VIII. Румянец

Твердая решимость Мэделин наполняла её душу, и словно вихрь, девушка взбиралась по лестнице, ведущей на третий этаж. Прямиком к кабинету завуча. Сердце билось так, словно девчушка вступала на ринг перед самым важным поединком в своей жизни. Дрогнувшим кулачком быстро, буквально на долю секунды, постучала в деревянную дверь и вошла в кабинет. Взгляд несгибаемо устремлен в глаза Флюры Габдуловны. – Давыдова! Это что ещё за выходки? – Флюра Габдуловна, Марат не виноват ни в чём, – запыхано заявляет с порога. – Он заступился, когда Жулин меня оскорбил. И всё. Не нужно его наказывать. Пожалуйста. Сам же парень сидел с невинным видом, но глаза его выражали смесь удивления и ожидания. Конечно, где-то очень глубоко в душе Суворов, скорее всего, мог надеяться на поддержку со стороны кареглазой. Но прямо сейчас, сидя на повидавшем многое стуле, выслушивая при этом лишь упрёки и обвинения в свою сторону, он был так рад видеть её. Не думалось, что кто-то станет на его сторону. Не было практически никогда такого. Вовка разве что был способен на это. И мама, ясное дело. А когда-то и пацаны были за него. Ключевое слово — когда-то. Давно. Будто, в параллельном мире. Внутренний диалог между воспоминаниями и реальностью происходил тихо, в то время как обвинения звучали отчетливо в кабинете. – Что значит не нужно? – тут же взбеленилась женщина. – Бедного Савелия до медпункта почти что на руках несли! А если он ему что-то сломал?! – Он назвал её шлюхой! – не выдержал парень и гневно воскликнул, не скрывая возмущения. Взгляд его сиял яростью, а голос звучал как грозовой раскат. – Суворов! Держи язык за зубами, и выбирай выражения! Это что ещё такое? Совсем распоясался! – Флюра Габдуловна, но это правда! – вклинилась и девушка в разговор, подходя ближе и вставая сбоку от Суворова. – Понимаете, я когда в класс пришла, изначально к Савелию за парту села. А потом с Маратом разобщалась и отсела к нему. А сегодня Жулин какой-то бред начал нести. Обидел меня. А Марат заступился. Не наказывайте его. – Суворов признательно посмотрел на неё, видя в девушке поддержку, а сама она была готова молиться кому угодно, лишь бы всё закончилось благоприятно для них. Безвольные молитвы летели в невидимое небо, а надежда таяла, подобно свече в ветреную ночь. В тот момент в кабинете витало напряжение, удача ребят казалась висящей на волоске. Флюра Габдуловна, сохраняя молчание, взглядом охватила стоящих перед ней школьников. Финальное слово за ней. – Значит так, братцы кролики! Поступим следующим образом. Ты, Суворов, извинишься перед Савелием… – Что? С какой это стати? Пусть он сначала перед ней извиниться, – возмущенно перебив англичанку, кивает в сторону девушки парень. – Суворов! Ты его на больничную койку загнал. Думаешь, тебе это с рук сойдёт? Я, по моему, после того твоего залёта предупреждала, чем всё может закончится в следующий раз! – блять, та сдалась ей эта шапка грёбанная! Уже сколько времени прошло. Кто-то умер, кто-то родился, а у этой всё шапка на уме. «С вышитой буковкой „ф“», твою мать! – Ну да, подумаешь, честь девушки отстоял, – фыркает брюнет, – пустяки, чего уж там! – А ну не паясничай мне здесь! – хлопая напряжённой ладонью по рабочему канцелярскому столу, указывает женщина. – Оба отрабатывать будете! Чтоб неповадно было. – А этот? – намекая на Жулина, цедит Лина. – Этот тоже пусть отрабатывает. – Пусть сначала из медпункта выползет, Давыдова! До него дело потом дойдет. А вы сейчас работать отправляетесь. Understand me? – В общих чертах, yes, – кивает кареглазая.

***

– Ты, может, ещё не в курсе, но актовый зал там, – указывая пальцем в противоположную сторону, сообщает Марат. – А туалет там. Тебе нужно обработать руки. Пошли, – хватая брюнета за руку, тащит того по коридору. В школе практически никого нет. Только редкие учителя снуют по коридору, возясь с проверкой контрольных работ. Туалет тоже пуст. Замершая Мэделин стояла перед Суворовым, держа в ладонях его руки и рассматривая израненные кулаки. Костяшки, покрытые царапинами и синяками, напоминали о недавней драке. – Боже мой, ну зачем прям так? – прошептала она, подставляя его руки под напор холодной воды. – Это не так страшно, как кажется. Пусть не пиздит в следующий раз чё попало. – А если без мата? – укоризненно говорит она, начиная осторожно обрабатывать раны и синяки. Её руки двигались легко, словно танец, и каждое касание было наполнено заботой и нежностью. Брюнетка осторожно, еле прикасаясь, дезинфицировала кулаки своими тонкими пальчиками, словно лаская его душу, заживляя не только физические раны, но и душевные. Тишина вокруг как будто приостановила время в их уединенном мире. «Где ж ты раньше была, когда доводилось самому корячиться с ватой и перекисью после разборок?» – думает Марат, спрашивая у самого себя. – А если без мата, то я ведь могу объявить войну за тебя, – уже навеселе говорит Марат, улыбчиво смотря на неё. На то, как кареглазая аккуратно, стараясь не причинить боль, залечивает боевые раны; как хмурится, если что-то получается не так, как сама того хочет; как сосредоточенно водит кусочком туалетной бумаги по ссадинам, промакивая и стирая запёкшуюся кровь, высовывая кончик язычка при этом. – О, тогда Габдуловну кондратий хватит, – смеётся Лина, представляя такое впечатляющее зрелище. И Марат от вида улыбчивой девчонки не может сдержать ответной улыбки. Губы его растягиваются всё шире и шире, демонстрируя милые ямочки на впалых щеках. – Всё время забываю спросить, что твоё имя значит? – Оно французское. В переводе «женственная», – на секунду отвлекаясь от проделанной работы, поднимает глаза вверх. – Не знаю, почему именно Мэделин, но, кажется, или оно идёт мне? – игриво, с ухмылкой. Дерзко, с вызовом. Это флирт? Или что такое? – Идёт. – вызов принят, дорогая. «Тебе вообще много чего идёт», – признаёт парень, но вслух, ясное дело, не произносит. – Моё означает «желанный». Мне идёт? Непременно, не так ли? – наседает Марат. Пылко и смело. Приближается чуть ближе к миловидному личику. Заглядывает в очи, вызывая безумие внутри. – Определённо, – с легким придыханием и напрочь сбитым вздохом парирует она. И это вовсе не флирт, нет. Просто игра. Да и только. – Всё. Готово. Дома будешь, мазью какой помажь, быстрее затянется. – Спасибо, – обхватывая её ладошки своими сверху говорит парень. Смотрит с благодарностью в глазах. Так преданно смотрит, словно она – светило, освещающее всё вокруг. Будто этот свет способен осветить даже самые темные уголки его души. – Тебе спасибо. Этот придурок уже переходит все границы. И если честно, мне его даже не жалко. Тоже мне, бедный. По заслугам получил и будет знать в следующий раз. Урод! – все эмоции, что кареглазая держала в себе, начиная с той злополучной фразы, кинутой в её адрес, сейчас выливаются на парня потоком гнева и одновременно освобождения от тяжести пережитого. Далеко не лестные слова относительно рыжего прилипалы вырываются со злобой, заставляя вибрировать воздух вокруг. – Приятно, – с довольной лыбой, словно у чеширского кота, заключает парень. В этот момент его выражение лица становится каким-то насмешливым и уверенным, вгоняя брюнетку в непонимание происходящего. – Что? – То, что теперь он для тебя придурок, а не я! И опять улыбка, как у кота, объевшегося сметаной. Наслажденная улыбка. Удовлетворённая. А на щеках Давыдовой виднеется заметный румянец, словно зажженный огонек в ответ на слова парня. И искорка в глазах играет. Та искорка, что так зацепила Марата.

***

Актовый зал встречает парочку тишиной и тяжелым воздухом, напряженно витающим в помещении. – Следовало бы проветрить. – Ща, – кидает парень, направляясь в сторону и отворяя оконные рамы. Те поддаются с трудом, скрипя ржавыми петлями при каждом дуновении мартовского ветерка. Через пару деньков в этом душном помещении произойдет важное событие. Так, по крайней мере, сказала Флюра Габдуловна. «День Рождения нашей школы – это вам не хухры-мухры. Всё должно быть на высшем уровне!» – прозвучало веление сурового завуча, словно отзвук стальных дверей, закрывающихся в преддверии серьезных событий. Это залёт. Очередной для Суворова. И уже второй для Давыдовой. Мать узнает — убьёт. И вот сейчас, для обеспечения этого «высшего уровня» Мэделин и Марату предстоит закончить оформление зала для празднования. Развесить плакаты и прочую лабуду по залу, поравнять ряды сидений для симметричности, поправить всё шторы и плюсом занавес на сцене, надуть шары и распечатать упаковки из-под конфетти для запуска после слов директрисы. «Так себе занятие. Уж лучше одной в квартире сидеть», – размышляет Мэди, взором охватывая предстоящий фронт работ. Куча коробок, стоящих у сцены, смущали девушку больше всего. На вид – штук пятнадцать, не меньше. «А дома телевизор и любимые блинчики, что удалось приготовить вкусно с первого раза!» Но здесь же Марат. Здесь, а не в ментовке. И это того стоит. – Ну чё, погнали! – потирая руки между собой и закатывая следом рукава школьного жакета, проговаривает парень. – Давай, Линка, не ссы. Ща всё быстро сделаем, домой потом тебя поведу. Чтоб всякие чушпаны не лезли. Забываешься, Маратик. Сам теперь разве, не в них ходишь? Та не, какой из него чушпан-то? Пацан он. Нет, мужчина. Вовка бы гордился. – О, так вот вы где! – громкий голос Димки Сычёва разрезает пространство, привлекая внимание к собственной персоне. – Аня! – кричит куда-то в коридор, отклоняясь назад так, что русоволосая макушка скрывается за дверью. – Тут они. Айда сюда. Мы вас обыскались. Всю школу облазили. Валеева сказала, что тут вас искать надобно. – А вы чё тут? – удивление на лице Марата проскальзывает в два счёта. Ровно так же, как и у кареглазой. – Спасать вас пришли, чё. Манатки ваши собрали, – указывая на рюкзаки одноклассников, продолжает Дима. – Савелича, урода, видели. Его предки забирали. Еле ногами перебирал. – Ага, его мамочка так вокруг крутилась, что только на рученьках не несла, – ухмыляется Аня. – Светка тоже хотела прийти, но не смогла. У её отца юбилей. Так что просто напутствия нам выписала. Ну, чё делать-то? И работа пошла как по маслу. И так хорошо было Марату, как давно не было. В компании Андрея, разве что. Димка Сычёв, конечно, не Васильев, но пацан ровный. Рослый, на пару сантиметров самого Суворова выше удался. Спортивный и местами нагловатый. В хоккей с местной командой гоняет. Уже, наверное, лет восемь как. Вот только умнее Маратика явно, раз пришиваться никуда не спешил. Извилины в черепной коробочке имеются, от того и приоритеты с умом расставляет.

***

– Вот так просто взял и стянул? – заливаясь хохотом и держась за живот, спрашивает брюнетка, сидя на сцене и сложа ноги по-турецки. Анюта и её «кавалер» как окрестила Димыча Лина, уже на завершальных этапах, когда оставалась только цветастые ленты вдоль занавеса развешать, засобирались домой. Анька обещала маме вернуться до приезда отца с работы и помочь с ужином. Ну а Сычёв, как истинный джентльмен, поспешил проводить даму сердца домой, прямиком к подъездной двери. Как бы хорошо не дополняли общество ребят Аня и Сычёв, вдвоём привычно уже так. Спокойно. И ей, и ему. Спасибо, конечно, помощничкам. Не ожидала даже сама Мэди от них такого. Но как же приятно, чёрт. Многое, оказывается, эта Казань ей дала. – Ну да, – посмеивается брюнет. – Я ж ещё смотрю, Габдуловна в шапке идёт. Думаю, «О, надо брать!» Батя меня тогда знатно отчихвостил, конечно. «Поедешь у меня к тётке в Набережные Челны. Там жизнь познаешь!» – копирует отца Марат, маша пальцем для наглядности, – я тогда еле ноги унёс. На всю жизнь запомнил. И это действительно так. Ту взбучку, что пришлось пережить после украденной шапки, он во сне и наяву видит. По сей день причём. Никогда отца таким не видал. Ещё и за Ералаша не пришел мстить. Ничему тебя, Суворов, жизнь не учит. Уверен то хоть, что сам Мишка на твою сторону встал бы? – Ну ты даёшь, конечно, – утирая выступившие слезинки от непрерывного и заливистого смеха, чуть успокоившись, молвит Лина. Как там говорят: смех жизнь продлевает? Сегодня, лет на десять точно, Марат ей век продлил. – Про этот твой залёт завуч говорила? – Про этот. Сколько времени прошло, а всё никак не успокоится. Хотя со школы не выперла – уже спасибо. – А давно это было хоть? – Два… два года назад, – чуть замявшись, выдает парень. Кажется, или Мэди этого не заметила? Ну почему, когда всё так хорошо и все съедающие изнутри парня мысли выветриваются, червячок из прошлого обязательно зашевелится в груди? – Злопамятная она. – Чего? – Злопамятная она, говорю, – повторяет предыдущую реплику Давыдова. – Кто? М-да, Маратик, вот как легко, оказывается, тебя выбить из колеи. – Та Габдуловна ж, ну а кто? Она ж за шапку всё не забудет. – Точно, – приходя в норму, щёлкает пальцами парень, подтверждая слова кареглазой и со всех сил стараясь делать вид, что всё нормально. Что с ним всё нормально. Что его прошлое – навсегда в прошлом. Сказать легче, чем сделать. И как бы ты, Адидас-младший, не старался, но работать тебе над этим прошлым и работать.

***

– А почему этим не занимается ВЛКСМ? В моей прошлой школе было так, – через какое-то время задаётся вопросом Лина, пытаясь открыть картонный ящик с разноцветными лентами, прочно перевязанный бечёвкой. – Потому что там одни пидоры, – поясняет Суворов привычным для себя языком, подходя к девушке и разрезая нитки ножиком. До сих пор ведь помнит, как в баню и его затащили. «Комсомольцы — пример для пионеров, занимаются важными общественными делами…» и бла бла бла. В эту ересь только мудилы верят. А Марат нет. Никогда не верил. И уже не станет. И садится с ними за один стол тогда при знакомстве не хотел, и вступать бы никуда не пришлось, если б не обстоятельства. Коневичу Суворов был благодарен в какой-то степени. Но только за месть Колику. Всё. – А ты ведь тоже там был? – с опаской уточняет она, нутром чувствуя, что не стоило об этом даже заикаться. Видит, как его передёргивает от услышанного. Как коробит внешне, а страшно представить, что чувствует внутри. – Ну был. Смылся вовремя. Выперли меня, и слава Богу, – нехотя заставляет выдавить эти слова из себя. И так сдерживается от гнева нахлынувшего, как никогда ранее не сдерживался. – Чё вступал тогда, если слили? – Так надо было, – бросает, отходя от неё и двигаясь в сторону стремянки. Натянут, как струна. Все мышцы напряглись, в голове воспоминания о том, как вообще туда попал. Из-за чего, если быть точнее. – Кому надо? С огнём, Мэди, играешь. Говорила тебе мама, что любопытство до добра не доведёт. А ты всё отмахивалась только. А вот щас и убедишься. – Кому надо, тому надо! Тебе какая вообще разница?! Ленты вешать собиралась? Ну так вешай. Молча, только, лады? – вышвыривая из рук те самые ленты и кидая их безбожно на пол, взрывается парень. Не будет он это обсуждать. Ни сейчас, ни потом. Ни-ко-гда! Не с ней уж точно. Да кто она вообще такая, твою мать? Чёртова девчонка! Из-за неё же он сейчас здесь. Так пусть помалкивает и язычок за зубками удерживает! – А ты на меня не быкуй, – хах, он же и забыл совсем. Лина не из робкого десятка. Молчать не станет. Этим то и цепляет, Маратка. – Дело делай, а не чепуху всякую мели! Тогда и орать не стану, – огрызается брюнет, подходя к распахнутому окну и доставая пачку сигарет вместе со спичками. Первая затяжка расслабляет, вторая – успокаивает. Помогает нервы, давним давно расшатанные, снова в узду взять. Во время самого себя осадить получается. Сам же за неё вступился. Никто за язык не тянул, ни о чём не просил. Так что да, Маратик, сорвался ни за что ни про что, получается. А Мэделин не знает, что и думать. Стоит и только глазами большими хлопает, сверля настойчивым взглядом спину парня. Проходится карими, почти чёрными глазами по напряженным лопаткам и мужской шее. Поднимается выше к затылку и следует дальше, к макушке. Вот так быстро, в одно мгновение, всё поменялось. Перевернулась с ног на голову. Встало дыбом, как волосы после разряда молнии. Вот всё хорошо. Они шутят, дурачатся и истории смешные вещают. А вот всё уже плохо. Омерзительно плохо. Из рук вон плохо. До такой степени отвратно, что парень в сторону брюнетки, как бык на красную тряпку смотрит. Остается только взглядом научиться людей испепелять, и от назойливой Мэделин даже следа не останется. Но так нравится ей за ним наблюдать. Прямо сейчас, в эту минуту. Как сосредоточенно в горизонт смотрит, как крепкими, чуть грубоватыми пальцами папиросу обхватывает да к губам подносит. Как затягивается и сизый дым в окно выпускает. Завораживает. Но не об этом сейчас, Мэделин! Мыслями опять к переменчивому характеру парня возвращается и всё думает. Думает и думает, а решения нет. Что его так зацепило? Понимает, тяжелое и темное что-то в этих воспоминания кроется, а что с этим делать — вообще не бум-бум. По ощущениям словно вечность прошла, а на деле — минуты две от силы. Две минуты кромешной тишины, что прерывается шуршанием разноцветных лент в руках брюнетки. Она их собирает и в кучку комкает, поудобнее перехватывая ладошкой, да к себе прижимая. Осталось просто забраться на лестницу и натянуть эти чёртовы ленты над сценой. Давай, Мэделин! А там и домой засобираешься. – Дай я сам. А то грохнешься ещё, нос расквасишь, – не выдерживает парень, стремительно подходя к Лине. «И всё равно самой красивой при этом останешься». – Нет! Я сама справлюсь! Упёртая девчонка. Спесивая и гордая. А что, Маратик? Думаешь, один ты удивлять умеешь? Как бы не так. – Ты это… извиняй, короче. «Боже, как же убого, Суворов. Как же нелепо», – думает он сам про себя. – Ты всё-таки придурок, Суворов. Придурок. Тут и ежу понятно.

***

– Ну, работнички! Как предстоят дела на поле боя? – впервые Марат был рад появлению англичанки. Мэди, кстати, тоже. Хоть капля звона в мертвой тишине, повязшей между ними. – Та вроде всё сделано, Флюра Габдуловна, – признаться честно, после рассказанной истории про шапку, Мэди смотрит на завуча совсем другими глазами. – Да? Ну-ну. Сейчас проверим. So… – проходится вдоль стульев, оглядывается на сцену, взглядом цепляясь за возможные косяки и недочёты. Взгляд точен, как микроскоп в биологическом кабинете Анны Назаровы. «Господи женщина, скажи, что всё прелестно и отпусти рабов домой!» Ещё ж алгебру на завтра разобрать нужно и приготовить что-то. Кушать то хочется, а кто теперь, как не сама Мэделин, побеспокоится об этом? – Ладно, трудяги. Всё wonderful, как говорится. Суворов, перевод давай. – Прекрасно, – сухо и вяло звучит в ответ. – Прекрасно! Very good! Хорошо на тебе знакомство с Васильевым сказалось. Ага, а на нём нет. Кто знает, может если б не вы, Флюрочка Габдуловна, то и не загремел бы в колонию Андрюшенька ваш. – Всё, свободны. Чудно потрудились, молодцы. Так держать! Goodbye! – Bye-bye. – а пусть слышит, что Мэделин тоже что-то да смыслит в этом вашем английском. А то всё Суворов, Суворов. Знать бы ещё, кто такой Васильев… Она бы у Марата спросила. Непременно бы спросила, да только гордость не позволяет. Пусть первый начинает. Глупо? Наверное. По-детски? Скорее всего. Но уж как есть. Не Мэделин на него сорвалась. И нахамила тоже не она. Так что без претензий. Молча одеваются, к выходу следуют тоже молча. Но парень не выдерживает первым. – Блять, ну не дуйся, а! Извини меня. Да, я придурок, – спускаясь по ступенькам у входных дверей, сдается парень. – Рада, что ты это признаешь, Маратик. Стопе. Он не ослышался? Действительно Маратик? Звучит неплохо в её исполнении. – Виноват, да. Не обижайся только, пожалуйста. Не со зла же. Да и если подумать, ты первая начала. – Я? Суворов, ты стрелки-то не переводи. Я просто спросила. – Спросила – я тебе нормально ответил. А дальше на разгон сама пошла. – Хм, – хмыкает девчушка и следует дальше. — Что «хм»? Что «хм», Давыдова? На этом твоём «хм» конструктивный диалог не построишь. – Слова то какие умные выучил. – А ты меня совсем за неуча держишь? Между прочим, я в инглише получше тебя шпарю. Благодаря Андрюхе, конечно. Но лучше ведь. Пусть и ненамного. – А я в математике и что дальше? – не думала Мэделин, что когда-то в чём-то подобном мериться будет. – Не, ну матёша это сильно, без спору, – лучше просто капитулировать, Марат, а дальше само рассосётся. – Ну, так чё, мир? – оббегая брюнетку сбоку и преграждая той путь, спрашивает кареглазый, протягивая кулачок для уже такого привычного действия. Смотрит внимательно и каждую её эмоцию считывает с милого личика. Как хмуриться, забавно носик кривя. Как глазками карими стреляет, всё пытаясь в душу Суворова всмотреться. Стараясь увидеть там то, что от посторонних глаз скрыто. За семи замками и тысячью ключами. Но свет в душе парня явно побеждает тьму, которая затмила его сознание, взяв в свои оковы на долгие два года… В её взгляде заметна забота и любопытство, словно Мэди исследует каждый уголок его внутреннего мира. Каждый человек – как загадочная книга, и она готова разгадывать страницу за страницей, чтобы понять его историю. – Так уж и быть. Мир, пока ты меня тут до смерти не заговорил, – отбивает кулачком, как всегда легонько. – Ты, бывает, трындишь и побольше, – пусть и с намёком, но улыбчиво замечает он.

***

Уже приближаясь к подъезду кареглазой девушка резко останавливается. Не ожидала она такого от Казани, но в самом экваторе марта погода резко поменяла вектор, принося приморозки и жгучий холод в Татарстан. Вслед этому влажная от растаявшего снега поверхность асфальта покрывается тонкой ледяной корочкой, образуя мини-каток. Сегодня утром, минуя данный участок двора, Давыдова успела сделать парочку пируэтов, чудом оставаясь на ногах, а не плюхаясь пятой точкой на землю. – Ой, а вот тут аккуратно, – с опаской звучит от Мэделин. Повторять утреннюю «зарядку» не очень хочется. – Не дрейфь. Давай лапу, – просит Марат, нежно и надёжно, одновременно перехватывая её ладонь, накрепко сжимая в своей. Прижимает девчушку к себе ближе, давая возможность опереться и не бухнуться всем телом на тротуар. Такая маленькая по сравнению с ним. Макушкой только до плеча его достаёт. Жмётся так доверчиво и открыто, не ожидая подвоха в ответ. И вот её дом. Слишком быстро они пришли. И так мало времени провели вместе. Не хотелось расходится, но не прицепится же он за брюнеткой хвостиком. – Замёрзла? – спрашивает поудобнее перехватывает её ладошки в своих, стараясь хоть как-то отогреть. Холодные, но мягкие. Бархатные и ласковые. Изящные. – Чуть-чуть, – смотрит на их сцепленные руки, не поднимая взор на парня. Не хочется румянец от легкого смущения открывать на показ. – Чё ты перчатки не носишь? – Не люблю. – Перчатки не любишь, шапки не любишь. – И всё ты знаешь, – лукавит с улыбкой таки кидая взор в карие напротив. И не румянец вовсе это, нет. Так просто, мороз щеки пощипал. – Откуда только? – Я наблюдательный, – хитренькая ухмылка расползается по мужскому лицу, а карие омуты трогает заметный блеск. – Ты же сам шапку почти никогда не носишь, наблюдательный ты мой. – Не люблю. – А чай любишь? – внезапная мысль посещает светлую голову девушки, а слова вырываются раньше, чем следовало. «А вдруг у него дела какие? Щас вот скажет, что спешит куда-то, а ты, Мэделин, полной дурочкой останешься. Говорила тебе мама, думай сначала!» – Чай люблю. Да? Не послышалось? – Пошли тогда, отогревать тебя буду. Может он не уйдёт? Надежда ведь всегда должна быть, правильно? И вопреки всем хмурым ожиданиям брюнетки, Суворов таки идёт следом, приоткрывая тяжелую подъездную дверь, галантно пропуская кареглазку вперёд. А Мэделин, как окрылённая, в дом залетает, стараясь подавить смущённую улыбку при этом. Хоть бы сам парень не заметил, да не надумал себе всякого. Эх, Мэди, не видишь ты просто, как сам Марат сейчас выглядит. Так счастливо и… влюблённо? Лифт по-прежнему не работает. И вот та самая надежда на его починку с каждым днем всё сильнее угасает внутри Давыдовой. Ну ничего, спорт зато!

***

– Уютно у тебя тут, – подмечает брюнет, допивая уже вторую кружку зеленого чая. Сидят на кухне друг напротив друга. С гостиной доносятся звуки какой-то комедии, что крутят частенько в последнее время по телевизору. Что-то там про юную девчонку Людмилу, которая так рьяно готовится к поступлению в ансамбль «Балет на льду». Зимняя пора уже прошла, так что излюбленную девушкой картину про Новый год и баньку с Женей Лукашиным уже не транслируют. А жаль, теперь прийдется аж до декабря месяца ждать. Досадно. – Здесь раньше дед мой жил, и мама до поступления, – Мэди, сидящая на кухонном стуле в уже домашней одежде, тянется к очередному блинчику со сгущенкой, запивая вкусности горячим чаем. – Потом, перед институтом, уехала. Там с папой познакомилась. И поженились тоже там. Сюда редко приезжали. Я не помню этого почти. А потом деда не стало, и квартира пустовала пару лет. Если бы не работа отца, мы б сюда даже не сунулись. Мама сама тут всё обновляла. До нашего приезда по другому было. – А твоя мама ж не работает, я правильно понял? – жуя сахарное печенье, уточняет Марат. Помнит ведь, что Мэделин ему про родителей говорила. – Да, – Давыдова чуть замялась, взгляд в окно устремляя. Кто его знает, правильно так думать или нет, но сейчас ей одной лучше живется. Кто-то скажет, что она плохая дочь и родителей родных не ценит. А на самом же деле кареглазая просто не привыкла жить под одной крышей с ними, а не с бабулей. Пару дней пожить – не проблема, неделю, допустим. Но с каждым днём семейные пререкания становятся всё больше заметны, что давит на девушку, как тень, омрачая её светлый настрой. В глазах проблескивает раздражение, а сердце сжимается от ругательных слов и недопонимания. С бабулей то совсем иначе. Вот к кому она привыкла. – Честно, – набираясь решимости, продолжает она, – никогда не пойму, зачем мама с отцом везде таскается. Меня бы это раздражало, а им нормально. А потом такие приезжают и всё им тут не так. Со мной всё не так. Это злит и… обидно от этого тоже. Фух, выговорилась. Пусть и не до конца, без подробностей, но начало положено. Стало легче. Намного. И в Марате она почему-то уверена. Знает, что это только между ними останется. Не трепло он. И каким бы хамом или придурком иногда не был, но личное никогда на всеобщее обозрение не вынесет. – Может, ей самой так лучше? – предполагает Марат. – Я, конечно, не знаю, тебе виднее. Но мне кажется, твоя мама просто чувствует так себя увереннее, что ли. Без понятия, как объяснить. Удивительно, но парень попал прямо в точку. – Бабушка тоже так говорит. Карьеристка с мамы не очень, но и на домохозяйку она явно не тянет. Погрузившись в раздумья, девушка всё гадала причину. Спросить у матери напрямую – стопроцентная вероятность нарваться на реплику по типу «не забивай себе голову ерундой, а лучше готовься к поступлению». Папа – неплохой вариант, но когда вернется из командировки – непонятно. Мнение бабули, Ольги Николаевны, Лина уже знает. А может, вообще не стоит загоняться? А там, глядишь, всё само прояснится. – А можно вопрос? – отмерла, наконец, Мэделин, с опаской смотря на парня. А он этот взгляд видит. Уже и напрячься весь успевает. Чувствует неладное что-то. Вдох-выдох, Мэделин. – Почему ты так на мой вопрос про комсомол отреагировал? Как на минном поле. Что ожидать – хрен его знает. а) всё пройдет тихо и гладко б) рванёт похуже атомной бомбы. Напряженный выдох срывается с уст парня. И всё? Битой посуды не будет? Ожидать перевёрнутого стола или летевшей тарелки прямо в лицо Мэделин тоже не стоит? Лина уже прекрасно знает, какой он в гневе. После дневной ситуации с Жулиным знает. – Там сложно всё, – сипло начинает. Сжимает крепкими пальцами кружку с уже почти выпитым чаем. Смотрит вкрадчиво, сомневаясь, продолжать или нет. Да или нет? Нет. Однозначно нет. Не сегодня. – Проще говоря, я вступил туда не потому, что сам этого хотел, а просто выбора другого не было. Ситуация так сложилась, что пришлось. Они не самые правильные люди, какие бы вещи не толкали. Один чувак мне просто помог. Сильно помог, и я ему благодарен за это. Но кроме помощи ничего более. Пробыл я в комсомоле пару месяцев. Родители рады были, мол, наконец, за голову их сынишка взялся. До этого же такую дичь творил, что на голову не налезет. А тут собрался, заставлял себя на собрания эти ходить. С людьми там общаться. Делал вид, что мне это охуеть как важно! А потом не выдержал и наплёл на одном из заседаний всякого. Ну, меня и выперли. И слава Богу. В принципе, получилось даже лучше, чем ожидалось. Остальное ей знать необязательно. Или пока не обязательно? Кареглазая только переварить всё пыталась. Её ведь когда-то тоже зазывали. Только не её это. И, видно, не Марата тоже. Возможно, у них даже больше общего, чем может показаться. – Ладно, я пойду. Спасибо за чай, – поднимаясь со стула, благодарит парень. Брюнетка только глаза смущенно отводит, румянец скрывая. Ну как у этого паренька получается который раз загнать её в краску? И это за один день-то! – И за блины тоже. Очень вкусные, – слышится уже с коридора. – Та не за что. Всё равно одной скучно временами, – опирается спиной на стенку в коридоре, подкладывая сложенные замком руки под поясницу. Смотрит, как Суворов уже куртку накидывает. Синюю. Ему хорошо в ней, который раз про себя отмечает Лина. Чертовски хорошо! – Ну, пока, – переступая порог квартиры, прощается. Нехотя, правда. – Спасибо тебе! За Жулина, в смысле. Надеюсь, до него что-то дойдет. – Не думаю. Если человек идиот, то это надолго! Она только заливисто смеётся в ответ. А Марат, неожиданно даже для самого себя, подходит ближе, приобнимая девушку. Чуть-чуть. Так робко и невесомо, ожидая ответной реакции. Варианта два: или обнимет в ответ, заводя руки за спину парня, или с криком оттолкнёт, закрыв входную дверь перед самым носом. К счастью брюнета, Лина выбирает первый вариант. Жмётся так невинно и осторожно, смыкая ладошки на мужской спине, аккуратно поглаживая на уровне лопаток. Щеку, зарумяненную уже который раз за день, на плечо Суворова опирает. И такое тепло внутри каждого расползается, будто разгорячённая лава по внутренностям плывет, снося всё на собственном пути. Суворов ощущает, как тепло кареглазки становится ему опорой, снимая напряжение и принося умиротворение. Когда такое вообще было в последний раз? С Айгуль? Наверное. Он уже и не помнит этого вовсе. Так мало между ними подобных моментов происходило. У ДК их последние объятия были. А потом всё по пизде пошло. А действительно ли «потом», Маратка? Может, в тот момент, когда ты её в видеосалон за кассу поставил? Не думаешь, не? Отстраняются мягко и аккуратно. В глаза друг друга вглядываясь, пытаясь взор друг от друга не отводить. Плохо получается. Но только у Мэделин. Она глазами шоколадными в разные стороны стреляет, задерживая их на чём угодно, только не на парне напротив. Он же в упор смотрит, прожигая её своими карими и читая все движения. – Не злишься? – она обязана это спросить. Понимает ведь, что тема про ВЛКСМ ему не приятна. Оттого и не хочет, чтоб между ними непонимание было. Глупо, если из-за одного несчастного вопроса некая идиллия между ними рухнет, словно карточный домик. – Не, проехали, – снова руку в кулачке тянет и улыбается искренне, получая взаимность. – До завтра! – отходит на пару шагов назад, разворачиваясь лицом к ступенькам. – До завтра, – шепчет в пустоту девчонка, когда макушка друга? скрывается в лестничном пролёте. В квартиру входит дверь быстро закрывая, наваливаясь спиной на неё. Сердце клокочет, как ненормальное. В груди грохочет. Громко очень. Бабочки, те самые, про которые в глупых романах для наивных девочек пишут, в животе играют, крыльями невесомо взмахивают, даря незабываемые ощущения. Затрагивая все струны души. Поворачивает голову влево, где симпатичное круглое зеркало на гвозде висит. Губы в улыбке, глаза блещут, а на щеках привычный румянец.

***

Летит по ступеням, быстро перепрыгивая некоторые на ходу. Толкает железную дверь и на свежий воздух выходит. Вдыхает полной грудью, прислушиваясь к ощущениям и тем самым бабочкам внутри. Порхают легко и радостно, обвивая парня изнутри. Дарят свободу и крылатость. Сходит со ступенек при подъезде и поворачивает лицо к многоэтажке, заглядывая в окна квартиры, где он находился ранее. Свет горит, как и его глаза. И улыбка на лице вместе с румянцем на впалых щеках.

Он влюбился. Окончательно и бесповоротно.