Часть 3.

Спустя 3 года. От лица Вадима (Кощея)

      Твердый матрас, серые стены и книга в моих руках. Прошло три года. Многое поменялось. Начиная с моего внешнего вида и заканчивая взглядом на жизнь. Импульсивный мальчишка, каким я прибыл в колонию, остался позади. На смену ему, пришел мужчина. Хитрый, умный, рассудительный. Больше нет Вадима. Есть только Кощей.       Пришлось мне не сладко, по началу. Я попал в камеру к особо опасным, так сказать, к своим. Меня сразу начали проверять. После смерти родителей я хотел рвать и метать, за что и огреб по полной от сокамерников. Их авторитеты посчитали меня сопляком, который только кулаками махать и может. Первые полтора года, так и было. Я мог только драться. Драться и ничего более. Пока это не дошло до крайней точки. В одной из таких драк, я не рассчитал силы противника со своими и мог отправиться на тот свет. Удар заточкой пришелся под ребро слева. Острие «ножа» не задело жизненно-важные органы, но я потерял много крови. И после этого я понял. Кулаками авторитет не заработаешь. Только ум, только трезвый расчет — главные слова, которые засели в моей голове. И они помогли мне. Авторитетные воры стали считаться со мной, прислушивались ко мне. Постепенно, я выстраивал дорожку к уважению среди сокамерников.       Но не только это, помогало мне бороться с этой жизнью. Я мог закончить эту жизнь еще в самом начале, наложить на себя руки в конце концов. Но мне помогала одна мысль. Мысль о моей младшей сестре. Я понимал, Рита может не принять меня обратно. Она имеет на это полное право. Но в каждом письме, которое я отправлял тетке, я не мог не упомянуть сестру. Спрашивал про ее состояние, как она учиться, чем живет. Я был далеко от нее, но мыслями всегда находился там. Представлял, как покину колонию, приеду к ней и обниму до хруста костей. Я скучал по Рите. Даже лежа при смерти, на операционном столе, я думал только о сестре. Представлял перед глазами ее лучезарную улыбку и смех. Мысли о ней вытащили меня с того света. Меня предупредили, если поведение мое будет спокойным, меня могут освободить досрочно. Я дал себе обещание. Чтобы не случилось, какая бы драка не завязалась, не встревать. Я хочу выйти отсюда. Выйти и встретиться с сестрой.       Так и сейчас. Я лежал на своей кровати в камере, читал книгу и слушал разговоры заключенных. Пока они играли в карты, говорили про молодняк, который приходит и начинает устанавливать свои порядки. Мне не было дела до этих пустых слов. Трепать языком без толку — дело такое, бабское. Сумрак, авторитетный вор, также не участвовал в разговоре. Лишь лежал двумя койками дальше от меня и курил, оценивая обстановку. Взгляд у него тяжелый. Будет смотреть на тебя, а ты и знать не будешь, куда спрятаться от этих глаз. Не спрятаться, не скрыться.       — Глаз, хорош базарить, — слышится прокуренный голос зека. Он привлекает мое внимание, поднимаю глаза и оцениваю обстановку, — Задрал баланду травить. Череп итак раскалывается.       Сумрак отворачивается к стене. Я продолжаю смотреть на «своих», наблюдая за ними. Откладываю книгу в сторону. Меня клонит в сон. Переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза.       — Кощей, — слышу обращение в свой адрес, — Вот ты чем займешься, когда срок отмотаешь?              Ну и трепло ты, Глаз. До жути противное трепло.       — Харе на мозги капать, Глаз, — слышится мой ответ, а голос хрипит, — Тишину поймай и дай поспать.       Я слышу в ответ хмыканье, но никак не реагирую. Пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. Я стал плохо спать после операции. Повезет, если удастся поспать часов пять-шесть. Всю ночь могу не спать, ворочаться или лежать с закрытыми глазами. Только под утро получается уснуть. Связано-ли это с переживаниями? Я не могу быть уверенным. Меня волнует только долгое отсутствие писем от тетки, да и только. В каждом ее письме есть новая фотография Риты. Я их берегу, никому не показываю. В следующем письме, тетка обещала фотографию сестры с первого сентября. Я жду его всем сердцем, но оно опаздывает.       Слышится звяканье ключей и скрип тяжелой двери. Стараюсь не реагировать на шаги, что эхом разносятся по камере.       — Белов, на выход, — слышу свою фамилию и открываю глаза. Не дадут поспать, сволочи.       Поднимаюсь с койки и плетусь к выходу. Командир смотрит на меня с презрением, даже отвращением. Привычное дело. Выхожу из камеры и становлюсь к стене. Двери камеры закрывается и через мгновение, мои руки сцеплены наручниками. Они натирают кожу на запястьях, отчего становится холодно и неприятно. Чувствую пристальный взгляд в спину и шагаю в известном направлении. Кабинет начальника. Я в нем частый гость, чему удивляются сокамерники и здешняя охрана. Мне просто повезло. Начальником колонии оказался тот милиционер, который принимал меня три года назад. Вишневский Валерий. Тогда он проверял работу милиции в моем городе и на удивление, я попал в колонию, которой он заправлял. Странное стечение обстоятельств. Но я не жалуюсь. Он информирует меня о жизни сестры. Откуда берет информацию, меня не волнует. Мне знать не нужно. Но каждое письмо от тетки вручает лично, рассказывая новые новости про Риту. Я уже привык к этому и знаю, если вызывает, значит пришло письмо. Относится он ко мне с осторожностью. Даже с опаской. Часто в его глазах, я читаю настороженность и холод по отношению ко мне. И правильно делает. Я не тот, с кем стоит вести милые беседы.       Командир приказывает встать к стене лицом. Стою и жду, пока меня заведут внутрь. Меня подталкивают к открытой двери. Захожу внутрь и гляжу на начальника. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумажки. Небось, наше досье читает, не иначе. Он поднимает глаза на меня, затем переводит их на командира.       — Освободи ему руки, — говорит он, доставая что-то из ящика стола. Командир смотрит на него, а в глазах читается сомнение и удивление. Валерий замечает это, — Освободи. Он меня не тронет.       Ухмылка ползет по моему лицу. Конечно не трону. Зачем портить то, что приносит пользу? Наблюдаю за действиями командира, который явно недоволен приказом своего начальника. Чувствую свободу в руках. Потираю запястья и гляжу на командира, не прекращая ухмыляться. Ну что, сука, не нравится? Он продолжает глазеть на меня. Презрение. Злость. Отвращение. Я привык к этому взгляду. На нас всех смотрят, как на второсортных. Будто и не на людей.       — Садись, — раздается голос начальника, — А ты за дверь.       Бросаю на него чуть удивленный взгляд. Первый раз такое. Командир опешил от такого заявления, но перечить не стал. Вышел и прикрыл дверь.       — Для чего звали, товарищ начальник? — лениво сажусь на стул и смотрю на Вишневского. Вид у него мрачный.       — Знаю я, что ты ждешь писем от тетки, — начинает говорить начальник, но что-то не так. Слышу, как голос его встревожен, — Пришло одно. Я долго не решался тебе его отдавать.       Так вот оно что. Не решался, значит. Из принципа или что-то случилось?       — Но делал это ради тебя, — удивляюсь еще больше от его слов. Ради меня?       Мой взгляд смотрит на него и я пытаюсь понять, что все это значит. Усталость дает о себе знать, соображаю еще медленнее. Он видит мой задумчивый и, чуть растерянный взгляд. В руках держит конверт. По бумаге видно, ее вскрывали. Не удивительно. Он всегда так делал. Отдавал мне, уже вскрытый конверт.       — Сам прочтешь, — кладет конверт на стол передо мной, но я не решаюсь брать. Чувствую, что-то тут не так. И в голосе его, и в лице. Его глаза. В них волнение.       Аккуратно беру конверт. То и дело смотрю на Вишневского, затем на конверт. И так по кругу. Пальцами достаю бумагу и раскрываю. Больше в конверте ничего нет. Странно. Где обещанная фотография? Опускаю взгляд в текст и зачитываю про себя.       «Здравствуй, Вадим. Как ты поживаешь? Обещала тебе фотографию Риточки, но произошла страшная ситуация. Рита возвращалась со школы, почти дошла до дома. Переходила дорогу и ее сбила машина. Врачи пытались спасти нашу девочку, ничего не вышло. Прости меня, дуру старую, не уследила за ней! Места себе не нахожу, плачу и днем и ночью. Я могла не говорить тебе, ты у меня мальчик ранимый, Риточку нашу любишь как. Но совесть не позволила бы мне. Не смогла бы я дальше жить, держа тебя в неведении. Похороны пройдут скромно, Рита лежать будет рядом с родителями. Последнее, что хочу тебе написать, не возвращайся в наш город. Не возвращайся в Самару. Я уезжаю в Москву. Ответа от тебя не жду, прости! Не ищи меня, не пытайся связаться. Я оставляю это в прошлом. На этом, пожалуй, закончу. Я люблю тебя, мой мальчик!»       Письмо падает с моих рук. Я смотрю перед собой, не в силах что-то сказать. Рита погибла? Оставляю в прошлом? Облокачиваюсь на спинку стула и молчу. Молчу и ничего более. Тишина длится несколько мгновений, после чего я выдыхаю и закрываю глаза. Риты нет. Нет моей маленькой. Казалось, костлявая рука смерти нависла надо мной, медленно забирая всех тех, кто мне дорог. В груди заныло. Больно. Невыносимо больно.       — Вадим, — позвал меня Валерий, но я продолжал смотреть в никуда, — Я знаю, как ты любил свою сестру. И продолжаешь любить. Я знаю, ты держался ради нее.       — Заткнись, — шепчу я, поворачиваясь к нему лицом, — Не говори про нее.       Делаю акцент на последнем слове и опускаю взгляд. Он прав. Я держался ради нее. Я выживал ради нее. Я жил ради нее. А что теперь? Ради кого дальше жить?       — Вадим, — он продолжал говорить и его голос эхом звучал в голове, — Не опускай руки. Я помогу после колонии, чем смогу.       Нотки сожаления звучали в его голосе. Ненавижу жалость. Смотрю на злосчастное письмо. Поднимаю бумажку и смотрю на текст. Один взмах. Второй. Рву бумагу в клочья и бросаю на пол. Встаю со стула и смотрю на начальника.       — Отведите меня в изолятор.       — Что? — недоумевает тот.       Я смотрю на него и внутри все закипает от злости.       — Вы все правильно услышали. Отведите меня в изолятор.       Вишневский все еще в недоумении. Встает из-за стола и идет к двери. Открывает дверь и подзывает командира.       — Отведи его в изолятор, — говорит тот, не сводя с меня глаз.       Звон наручников. Щелчок. Чувствую холодный металл на запястьях за спиной. Меня берут за локоть и выводят из кабинета. Меня ведут по коридору, проходим мимо моей камеры и заворачиваем за угол. Еще рано возвращаться туда. Слишком рано. Мне нужно побыть одному. Доходим до нужной двери. Она с маленькой решеткой. Становлюсь к стене, жду какое-то время и меня заводят внутрь. Сквозь решетки на маленьком окне, в комнату пробиваются лучи света. С рук моих снимают наручники. Не двигаюсь, продолжая смотреть на эти капли света, проникающие в закрытое помещение.       — Не шуми тут, — слышится голос за спиной и дверь закрывается.       Взгляд опускается. Стою на месте и не могу пошевелиться. В голове одна мысль. Риты больше нет. Это все кажется злой шуткой. Кажется, сейчас сюда зайдет начальник и скажет, что это был розыгрыш. Головой понимаю, этого не произойдет. Ноги подкашиваются и я оседаю на холодный пол. В камере темно, но даже так чувствую в глазах помутнение. Голова кружится, в голове рой мыслей, которые отзываются звоном в ушах. Запускаю ладони и волосы сжимаю настолько, насколько хватает моих сил. Эта боль не сравнится с той, которая ноет в груди. Закусываю нижнюю губу, чтобы сдержать крик. Чувствую металлический вкус на языке. Не помогает. Опускаю руки и смотрю в темноту. Эмоции, которые образовались внутри меня, выливаются наружу и я не в состоянии это контролировать. С губ моих срывается крик. Замахиваюсь и бью кулаком об пол. Резкая боль проходится по моей руке, доходя до локтя. Игнорирую это. Замахиваюсь и бью второй раз. Третий. Четвертый. Разбиваю костяшки пальцев в кровь, но не останавливаюсь. Я не могу остановится. Я должен сбросить с себя эти эмоции. Эту злость. Эту обиду. Я не чувствую руки. Я не заметил, как из моих глаз полились слезы. Слезы от безысходности. Что я могу сделать прямо сейчас? Ничего. Только разбивать руку об плитку на полу, оставляя на ней брызги собственной крови. Ничего больше. Мне приходится остановиться. Вытираю слезы с щек и гляжу в пустоту. Кисть руки обжигает. Мне не больно. Неприятно. Отползаю к стене и облокачиваюсь на нее. Из глаз продолжают сочится соленые струйки слез. Я не в силах контролировать это. Я готов провалиться сквозь землю, прыгнуть в объятия смерти. Лишь бы не чувствовать этого. Я надеялся, что больше не почувствую этой боли. Не испытаю этих эмоций вновь. Но все повторяется. Я вернулся к тому, от чего так долго бежал. С чем так долго боролся в глубине своей души. Маленький мир внутри меня, хрупкий и изношенный, с треском развалился в одно мгновенье. Зачем дальше жить? Ради чего идти вперед и не опускать руки? Нет, я вовсе не слабак. Лишь один вопрос — зачем? Вопросы крутились в моей голове вихрем. Бумеранг ли это? Расплата за несправедливо отнятую жизнь. Так или иначе, в изоляторе я просидел несколько часов. До тех пор, пока не отрубился, сидя на этом полу.