Часть 2.

      От лица Вадима (Кощея)

      Пристальный взгляд смотрит на меня, пронзая насквозь. Я гляжу перед собой, в пустоту. Каких-то двадцать минут назад я был дома у маминой подруги, а сейчас сижу тут. Допросная комната окутана полумраком, лишь тусклая настольная лампа придает каплю света в этом помещении. Как меня сюда привезли не помню. Помню только подъезд, лестничную клетку, теть Надю в недоумении и отстраненный взор сестры. Рита смотрела на меня, а в глазах ее читался испуг. Ей всего шесть. Такая маленькая. Что с ней сейчас? Понимает ли она, чем все это может закончится? Вопросы, на которые мне никто не ответит.       — Повторяю вопрос, — голос режет слух, эхом проносится в голове, — Где ты был во время убийства, в ночь с пятнадцатое на шестнадцатое мая?       Молчу. Черта с два они получат ответы на свои вопросы, пока я не получу ответа на свои.       — Так и будем играть в молчанку? — милиционер вздыхает, но глаз с меня не сводит, — Парень, тебе же хуже будет. Лучше по-хорошему ответь.       Смотрю на свои ладони, сжимаю в кулаки и разжимаю. Эти руки забили насмерть невинного человека. Просто так. Потому что захотелось. От самого себя тошно.       — Пожар, — тихо говорю, по прежнему не смотря на милиционера, — Почему случился пожар?       — Я тебя не за этим тут держу, — его голос приобретает нотки злости, — Отвечай на поставленные вопросы.       Продолжаю молчать, а он вновь вздыхает. Ничего ему не скажу, пока не услышу ответа.       — Вот как значит, — он откидывается на спинку стула, — Если отвечу на твои вопросы, ты ответишь на мои?       Взгляд мой поднимается и смотрит на него. Он воспринимает это по-своему и кивает.       — Будь по твоему, — он вновь выпрямляется на стуле, кладет руки на стол и начинает вещать, — Пожар возник в следствии непотушенной сигареты. Пожарные нашли в спальной пепельницу около кровати, на полу рядом лежал окурок. Кто-то из твоих родителей, видать, не уследил за этим.       Мама. Она часто курила, лежа в кровати. Называла это снятием стресса, но отец не одобрял такого. Он вообще, не одобрял ее излишнее курение. Чуть что, сигарету в зубы и на балкон. Противно.       — Сигарета выпала из пепельницы или ее уронили на ковер, — продолжал милиционер, — Она и стала причиной пожара. Твоей сестре повезло, что она не была в квартире, на улице до вечера гуляла. Так бы заживо сгорела, как твоя мать.       Что? Как мать? Ком поступил в горлу. Он прочитал удивление вперемешку со страхом в моих глазах.       — Не удивляйся, — холодно говорит милиционер, но я отказываюсь в это верить, — В таком пожаре, мало кто выживет. Скажи спасибо, сестра осталась живой. Так бы все полегли.       — А шкаф? — спрашиваю я. Я был там, в квартире. В гостиной нет шкафа, который стоял у стены.       — Какой шкаф?       — В гостиной стоял шкаф, — повторяю. Я хочу услышать правду, но какой она будет на вкус?       — Ты вообще видел сам пожар? — скептически спросил мужчина. Видел. Страшное зрелище, — Я удивлен, как половина мебели не сгорела. Шкаф этот упал, видеть ножки у него подгорели. Он на твоего отца упал. Мы его, под этим шкафом и нашли.       Глаза расширяются, внутри все сжимается и я не в силах дышать.       — Он видать, пытался огонь затушить, — говорил милиционер, а в глазах снова помутнение, — Но шкаф старым был, отец твой к нему, а он на него. Так и погиб.       Перед глазами представляю, как все могло быть. Это моя вина. Я виноват. Наклоняюсь к столу. Руки мои, по прежнему в наручниках. Кладу голову на ладони и не стесняясь постороннего человека, выплескиваю все накопившееся внутри. Ладони намокают, с моих губ вырывается протяжный скулеж. Неимоверно больно. Поднимаю голову и запрокидываю назад, закрывая лицо руками. Я потерял все. Потерял все, что имел. Мать, отца, сестру, мне грозит срок, а Рите детский дом. Опускаю голову и сжимаюсь от боли. Милиционер по прежнему смотрит на меня, но ничего не говорит. Кладу руки обратно на стол, смотрю себе под ноги и хнычу. Хуже тряпки.       — Вадим, — вдруг говорит мужчина, но я по-прежнему смотрю в пол, — Я понимаю твою боль. Но подозрения в убийстве падают на тебя, поэтому тебе стоит ответить на мои вопросы.       Киваю в ответ.       — Хорошо, — он кашляет, — Повторю вопрос. Где ты был в ночь убийства? Как я понимаю, дома тебя не было.       — Не было, — раздается мой голос в пронзающей тишине. Он осипший от сухости во рту, лицо горит огнем, — Я поссорился с мамой. И ушел.       Больно, обидно, невыносимо. Смотрю на свои запястья, которые покраснели от давки наручников.       — Где ты был? — следующий вопрос не заставляет себя ждать, — Приблизительно в час ночи.       Знал бы я сам, где тогда был.       — Я гулял по городу, — отвечаю, а у самого руки дрожат.       — И совсем ничего не видел, не слышал? — голос милиционера приобретает нотки скепсиса, даже насмешки.       — Ничего.       — Видишь-ли Вадим, странно все это, — он встает со стула, уши режет скрип по полу. Он уходит и через пару минут возвращается, держа в руке странный пакет, — Я ознакомился с твоим досье. В нем пишется, ты и раньше совершал нападения на людей. С тяжкими телесными, с мелким хищением, групповым налетом. Я не сомневаюсь в том, что ты спокойно мог убить человека.       — Где доказательства? — я поднимаю взгляд на мужчину, встаю со стула и нависаю над столом. Не докажет, нет улик, — Товарищ милиционер, вы слышали что-то про презумпцию невиновности?       — Какие ты слова умные знаешь, — он кладет на стол пакет, — Вот твои доказательства, Белов. Ты убил человека.       Он раскрывает пакет и достает из нее мою ветровку. Берет рукава и разворачивает их. Засохшая кровь. Я смотрю на вещь и понимаю, что я попал. По полной попал.       — Ветровка найдена в квартире Надежды Васильевой, — продолжает говорить он, но в моих ушах нарастает шум, который заглушает все вокруг, — Она подтвердила, что это твоя ветровка. Судмедэксперт сравнил кровь на ветровке с кровью погибшего, и они совпали. Кровь на рукавах твоей ветровки, принадлежит погибшему Дмитрию Вакарчук.       Я не верил в это. Как я мог не заметить кровь? Тупой, тупой и конченный идиот. Я продолжал стоять и смотреть на рукава, будто никогда не видел эту ветровку. Милиционер не замолкал, продолжая добивать меня.       — Я еще в квартире заметил это. Ты зашел, весь бледный, глаза красные. И рукава в крови. Я тогда подумал, что ты мог пораниться, тебя могли поймать и избить. Но вот следов насилия на тебе, я так и не увидел. Мы также опросили соседей, где нашли тело мальчика. И чуть-ли не каждый говорил про ярко-красную ветровку. И вот представь мое удивление, когда я приезжаю на место пожара и вижу тебя. В ярко-красной ветровке с кровью на рукавах.       Ноги подкашиваются и я падаю на стул. Теперь, я точно потерял все, что имел. Мне что-то говорят, но я не слышу. Заходит охранник и поднимает меня со стула, ведет в сторону двери. Не сопротивляюсь. Потому что нет сил.

***

      Прошло несколько дней с момента последнего разговора в допросной. Меня держали в камере до начала суда, который должен состояться в конце недели. Я не знаю, что с Ритой. Я просил связать меня с ней, но ничего не вышло. Как ты там, сестренка?       Очередной день ничем не отличавшийся от тех, что прошли. Та же камера, те же люди за решеткой, те же мысли. Еще немного и состоится суд. Меня он не пугал. Пугали только мысли о том, что я не попаду на похороны. Не смогу попрощаться с родителями. Пугали мысли о сестре. Что будет с Ритой? Неужели детский дом? Или все же, ее отправят к нашей тетке? Мысли жужжали в моей голове, словно назойливые пчелы, не давая минуты покоя. Я лежал на твердой постели камеры, пялясь в стену. Слышал разговоры позади себя. Двое из охраны обсуждали меня, не стесняясь моего присутствия по ту сторону камеры. Мои глаза были полузакрыты и казалось, я впал в транс. Но даже так, я слышал каждое слово, сказанное этими ублюдками.       — Слышал, он человека убил, — говорил один из них. Была бы моя воля, тебя бы тоже убил, блядина.       — Так пацан же совсем, кого он там убить может, — послышался говор второго. Я хмыкнул. Могу. Еще как могу.       — Может, видел я фотографии тела, — молвил первый, — Так изуродован, будто вовсе не человек его убил.       Слушать разговоры этих двоих, конечно, такое себе развлечение. Но хоть что-то. Мысли сжирают меня изнутри, жгучая боль внутри поглощает с каждой минутой. Вдруг слышу шаги по коридору и эти двое замолкают. Шаги совсем близко. Затихают. Звяканье ключей и скрип решетной двери.       — Белов, посетители к тебе, — позади голос суровый, совсем недовольный. Кого там принесло? Не уж то милиционер пришел, опять на мозги капать будет.       Нехотя поворачиваюсь и вижу теть Надю. Риту. Сестра смотрит на меня, а глазки ее светятся при виде меня. Поднимаюсь с кровати и тогда они заходят в камеру. Рита подбегает ко мне, тянет свои ручки. Беру сестренку на руки и обнимаю. Больно видеть ребенка, который ничего не понимает. Она не понимает где я, что это за место и что скоро случится. Мамина подруга смотрит на нас. Ее глаза красные, а лицо бледное. Плакала.       — У вас пять минут, — говорит командир и выходит, закрывая решетную дверь.       Теть Надя подходит ко мне, гладит по волосам, а сама не может сдержать слез. Тоже хочется плакать, рыдать, кричать. Да только слезы все, которые были, уже выплакал.       — Я узнала, у вас тетка есть, — говорит она, но мне не легче от этого. Какое мне дело до тех, кто возьмет опеку над Ритой, если это буду не я? — Я все равно Риту не брошу. Ни Риту, ни тебя. Мы вместе справимся. Ты только держись. Держись ради нее.       Смотрю на сестру. Она играет в моими волнистыми волосами, разглаживая непослушные прядки. Не понимает. Ничего не понимает. Она смотрит мне в глаза, тыкает пальчиком в нос и смеется. Со всей силы выдавливаю из себя улыбку, но она получается кривой, нездоровой.       — Вадя, мы пойдем гулять? — Рита улыбается, обхватив мою шею своими ручками, — Я хочу гулять!       Больно. Неистово больно. Как мне объяснить ей, что это предпоследняя или даже последняя наша встреча? Сестренка, моя любимая. Прости меня, идиота.       — Обязательно пойдем, родная, — я шепчу это, хоть понимаю, все это ложь. Самая горькая ложь.       Сестра хлопает в ладоши, смотря на теть Надю. Она тоже улыбается сквозь слезы. Я опускаю Риту и тогда заходит командир. Выводит их, а я не в силах что-либо сделать. Только подхожу к решетке. Рита смотрит на закрывающуюся дверь, затем на меня. Протягивает ручку сквозь железные прутья. Берет мою ладонь в свою и улыбается. Так искренне, по-детски. Меня начинает трясти, но я продолжаю стоять. Стоять и держать сестренку за ладошку. Когда ее уводят к выходу, я смотрю ей вслед, а она оглядывается на меня. Ты все поймешь. Обязательно поймешь. Но не сейчас.

***

      Сижу за решеткой. Идет суд. Родители убитого смотрят на меня с ненавистью, болью. Идет слушанье. Присутствуют и мои родные. Теть Надя и сестра. Маленькая не может сидеть на месте, все рвется ко мне. Глаз с меня не сводит. Но я не смотрю на них. Ни на кого не смотрю. Глаза в пол опустил и сижу, сцепив руки в замок. Слушаю голос судьи, родителей убитого, адвокатов. Жду только одного. Приговора суда. Наказания мне не избежать, но какое оно? Сколько лет? Непонятно.       Мое внимание привлекает движение рядом. Поднимаю голову. Передо мной стоит Рита. Судья, потерпевшие и весь зал смотрят на нас. Судья остановил охрану, которая двинулась к Рите. Они ничего не делают. Наблюдают. Стоило-бы увести сестру, вернуть на место. Но они этого не делают. Она тянется ко мне, протягивая руку через решетку. Исподлобья наблюдаю за обстановкой в зале. Повторяю за сестрой и протягиваю к ней руки, что были в наручниках. Еще немного и я взорвусь от той бури эмоций, что накрыла меня. Рита только улыбается, продолжая стоять и смотреть на меня.       — Иди обратно, — почти слышно говорю ей, но даже так меня слышно.       — Не хочу, — капризничает сестра, еще сильнее сжимая мою ладонь. Не могу ее оттолкнуть от себя. Просто не могу. Смотрю на мамину подругу, ища в ее взгляде помощи.       Теть Надя поднимается с места и двигается по залу, подходя к нам. Она берет Риту на руки, но маленькая начинает верещать и плакать, отчего мурашки бегут по моей спине. Родители убитого начинаются перешептываться, глядя на меня. Судья смотрит на то, как теть Надя уходит из зала вместе с Ритой, у которой началась настоящая истерика. Вновь опускаю голову и смотрю себе в ноги. Больно.       Наконец, судья выносит приговор и мне становится легче. Напряжение спадает, но не уходит. Теть Надя смогла успокоить Риту и сейчас, они сидят в зале.       — Суд выносит приговор, — слышу стук молотка и все замолкают, — Лишение свободы сроком на десять лет.       Это какой-то страшный сон. Вот сейчас я проснусь, начну собираться в школу, мама меня одарит улыбкой, а сестра своим радостным смехом. Нет. Этого не будет. Охрана заходит в камеру и поднимает меня. Выводят из нее и ведут прочь. Я смотрю на сестру, которая вырывается с рук теть Нади. Мамина подруга держит маленькую изо всех сил.       — Я люблю тебя, маленькая моя, — шепчу и меня уводят из зала.