставит себе пометку девушка в голове, переворачиваясь на другой бок – лицом к стенке. Ещё слишком рано, темень на улице, поспать часик всё таки стоит. Не пойдет же она в школу в первый день и с синяками под глазами, ну в самом деле. – Нет, ну вы гляньте-ка на неё! Спит до сих пор, – хоть бы поздоровалась, – мы с отцом с самого утра на ногах, а она глаза и не думает разлеплять. Тебе же в школу сегодня, - особый акцент Элла делает на первом слове данного предложения, будто подтверждая и обязуя дочь к некой повинности, – вставай, уроки в восемь начинаются и ехать ещё минут сорок. Хочешь в первый же день повесить на себя звание копуши? Элла Ахметовна не останавливается, даже когда Мэди слегка приподнимается на локтях, демонстрируя отдалённое присутствие в «разговоре» если это можно так назвать. Больше на монолог похоже, – мысленно язвит она в сторону матери. – Завтрак на столе. Через час будь готова, обута и одета в коридоре! – твердит мама и удаляется с комнаты. «Будь готова!» – кривиться девочка, падая головой обратно на подушку. – Зачем это? Чтобы потом стоять ещё полчаса и ждать пока та накрасится и подберёт подходящий шарфик!? Это кто ещё из нас копуша! К слову, всё так и происходит. Через час Давыдова, уже полностью готовая, подпирает входную дверь квартиры изнутри, молча наблюдая за мамой, что никак не определиться с шарфиком в тон бордового пальто. Белый или жёлтый? А может вообще в тигровую расцветку? – Ну, какой лучше? – обращается она к дочери, поочерёдно прикладывая платки к шее. – Жёлтый. И в тон кожи, и под глаза хорошо. – Ну, жёлтый так жёлтый. Когда с проблемным элементом гардероба было покончено, и ярко-жёлтое кашне аккуратным узлом обвязывается вокруг женской шеи, прикрывая её от пронизывающего мартовского ветра, прекрасная половина семейства движется к выходу из подъезда. Пешком по лестнице, лифт ведь всё ещё не функционирует.

***

Дверь подъезда приоткрывается, выпуская наружу Давыдовых. С виду, кажется, будто две сестры вышли вместе. Элла хорошо выглядит на свой возраст, по ней и не скажешь, что дочь имеется. Сейчас женщина снова окажется в школе, что по-настоящему ассоциируется с детством. По такому случаю она подготовилась на все сто. Темно-зеленая юбка карандаш, длинною чуть ниже колена; атласная блуза, цвета слоновой кости; элегантные замшевые сапожки с небольшим каблучком; бордовое пальто и тот самый жёлтый шарф из струящейся легкой ткани.   Мэделин не отстаёт. Пусть и срок на сборы был выделен не большой, ведь мать чётко обозначила временный регламент, но брюнетка всё же смогла собраться и даже успеть покрасоваться у зеркала. Тёмные волосы водопадом ложаться на хрупкие плечи, на губах поблёскивает прозрачный уходовый бальзам для губ, в меру густые брови аккуратно уложены, а глаза подведены слегка заметным слоём туши. Из одеяния бежевое кашемировое пальто, шапка в цвет; школьное платьице с белыми рюшами и плотные колготки с сапожками. «Свитер так и не одела», – корит себя кареглазая, поправляя рюкзак на плечах и надеясь, что её не нагрузят в первый же день тонной учебников и методичек. До остановки доходят быстро. Весенние пейзажи радуют глаз. Снежное покрывало и не планировало таять, несмотря на «мартовское» время года. «А может здесь всегда так, в Казани этой? Потом обязательно спрошу маму.» Потом, не сейчас. Уж очень не хочется прерывать такое редкое спокойствие между ними. «А хорошо тут! – соглашается Мэди с недавними высказываниями матери по дороге на её родину. – Вдруг, мне здесь даже понравится.» Морозный воздух, день чудесный. Тишь да благодать! – Ах ты паразит такой! А ну отдай, отдай кому сказала! – где-то вдали слышно ругательства женщины на супруга, который, по-видимому, решил угоститься чем-то согревающим. Упустим этот момент. Хорошо же! Автобус уже на месте. Родительница с дочкой забираются внутрь, оплачивая проезд и занимая два места в самом конце. В окне заднего вида мелькает что-то голубое, отдалённо напоминающее элемент верхней одежды. А впрочем, какая разница? Мэделин сейчас важно только то, что она в относительно тёплом общественном транспорте, а остальное волновать не должно.   Минут двадцать в пути и здание средней образовательной школы виднеется сквозь ветки деревьев. Ещё спустя минут сорок, что кажется для девчушки просто адской вечностью, она таки попадает в кабинет завуча, что уже, казалось, многое должен был успеть обсудить с Эллой Ахметовной наедине. – Значит вот она Ваша девочка? – задает, по мнению Мэделин, тупейший вопрос завуч сия заведения, восседая в своем кресле. – Она самая, Флюра Габдуловна, она самая. Наша гордость – Мэделин Давыдова! – как-то слишком гордо вещает мама. – Мэделин? – переспрашивает женщина, – интересное имя. – Французское, – встревает девочка, скрипя зубами. «Боюсь даже представить, скольким людям за сегодня прийдется это истолковать.» – Французский это хорошо. Вот только… Do you speak English? Do you understand me?, – ах точно, мама ведь предупреждала, что завуч по-совместительству учитель английского. – So so, – отвечает Давыдова, – больше с математикой дружу. – продолжает уже на привычном русском девочка. – Математика тоже неплохо. Валерий Фёдорович будет рад. Ну пойдём, so so, будем с классом знакомиться.

***

Идя длинным школьным коридором матушка покидает наше приятное общество, ссылаясь на важные дела. «Видимо, решила избежать очередного вопроса на английском от Флюры Габдуловны.» Женщина будто специально заваливает бывшую ученицу фразами на иностранном языке, пытаясь убедится в знаниях, что закладывались той в стенах этого здания. Тщетно. По дороге к классу, где сейчас за расписанием проводится урок химии, завуч вспоминает про учебники для новой ученицы и резко меняет курс в сторону библиотеки. А спускаясь по лестнице женщину окликивает некая старушка в рабочей форме. Уборщица, или, как модно стало говорить – техничка. – Флюрочка Габдуловна, беда! – несётся до чёртиков перепуганная дама преклонного возраста. «Ей бы на Формулу-1, с такой скоростью.» – Ну что опять, Рузиля? Что опять? – Там мальчишки в столовой окно разбили! – Как окно?! Как разбили!? То самое? Что только-только отремонтировали? Да что ж там, мёдом чтоль помазано, господи! Ну я щас им устрою, чтоб всем неповадно было. Ты это, Давыдова, сама дойдешь? – о, вспомнила таки, – А потом тебе в кабинет триста восемь на химию. Смотри не потеряйся! – отдаёт последнее наставление англичанка и убегает к тому самому, только-только отремонтированному окну. «Прекрасно, ну и где эта библиотека? В этих лабиринтах до утра бродить можно. А может спросить у кого? А у кого, Давыдова!? Все уже давным-давно на уроке сидят, одна ты тут, словно истукан стоишь.» Но вот, краем глаза видит Мэделин что-то голубое. Такое знакомое, при этом движущееся прямо на неё. Парень, не обращающий никакого внимания на девушку, полностью утонув в собственных мыслях, проходит так близко, разве что плечом не касаясь. Средний рост, широкоплечий; твердая походка; острые скулы только добавляют уверенности. Левое ухо чуть бросается её взору, будто слегка разделённое на две половинки. «В детстве, наверное, поранился.» Симпатичный. – Эй, парень! – кричит она ему вдогонку. Ноль реакции. – Парень! – повторяет она более настырно, следуя за ним. pov Marat – Это ты мне? – даже не оборачиваясь, а лишь слегка наклонив голову, кидает брюнет. – Ну, если ты видишь здесь кого-то ещё, то не тебе. Коридор пустой. Их только двое. Затормозив, Марат таки оборачивается на раздающиеся шаги позади. Секунда и пронизывающий взгляд. Глаза в глаза. Карие. Такие же, как у него. Вот только в них всё же что-то да горит. В сердце кольнуло. «Та не, показалось», – отмахивается Суворов. Та и чему бы это быть? Чувства? Скорее отдышка, он же по лестнице поднимался. – Чего тебе? – хмурится, смотря на незнакомку. Красивая. «Не красивее Айгуль», – поправляет сам себя. – До библиотеки проведёшь? – спрашивает она. – Не замечал тебе здесь раньше. «Окстись, Марат! Ты вообще никого в последнее время не замечаешь. Последние два года. Что тебе до неё–то?» – Ты из какого класса то, получается? Дежавю – Новенькая что ль? – всё продолжает он, а в голове калейдоскопом так и крутятся воспоминания. – А ты как думаешь, раз про библиотеку спрашиваю? – язвит девчонка. – А я не думаю, я уточняю. Сама дойдёшь, раз умная больно, – моментально слетает с уст парня. Некрасиво, конечно, и невоспитанно. Он мог бы и извинился, но зачем? Пацаны не извиняются. Забудь, не пацан ты больше! Суворов бросает последний взгляд и уходит. «Тоже мне, мальчика на побегушках нашла.» – Хамло! – слышит он в ответ. «Девочка, как только меня не называли. Думаешь, меня это цепляет? Ни капли.»

А вот она его зацепила. Впервые, за долгие два года...