IX. Не зарекайся

Мартовские дни медленно, но верно приближали главное событие всей школы — пятидесятилетие со дня основания. Юбилей. Круглая дата, что красным кружком в календаре помечена. Не для всех, конечно. Но для Флюры Габдуловны – так точно. В её рассудке светятся воспоминания о десятилетиях, проведённых в образовательном учреждении. Всю душу в него вложила. Скольких детей выпустила, а скольких английскому алфавиту научила. Она, как истинный педагог, отмечает этот юбилей с гордостью и величием. Удивительно, но женщина даже разрешила устроить дискотеку для учеников после торжественной части. Тем более пятница. Последний учебный день недели и третьей четверти. А дальше каникулы и даже приближающиеся экзамены мало кого волновали. Не Суворова, точно. У него щас одно на уме. Одна кареглазка. Последние пару дней после дежурства в актовом зале он ходил сам не свой. Всё вспоминал Лину и их трепетные объятия у неё дома. А сердце предательски быстро стучало от одной только мысли о кареглазой. И так легко в сердце было, словно весенний ветер развевает последние хмурые облака в его душе. Дарит радость и покой. Спокойствие и умиротворение. Родители, разумеется, узнали об инциденте с дракой и дежурством от завуча. Однако поразительным было отсутствие криков и упрёков в адрес сына. Марат детально рассказал о событиях, включая слова Жулина и свою защиту девушки. Любимой девушки, которую нагло оклеветал рыжий пройдоха. Первым смягчился отец, услышав суть конфликта. Он-то в курсе насчёт Лины и как девушка нравится его сыну. Оттого и вошёл в положение. А следом и Диляра подключилась, слегка возмутившись, что не знает ничего об этой таинственной незнакомке. И даже слово с Маратика взяла, что познакомиться как-то с ней. Важно ей, как матери участвовать в жизни Марата. Он ведь спустя долгих два года, наконец, жить начал. Именно жить, а не существовать. Жить и видеть все краски и прелести этого мира. Наслаждаться красотой каждого момента своей новой осмысленной жизни. И если всё это дарит ему одна единственная девушка, то сомневаться в ней — значит упускать из рук нечто ценное и дорогое.

***

– Ну что, Анька, нашла платье на дискач? – вдруг поинтересовалась Света у подруги, когда девчонки втроём двигались в сторону выхода из школы. Сегодня уже четверг, а завтра, в пятницу, тот самый праздник всей школы. – Да, Светк, вчера купили с мамой в магазинчике. Оно такое яркое и красивое! Закачаетесь, когда увидите! – ответила Аня, с улыбкой вспоминая своё новое платье. Возбуждение перед праздником наполняло воздух весельем, а школьный дискотечный вечер обещал быть запоминающимся. – Главное, чтоб Димка на ногах устоял, когда тебя увидит. Иначе ему придется воспользоваться столбом для опоры, – смеясь, поддерживает Мэделин. Так легко ей было в обществе девчонок. Даже в Подольске она такими подругами в своё время не обзавелась. – Посмотрим, посмотрим, – хитрит Авдеева. – А Маратику твоему тоже, может, прийдется на что-то опереться, если ноги не удержат? – слишком искусно и смело. Нагло в какой-то степени. Кто-то скажет бесцеремонно, но скорее уверенно и свежо. В стиле Ани, проще говоря. – Чего это «моему»? – Ну и явно не нашему, – подключается Светка, – всем же видно, что между вами происходит. – Между нами ничего не происходит. Ну, в самом деле, подежурили парочку раз. Сидят вместе, обнялись однажды. Ну, после школы обычно домой идут. И сегодня бы пошли, только Мэделин не домой собирается. Не к себе, точнее, а к Авдеевой. Та сразу после дискотеки домой бежит и к поездке в Адлер готовится. Самолет ждать не будет и ровно в два часа ночи зайдет на взлётную полосу. Поэтому девчата и решили хоть чуть-чуть посидеть и поговорить о своём, о девичьем, в приятной компании. Вот и пришлось Маратику от ворот поворот дать. – Та конечно! Это ты кому-то другому будешь рассказывать. Нам не надо. Мы и так всё видим. – И правда, Лин! Анька права. Ну, не хочешь, не рассказывай. – Да что тут рассказывать?! – возмутилась Мэди. – Ну, общаемся, сидим вместе. Пару раз подежурили, парочку прогулялись. – И обнялись просто так, – разводя руки в стороны, будто говоря что-то обыденное и заурядное, подтрунивает подругу Анюта. – Господи! Зачем я вам вообще это рассказала! – Потому что мы твои подруги, а он — парень, который тебе нравится. Признай это уже. – А может, я ему не нравлюсь! – Если б ты могла смотреть на вас двоих со стороны, то поняла бы, какой бред только что ляпнула. Он сколько времени чернее тучи ходил, а щас весь светится. И только благодаря тебе! – эх, довольная Анька своими размышлениями, как кот, которому удалось утащить последнюю нитку в игре, и теперь устраивает настоящее пиршество в комнате, пускаясь во все шалости с невозмутимым блеском в глазах. – Почему чернее тучи-то? – А ты не знаешь? Так он же… – слова чуть не вырвались сами собой, но Светка, что так вовремя ткнула Авдееву в бок, шикнула, усмирив говорливую подругу. Не язык, а помело! – Тцц! Кто тебя за язык тянет, а? Лихая часть из всего, может, вообще слухи! – именно рыжеволосая Света была тормозом в их тандеме, усмиряя пыл и говор Авдеевой. У той же язык без костей совсем. Как ляпнет – хоть стой, хоть падай. Договориться когда-то. – Ты с Суворовым лучше это напрямую обсуди. Как-нибудь. – обращается уже к Мэделин. Обсудить что? То, что так прячут от неё девчонки? То, что наполовину считается слухами и сплетнями, сильно отличаясь от истины? То, что породнит бурную эмоцию агрессии и злобы у брюнета? Да, это факт. Неоспоримый и стопроцентный. Поняла Лина давно: во всём этом кроется что-то тягостное и неприятное. По реакции на обычный, трафаретный, рядовой вопрос про ВЛКСМ поняла. Да, Марат поведал вкратце про суть его пребывания в организации. Но так сжато и скупо, словно каждое слово – шаг по тонкому льду, где даже дыхание может нарушить хрупкое равновесие. А может, так оно и есть? А, Линочка? Откуда тебе-то знать, что к чему, если вон даже девчонки не желают посвящать тебя в это, передавая пламенный огонь в руки Суворова? А что там вообще такого ценного? Действительно, Мэделин! Наверное, ничего особенного, раз все так бережно хранят эту информацию! Но хотя бы попытаться разузнать всё подробнее – не преступление, ведь? Она же никому не скажет, будет хранить молчание до конца… Вопрос лишь в том, насколько ты готова признать себя виновной в игре с тайнами, когда между строк читаются иные правила? Решение принято, обжалованию суда не подлежит. Вердикт установлен. Прём до конца, пока есть такая возможность! И плевать сразу на своё любопытство, за которое так часто говорила ей матушка. Это ведь не грех! Ну где это писано? Разве кто-то в праве упрекать меня за такое? Вергилий, разве что. Но мы не в «Божественной комедии» Данте Алигьери, так что, кажется, можно рискнуть. «Без глупых рисков жизнь не в радость», как говорил Гомер Симпсон. Главное – правильно сформулировать и не облажаться. Ведь слова – как ключи, открывающие запертые двери, а искусство разгадывания тайн требует тактичности и ловкости. Будь что будет! – А… – Мэделин! – слышится где-то позади. Чёрт! Ну где ты взялся на мою голову! В кого же ты такой мастак портить происходящее? А, Жулин? – Только не это! – Давыдовой даже страшно представить, что на этот раз взбрело рыжему в его тупую головушку. И Марата рядом нет. Твою мать… – Слышь, а ты чего тут опять ошиваешься? Тебе в прошлый раз не хватило? Так я скажу Суворову, он добавит, – Аня знает, как отпор давать. И Лину девчонка в обиду не даст. Нет рядом Маратика, есть они со Светой. Наваляют прилипале так, что в кучу не соберется. – Да я не за этим… – запыхался бедненький. Удивительно, как он вообще в школу доковылял и как мамочка отпустила. По-хорошему лежать ему дома и нос никуда не высовывать. – А за чем, Жулин? – устало и сквозь зубы шипит брюнетка. Ну сколько можно это всё мусолить? – Я это… – Что «ты это»? – Поговорить с тобой можно? Наедине? По-нормальному, – так жалко и жалостно. Или он такой превосходный актёр, или Давыдова полная дура, раз поверила ему наслово. – Ага, щас! А больше ты ничего не хочешь? – взбесилась Анька. – Не надо, Ань, – кареглазая бессильно трёт носовую перегородку тонкими пальцами, прикрывая глаза от усталости. Только одним своим присутствием рыжий заставляет её утомиться и валиться с ног от напряжения. Так уж и быть! Поговорить, так поговорить. Лучше сейчас, чем мучиться, когда Жулин будет ходить за ней по пятам, доставая и зля девушку всё больше. Отходят чуть в сторону, продолжая оставаться под чутким и внимательным взглядом девчонок. Недоверчивым взглядом, что сквозит в каждом взмахе длинных ресниц и мелькает в отблеске ламп на сетчатке глаз. – Ну чего тебе? – слишком наплевательски. Ну уж как есть. Мэделин и правда плевать с высокой колокольни хотела на этого недоноска. Грубо, но тот заслужил это обращение к себе. Если уж весь класс от тебе отвернулся, так, может, стоит поискать причину в себе, мальчик? – Я извинится хотел. Вот те на! Вот это поворот на сто восемьдесят градусов. Удивил, чего уж там. – Ты мне понравилась. Сильно. Ещё в первый день, когда в класс зашла. – Господи! Ущипните её кто-нибудь. – Я просто не знал, как к тебе подступиться. Ты так холодно себя вела, а я не знал, что и думать. Вот и вел себя, как дурак последний. И тогда, на улице, и в классе тоже. Я так не думаю на самом деле. Не думаю что ты… – шлюха? Ты ж так тогда сказал. – Просто извини, короче. Несите стул, тут щас, кажется, кто-то в оброк грохнется от услышанного. Как кувалдой по голове. Чего, чего, но такого она и ждать не могла. Извинился? Ещё и так искренне, что ли? Может, ей просто мячом на физре сильно прилетело, вот и мерещится дурь всякая? – Я понимаю, друзьями мы не будем, и на что-то большее рассчитывать не стоит. Ты ж с Суворовым теперь. – сил нет, чтобы возразить. Не с Суворовым она! С чего вообще все это взяли? Бред какой-то. Неужели они и вправду так на парочку со стороны смахивают? Что у людей с глазами, если они очевидного не замечают. Друзья они! Всё. Точка. С глазами у людей всё в порядке. Это ты, дурочка, очевидного не замечаешь. И Суворов, походу, тоже. – Так что, просто одноклассники? – с надеждой спрашивает Савелий. – Эм… да, – голос хрипит от шока и долгого молчания. Сколько прошло? Минута, пять, десять? Чего же ей так хочется влить в себя литр воды и сколько же брызнуть в лицо, освежая разум и охлаждая рассудок? Заставляя прийти в норму и отмереть от потрясения. Время словно замедлило свой бег, создавая вакуум вокруг. Казалось бы, просто извинения. Просто ничтожное «извини» и ещё целая куча шокирующих слов следом. «Я ему понравилась?» – набатом бьётся в голове, словно отдаленные колокола, долго гремевшие в ночи, теперь зазвучали внутри неё, наполняя каждую клеточку и оглушая лязгом металла. Хотя, кажется, или он уже об этом говорил? «А можно эти же слова, только перед глазами такие же карие, как у неё появятся? И волосы, пусть не рыжие и взлохмаченные, а каштановые и коротко стрижженные? И облик без россыпи веснушек, а лишь с парой родинок и шрамов на смуглом лице?» – знала бы хоть одну молитву, повторяла бы попугаем у себя в голове. – Да… да, наверное, – отмерла таки. – Ну и хорошо! Забились значит! – и кулак для закрепления «договора» тянет. Э, нет, милый. Другой бы вместо тебя стоял, она б отбила. Другой – это какой? Коротко стриженый, с карими, как у тебя, глазами и родинками на смуглом лице? – Пожалуй, обойдемся без этого, – выставляет ладошку вперёд и чуть клонится назад, ограждаясь от новоиспеченного… кого? Приятеля? Пусть так. – Понял, – какой доходчивый ты стал, Савушка, – ты на дискач как, идёшь? – Мг, – всё, что получилось выдавить из себя. – Ну тогда до завтра? – До завтра! Расходятся в стороны и вокруг брюнетки сразу же группа поддержки появляется, утаскивая её подальше. – Ну, что он тебе наговорил? Ты как вкопанная стояла! – ох, Анютик, щас услышишь, сама в столб превратишься. А Жулину только и оставалось в след им глядеть. Рыбка клюнула.

***

«Новый день – новые возможности» – так всегда говорила бабуля. И сегодняшний день должен пройти замечательно. Не выспалась, правда, чуток, но и глаза не смыкаются. Нужно-то отсидеть всего три урока и торжественную речь директрисы в актовом зале, потом же отправиться домой и во всю готовиться к предстоящему вечеру. На вешалке в комнате уже висит приготовленное платье, которое удалось отхватить брюнетке на распродаже в Подольске пару месяцев назад. Берегла до школьного Восьмого марта. Но кто ж знал, что всё так закрутиться и переехать прийдется? Вот и висело оно новёхонькое, своего часа дожидаясь. И настал таки этот час. И уверена Мэделин: сегодня всё пройдёт прекрасно. На высшем уровне! Не зря же они с Суворовым этот «высший уровень» на дежурстве, что в наказание получили, устраивали. С помощью Аньки и Димки-то! А ещё бабуля тебе говорила: «Не зарекайся!» Но к чему это всё, если никаких сомнений нет – вечер будет волшебным! И день, впрочем, тоже. Первый урок – алгебра. И этот факт только подкрепляет уверенность кареглазой в сегодняшнем дне. За партой уже развалился Суворов, что несказанно удивило и смутило девушку. От чего только? От того, что он никогда заранее не приходит, предпочитая «задержаться» по дороге в школу, заваливаясь в класс уже после звонка? Или от тех снов с его участием, что снились всю ночь? А сны-то ого-го какие были! И как парень в танце девушку на дискотеке вечерней кружит. И как учтиво домой прекрасную девицу провожает. И как за ручку её держит, так робко и любезно, будто хрустальная она. Хрупкая и невесомая. И как потом на кровать её укладывает, сдирая к чертям всю одежду с их разгоряченных тел, комкая и растворяясь в страстном вихре, где чувства и желания становятся звездными следами в их общей небесной сюите. Именно после этой пикантной части девушку подкинуло и выдернуло с такого манящего сновидения, заставляя опуститься с тех самых небес на землю. Вся пунцовая то ли от смущения, то ли от выброса адреналина в кровь. Внизу живота тянет, пульс трепыхается, как у сердечника, а ноги так и хочется сомкнуть посильнее, продлевая ту сладкую пытку уже наяву. И грех признаться даже самой себе, что ей это пиздец как понравилось! До такой степени понравилось, что нижнее белье выжимать можно, ведь низ кружевного комплекта промок насквозь от перевозбуждения. И даже прохладный душ в три часа ночи не в силах был остудить взбудораженную девушку, что пальчиками ласкала себя внизу, скуля от наслаждения, рукой опираясь на холодный кафель душевой кабинки. Стыд и срам! Именно так сказали бы представители старшего поколения. Но Мэделин ведь походит на современную и прогрессивную молодёжь. Девочки в её прошлом классе и не такие вещи обсуждали. А как сейчас смотреть Марату в глаза, она даже не представляет. Заливается краской только от одного воспоминания о том, что было ночью. Потом ещё долго ворочалась в кровати, отгоняя образ кареокого брюнета. С ямочкой на подбородке и крышесносным запахом одеколона. Хвоя и морской бриз. Свежо. Мэди продвигается ближе к парте, кивая девчонкам в знак приветствия. – Привет! Ты чего это так рано? – Привет, а ты чего такая красная? Заметил всё-таки. Вот блин, Суворов! – Та бежала просто, – убедительно. Он вроде даже поверил. – А что у тебя за идиотская привычка отвечать вопросом на вопрос? – опираясь локтями на парту и заправляя волосы за уши с обеих сторон, поддевает брюнетка. Руки почти не дрожат, а краснота с яблочек щек по ощущениям спала. – Та батя подкинул. Ему на работу раньше, поэтому растолкал меня в семь. Он потом в командировку уезжает, до среды не увидимся, – и в самом деле, не скажет же он, что подскочил с подушки задолго до звона будильника, после очередного кошмара с участием Вовки и Айгуль. К счастью, подобные сны он видит реже, чем раньше. Решил списать всё на влияние кареглазки и улучшение своего духовного состояния после появления той в собственной жизни. А не лучше ли, Маратик, когда тебе что-то с её участием снится? Что-то вульгарное и непристойное, от чего приходится в ванной запираться? – Ты на дискач сегодня идёшь? – пододвигается ближе и пальцем костистым упругий завиток её волос поддевает. Прокручивает вокруг указательного, перебирая шелковистые прядки в руке. – А есть другие варианты? – ещё чуть-чуть, и багрянец опять рассыпется по бархатной коже. «Главное не думать про сон. Главное не думать про сон. Меделин, просто не думай!» – вторит внутренний голос. – Пойдешь со мной? – тихо и вкрадчиво. Страшно услышать отрицательный ответ. Страшно даже глаза на её личико поднять. Думал он про это не долго. Ну как думал… сразу решил. Как только про танцы известно стало, так и решил. А сейчас дыхание сбивается и сердце бьётся сильно-сильно в груди. Кажется, его стук слышно всем в округе, но пока ещё здравомыслящий мозг доносит импульсы до сознания о том, что это невозможно. И слава Богу. – Пойду. И всё? Вовсе и не страшно, оказывается. Таки поднимает глаза, устремляя в очи напротив. Чарующие и глубокие. Волшебные. Блуждает по её личику, очерчивая взглядом выступающие скулы и ровненький носик, опускаясь ниже, к губам. Мягкие и сочные. Аккуратные. Манящие. А на вкус, интересно, какие? Сладкие и податливые? Чувственные и пьянящие? А наверняка всё вместе. Хотелось сжимать их своими устами, не отрываясь. Ловить ртом вырывающиеся от его поцелуев тихие вздохи и всхлипы, получая неимоверное наслаждение и отдавая его же в ответ. Миг… И звонок обрушивается нещадным звяканьем, напоминая, где они сейчас находятся. Отскакивают, как ошпаренные, не пересекаясь лишний раз глазами. Неловко и застенчиво, будто каждый из них смог прочитать мысли друг друга. Храни Господь святого мужчину Валерия Фёдоровича, который в охапку с тетрадками десятого-б класса ворвался в кабинет. – Всем добрый день! Рад вас… – Извините, Валерий Фёдорович. Можно? Савелий собственной персоной. Опоздал, но явился. После разрешения войти движется к парте. Лицо украшают синяки и пластыри. Видит Мэделин – кивок в знак приветствия. Они же вроде как всё решили? Нет? Да. И взаимный наклон головы тому подтверждение. – С каких это пор ты с ним любезничаешь? – прямо в ухо зло выпаливает её сосед по парте. Просто сосед по парте? Ну-ну. – Он извинился, – записывая дату последнего урока алгебры в этой четверти, поясняет Давыдова. – Что, прости? Я ослышался или у меня, может, уши позакладывало?! – и снова этот недобрый тон голоса, что вызывает внутреннюю дрожь в груди. – Ты не ослышался. – Он тебе что-то сделал? – сверля карими, почти черными от злости глазами, затылок рыжеволосого, шипит с явной неприязнью. – Боже, нет! Просто извинился. Всё. Хватит уже! – всё так же шёпотом доказывает девушка. Достал! Когда эта катавасия с Жулиным закончится? Сначала Анька со Светкой все уши прожужжали, а теперь и этот будет. Чёрт этого Савелия дёрнул кивнуть для приветствия! Сдалось оно мне, твоё приветствие, если выслушивать одни упрёки приходится. – Хватит? Чё-то ты после драки по-другому о нём отзывалась! А щас чё, защищаешь? – вот сейчас он её взглядом бы и испепелил, если бы мог, конечно. И урода этого рыжего заодно. – Если ты сейчас же не успокоишься, то математик не посмотрит на последний школьный день и опять пойдешь к завучу! Учти, я тебя в этот раз спасать не буду! – Я тебя и в тот раз не просил, – рявкает несдержанно и вспыльчиво. Попить бы тебе, Маратик, валерьяночки или травок каких-то. А то скоро от своей неуравновешенности на людей кидаться будешь. Давно уже поняла кареглазая какой он. Загорается, как спичка, сжигая до тла всё вокруг. В глазах пламя, неведомое и красивое, но опасное, словно звезды, что ведут за собой следы падающих метеоров. Явный холерик: раздражительный и импульсивный, но в то же время активный и задорный. – И так, к слову, – прислоняется ещё ближе, думая, что таким образом достучится до разума брюнетки, – когда этот, – кивает на Савелия, – опять шлюхой тебя звать будет, на меня не рассчитывай в этот раз. – А я тебя и в тот раз не просила! – слишком громко получается его передразнить, так, что несколько человек смотрит в их сторону. И Валерий Фёдорович в том числе. – Извините. Исподлобья, угрюмо и сердито. А день ведь так хорошо начинался. Должен был пройти просто великолепно. Так, по крайней мере, думала девушка. А теперь под вопросом даже, пойдут ли они вместе с Маратом на дискотеку. А так хотелось…

***

Скучно домой одной возвращаться. Не привыкла к такому. Обычно всегда Марат компанию составлял. А сегодня же сорвался куда-то сразу после торжественной речи директора. И даже словом не обмолвился позднее их стычки на алгебре. Ни разу даже в сторону брюнетки не взглянул. Обиделся, видете ли. А как я себе при этом чувствую, что, вообще плевать? Бесят эти эмоциональные качели, когда всё так хорошо, а через мгновение хоть огнетушитель неси, чтобы пожар из чувств потушить. Ещё и лифт, как обычно, не работает. Проклятье! Взбираться каждый день на пятый этаж — то ещё испытание, скажу я вам. Ровно как и спускаться оттуда. Времени предостаточно, так что можно собираться не спеша, не боясь опоздать при этом. Сейчас полдень, дискач в пять. Супер! Ещё бабуле набрать успею. Та, конечно же, начнет расспрашивать обо всём на свете. И про школу, и про оценки (куда ж без этого), и про мальчиков. Ольга Николаевна не из тех бабушек, что возле подъезда сидят да семки щёлкают. Занудой её тоже не назовёшь. Всю жизнь стоматологом в одной из преуспевающих московских больниц проработала. А с выходом на пенсию перебралась в маленький городок под столицей. Туда же и внучку переправили, когда отцу успешное рабочее предложение выпало. Бабулей она была современной. Но про Марата, наверное, пока говорить не стоит. Да и что говорить-то? Ничего особенного. Сосед по парте. Всё. А остальное… да какая разница, если у них что не день, то разборки.

***

Время четыре вечера. До танцев остался час, а девушка уже полностью готовая крутиться у зеркала. Льняное платье малинового цвета, словно соцветие летнего вишневого сада, обволакивает фигуру мягким слоем. Его линии изящны и женственны, расцветка создает чувство невесомости и свежести. Вдоль подола танцуют гипюровые нашивки, а рукава-фонарики фиксируются на тоненьком запястье позолоченной пряжкой. Красивое платье. Слишком пёстрое для повседневности, но идеальное для танцевального вечера. Волосы решила оставить распущенными, подколов парочку передних прядей жемчужной заколкой сзади, чуть выше затылка. Каштановые пряди упругими локонами спадали по плечам, а несколько вьющихся завитков обрамляли лицо. На ресницах черная тушь, нанесенная гуще обычного, а губы подкрашены малиновой помадой. Идеально. Как и предстоящий вечер. Накидывая любимое бежевое пальто поверх платья и застегивая сапожки на ногах, что обтянуты плотными колготками, покидает квартиру. Персиковый платок, нагло утащенный с маминого гардероба, завершает образ. Прохладно, конечно, но зато причёска не помнётся. Какого же удивление, когда на лавке у подъезда застаёт курящего брюнета в синей куртке. Как всегда, нараспашку. Из-под неё виднеется черная рубашка, застёгнутая не до горла, и такие же по цвету брюки, чуть зауженные книзу. На ногах «адики», как принято называть кеды фирмы «Адидас». Ну а как иначе то. Красивый. Даже слишком. Манит, притягивает к себе одним только видом. Завораживает и гипнотизирует. – Ты всё-таки пришел. Облегчение спустилось на тонкие плечи, словно легкая пелена, избавляя от тяжести, что была на душе. Слишком заметно её волнение и некая нервозность от мысли, что всё по другому могло быть. Но зачем притворяться? Такую независимую из себя строить. Зачем? Хочется просто быть собой. Показывать свои чувства такими, какие они есть. Не приукрашая и не стесняясь. – Пришёл. Окурок в сторону отбрасывает и носком тех самых «адиков» притаптывает. О таких кроссах мечтает каждый молодой парень, а Марату они без особого труда достались. В подарок на шестнадцатый день рожденья. Положение их семейства позволяло носить добротные, качественные вещи, обставлять квартиру дорогой мебелью и недешёвой техникой, ездить на хорошей машине и питаться отменными продуктами. Статус и репутацию Кирилла Сергеевича удалось отбелить, которые потерпели краха после ситуации со старшим сыном семейства Суворовых. Не сразу, конечно, но с положительным эффектом. – Я рада. Тебе хорошо в этой рубашке. Ухмыляется только в ответ. Ты невероятно самоуверен, Суворов! – Пошли? – подставляет локоть и смотрит искоса, когда изящные пальчики обхватывают мужскую руку. Как всегда, без перчаток. – Пошли. Не многословно, одначе.

***

Вечер на диво выдался превосходным. Сама Флюра Габдуловна это у себя в голове отметила. Дети смеялись и плясали под современные песни, что так докучливо выбирали представители ленинской молодёжи. Мэделин забылась и танцевала вместе с девчонками и другими ребятами, как в последний раз. И даже чуть хмурый взгляд карих глаз, что чувствовался на себе, и рыжая макушка надоедливого одноклассника, мелькавшая где-то вдали, не волновали от слова совсем. Знала б она, как круто на подобных мероприятиях, почаще б в своём Подольске на них выбиралась. Так может, дело в людях, что окружали брюнетку, унося все невзгоды на задний план? В один момент ритмичная музыка сменяется на более спокойную и расслабленную, давая возможность закружиться влюблённым парочкам на танцполе. Аньку быстро утаскивает Сычёв, что не отходил от русоволосой ни на шаг с момента появления той в актовом зале. Права она была, когда про платье своё говорила. Яркое и броское, что приковывало даже излишнее внимание. Димка и вправду обомлел, чуть не поцеловавшись задницей с деревянным полом. Благо, стоявший сбоку Суворов успел уберечь одноклассника от падения, выставляя левую руку и ладонью упираясь в спину Сычёва. Сам брюнет тоже чуть не грохнулся при виде своей кареглазки, когда та скинула верхнюю часть одежды, демонстрируя бесподобное платьице. Такой он ещё её не видел. – Потанцуешь со мной? – протягивая ладонь, интересуется Суворов. – Давай. Его руки на тонкой талии, её – на широких плечах. Кружатся так медленно и неторопливо, словно весь мир замер на какое-то мгновение. – Ты такая красивая, – с предыханием, тихо и восхищенно. Он бы любовался ею часами, а то и больше. Такая нежная и маленькая. Охринительная всегда и во всём. – Спасибо, – смущается, не зная, куда глаза деть. Радует только, что покрасневшие щечки в тёмном помещении не видно. Хотя, с учётом той физической близости, что между ними образовалась, и взгляда, которым Суворов девушку прожигал, кажется, будто и душу девичью лицезреть может. Что уж там про щеки говорить. Слишком близко они друг к другу были. Так близко, что, чуть нагнувшись вперёд, парень прямо к алым устам бы примкнул. Сминая их и даря безмерно чувственный поцелуй. Всё как в её сне. А продолжение в постели будет? – Ты извини, что я на тебя сорвался, – тяжеловато, конечно, извинения даются. Но закрыть глаза на их недомолвки он не может. – Это уже входит в привычку, – это насмешка? Да, зуб даю, что да. Наглая и самоуверенная. – Что именно? – терпи, Маратик, терпи. Давай без лишних слов и эмоций, иначе ни чем хорошим это всё не закончиться. – То, что ты сначала говоришь какой-то бред, а потом прощение просишь! Слишком резко получилось. Думала, помягче будет, но сама сорвалась. – Какой-то бред? Я всё по факту сказал! – По факту? Да ты просто наехал на меня и чуть по стенке не размазал! – вот сейчас закипает она. Может, это заразно? Вот и на неё перескочило. – Да потому что ты в хуйню его поверила! Этот недоносок накосячил, прибежал, извинился и всё гуд, да? Так получается?! – и снова этот взгляд, которым испепелять можно. Острый взгляд, горячий, наполненный злобой и гневом, словно яростный огонь, что готов выжечь все мосты и оставить лишь пепел позади. – Людям надо давать второй шанс! – Не таким, как он! Вспомнишь потом мои слова. – Да пошёл ты! Толкает двумя руками в грудь парня со всей силы. Придурок! Как можно быть настолько чёрствым?! Все могут оступиться, и даже сам Суворов, уверена Мэделин, не без грешка за спиной. Но вот так беспощадно и чудовищно пренебрегать чувствами, когда человек раскаялся по настоящему – верх низости и цинизма. Смесь гнева и обиды на брюнета тесно переплетаются в душе Лины. Всё нутро кричит о несправедливости и субъективщине. Бесят и указания, кому стоит доверять, а кому нет. «Тоже мне, рентген нашёлся! Ты то, Суворов, можно подумать, людей насквозь читаешь!» – Мэделин! «Ну что им всем от меня надо?» Сколько бед ты принес, Савелий и щас опять появился. Слишком нервозный какой-то. Мнётся и пальцы заламывает, глазёнками бегая. – Ну, чего тебе? – хочет просто, чтоб все от неё отстали. Отлепились и оставили, наконец, в покое. – Там тебя Валеева в класс зовёт. Что-то про конфетти говорит. Типа, вы ж дежурили тогда и… – Какой класс? – нет сил выслушивать и уж тем более взаимодействовать. Ощущает себя, словно выжатый лимон, над которым поиздевались со всей силы. В каждой капле сока осталась тревожная горечь, а обессиленная цедра лишь напоминает о том, как безжалостно могут относиться к чьим-то чувствам. В этом мире всегда так? Оступился, и нет тебе прощения больше? Так может, сразу на виселицу и дело с концом? Когда ты это, Мэделин, так чувства Жулина отстаивать стала? А может, не в этом вовсе дело? Просто кто-то указал на твою чрезмерную доверчивость и ткнул носом в некую слабость? А с каких вообще пор доверчивость равно слабость? Ни с каких. Просто доверять не всем подряд нужно. И лапшу с ушей не хавать, которую самолично человек навешивает, что ранее наплевал на эту же доверчивость. Она ведь была? Да, только рыжий её растоптал и пыль в глаза пустил. Осознал всё, видите ли. Как бы не так. – Та, пошли, я проведу. Он маленький, не сильно приметный. «Щас просто иду к завучу и сваливаю домой!» – как мантру небесную в голове повторяет. Проходят коридор, минуя множество кабинетов, где не раз удалось ей побывать. Дверь в самом конце, маленькая и не заметная. И это класс? Больше на каморку Папы Карло похоже. Золотой ключик в комплекте не прилагается? Дверь открывает, и темнота окутывает Давыдову, словно ночной покров. Это что ещё за выходки? –И где ж здесь Флюра Габдуловна, если даже свет не горит? Резкий толчок вглубь помещения и дверь сзади захлопывается. А тихий вскрик мигом утопает в громко играющей музыке. „Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь…“

Вот и осталась тут одна, доверчивая ты моя.