Часть 16.

От лица Кощея

      По телевизору показывают очередной выпуск «Криминальной России». До чего смешная передача. Выпуск про маньяков. Смотрю без особого энтузиазма. Смотреть больше нечего. Довольствуемся тем, что есть. Изредка поглядываю на настенные часы. В приглушенном свете лампочки на потолке вижу, время девять. Уже почти начало десятого. Где Риту носит? Совсем молодёжь обнаглела. Шастает где-то с Зимой, этим гаденышом мелким.       — Рита, Рита, — поттягиваю пиво из бутылки, — Что же творится тобой?       Вопрос летит в воздух и понятно, никто не ответит на него. Ни я, ни Рита, ни даже проказница-судьба. До сих пор мириться мне трудно, что сестра со шпаной ходит. Да ещё с какой. Со шпаной с моего района. С Зимой. Он даже рядом с ней не стоит. Не место ему, рядом с моей сестрой. Но мешать этому, понятное дело, дело эдакое. Бей, хоть убей, все равно Вахит придёт под дом и будет ждать Ритку, дабы до школы провести. Как ни выгляну в окно, уже стоит, как на посту. А улыбка сестры. При виде этого пацана от счастья светится. Только дай ей больше свободы, убежит с ним на край света. Непутёвый он, что может ей хорошего дать? Ей место рядом с хорошим парнем, без всех этих замашек преступника малолетнего. Не моя это прихоть. Ради Риты только. Я не желаю ей плохого. Не хочу, чтобы мою судьбу повторила. До ужаса не хочу. Но пока она сама этого не поймёт, даже я противостоять не смогу. Стали они, будто не разлей вода. Сестра в школу, он за ней. Она домой идёт, и Зима тут как тут. Прицепился к ней, как пес нахальный.       — Вадя, я пришла!       Вернулась, гулёна. А голос довольный, даже отсюда, отдалённо слышу. Шаги по коридору близятся и сестра предо мной. Щеки красные, глаза счастьем блещут, улыбочка до ушей.       — Вернулась-таки, — усмехаюсь, — Ну поди сюда, поди. Садись рядом, чего уж скромничаешь.       Рита движется ко мне. Садится рядом со мной, а сама светится от радости. Готов я закрыть глаза на то, что ходит она ни пойми с кем. Только ради того, чтобы её вот такую почаще видеть. Весёлую. Беззаботную. Жизнерадостную. Сестрёнка, маленькая моя.       — Ну, чего воды в рот набрала? — ставлю бутылку на стол, одной рукой захватываю Риту за плечи и чуть обнимаю, — Зажимались, небось, весь вечер.       Девчушка краснеет пуще прежнего, а я и весел. Ну сестра, на лице у тебя все написано.       — Неприлично о таком спрашивать, — говорит, — Тем более, у родной-то сестры.       Вот так заявление. Ну Ритка, беспредел какой-то.       — Я знать должен, старший все-таки, — отвечаю и отпускаю девочку из своей хватки, — Тебе спасибо сказать надо, что Зима твой, все еще живехонький ходит.       — Спасибо, — не поняв шутки молвит сестра, — Мне тебе сказать нужно. Важно это.       Что уже приключилось?       — Я тебя слушаю внимательно, — жестикулирую ладонью.       Сестра поправляет волосы и видать, то ли не хочет говорить, то ли не может. Нервы, будто струны на гитаре, начинает дёргать от гнетущей тишины.       — На дискотеке, — так и думал, случится что-то, — В общем, знают про меня все.       Не понял. Кто все? Весь Универсам?       — Все, это кто? — всеми мышцами напрягаюсь. Трепло малолетнее. Бошки всем поснимаю.       — Пацаны, ну твои, — поясняет сестра, — Сегодня Марат подходил, говорил про это.       Сучара. Мало его Вова дубасил, видать мозгов не прибавилось.       — И еще «Разъезд».       Что? Что ты, только что сказала?       — Кто? — будто не услышав, переспрашиваю. И надеюсь, мне послышалось.       — «Разъезд», — нет, не послышалось. Сестра повторяет. А вот это, уже плохо.       — Кто тебя знает оттуда? — голос холодеет, твердеет.       Рита пожимает плечами. Это мне совсем не нравится.       — Видела только лица, — говорит, — Не запомнила их. Смотрели на меня, глаз не спускали.       Шакалы. Шакальные люди. И не люди вовсе. Вот сейчас, уже могу запретить ходить на дискотеки. Пусть рядом будет Зима, Адидас-старший, да хоть весь Универсам. Даже если я рядом буду, не могу быть уверенным, что обеспечу ей защиту.       — Что ещё говорили тебе? — я должен знать всё. Всё, до мельчайшей детали.       — Марат говорил, что слухи идут, — поправляет рукава кофты, нервничает. Я тоже, — Слышится от них, что я сестра твоя.       Хуже уже не будет. Точно не будет. Если знает «Разъезд», есть только два выхода из ситуации. Либо я закрою сестру под замок дома, никуда выпускать не буду, либо случится что-то плохое. Очень плохое.       — Вадим, что это значит? — в голосе сестры проносится тревога. Как же уберечь тебя, моя хорошая, от этих сучар.       — Ничего, маленькая моя, — выдавливаю из себя спокойствие. Оно надломанное, неестественное, — Все будет хорошо. Иди в комнату.       Сестра растерянно смотрит на меня. Но смотреть ей в глаза не желаю. Страшно. За неё страшно. С минуту сидит, затем поднимается и уходит. Остаюсь наедине со своими бесами в голове. «Разъезд», значит. Не позволю тронуть сестру. На пушечный выстрел не подпущу к ней. Стоит сказать Адидасу, чтобы следил. Не присматривал за ней, а следил. И Вахиту поручить, чтобы везде за ней ходил. Чтобы глаз не спускал с неё. Хоть какая-то польза будет от него, раз такой расклад получается.       — Всех вас закопаю, если что не так пойдёт, — хватаю со стола бутылку с пивом, делаю щедрый глоток, — Всех по миру пущу.       Допиваю пиво и ставлю на стол стеклянный бутыль. Устремляю взгляд на телевизор, по которому крутят другой выпуск про криминал. Я уже видел его. Хочу отвлечься, но получается плохо.       «В этот день, мальчик Витя пропал без вести, а после был найден мертвым. В свой день рождения» — доносится до меня голос из коробочки.       На экране показывают фотографию мальца, фото это плохого качества. Надо же, прямо в день рождения. Вот так живешь, живешь, и даже не подозреваешь, когда настанет твой час. Твой смертельный час. В день рождения. День рождения. Озарение накатывает резкой волной, заставив меня выпучить глазницы и чуть ли не подпрыгнуть на диване.       — День рождения Риты.       Еще брат называется. Забыл про знаменательный день сестры. Через месяц, ей исполняется семнадцать лет. Совсем большая. Голова моя дурная, все забываю. Таблеток для памяти пить нужно.       А что подарить? Даже представлений не имею. Все у неё есть. Может книгу? Переставляю взор на «библиотеку». На полках пылятся книги. Сестра их читает, пару раз видел её с книжкой. Что тогда? Нужно что-то хорошее, что служить будет долго.       Возникает в голове мысль. Спешно поднимаюсь с мягкой обивки дивана, ступаю в коридор. Дверь комнаты Риты прикрыта. Очень хорошо. Подхожу к вешалке с верхней одеждой. Оглядываю пальтишко сестры. Потрепанная временем зимняя накидка выглядит так себе, совсем уж скудно.       — Шуба, — тихо проскальзывает с моих уст. Улыбка плывет по лицу, отпускаю рукава пальто. Ей по статусу положено носить. Да еще и случай какой, чтобы подарить её, — Точно Шуба.       Киваю самому себе, возвращаясь в гостиную. Не забыть бы.

***

      Спешу к Вахиту. Он ждёт меня. Ждёт, чтобы проводить до школы. События вчерашнего вечера отпечатались в голове настолько сильно, что думать о чем-то другом просто нельзя. Руки подрагивают, легкое головокружение затуманивает здравый рассудок. Мой мальчик. Вахит. До сих пор чувствую его руки на своей талии. Вижу, как накрывает мои губы своими. Чувствую дрожь в теле, слышу его хриплое дыхание. Даже самыми яркими чувствами нельзя описать то, что происходило вчерашним вечером в прохладном подъезде. Средь холодных стен, где нам было жарко.       Я медленно открываю подъездную дверь, выходя на улицу. Сегодня тепло. Не ветрено. И даже снег не идёт. Лишь свет фонарей светит в лицо, так тускло и вяло. Вот и он. Дитя зимы. Спускаюсь к нему, пока его глаза блуждают по мне. Подхожу совсем близко. Берет за спину и обнимает. Без слов. Без каких-либо объяснений. Просто обнимает, потому что хочет. Держа портфель в руке, одной ручонкой протягиваюсь к его шее и охватываю, проводя по ней своими пальцами. Его кожа не прикрыта воротником, свитер без «горла». Куртка на распашку. По пальцами проходит холодок от его шеи.       — Красавица, — шепчет, — Я так рад видеть тебя.       Вахит. Милый. Даже представить не можешь, как я рада я. Рада до глубины души. До дрожи в пальцах. До спутанных мыслях в голове. Он держит меня в своих руках, прижавшись щекой к моему виску. Я в свою очередь желаю стоять так вечно. Вот так. Вдвоем. Только мы. Никто не помешает нам, не приблизится. Мягким движением руки забирает у меня портфель, обнимая одной рукой. Чуть сторонится, смотрит в глаза и улыбается. Меня сковало изнутри. И слово вымолвить не могу. Они лишние. Глаза говорят за себя.       — Эй, молодёжь, — слышится где-то сверху.       Поднимаем головы на окна. С балкона на нас смотрит Вадим. Тянет сигарету к губам, выдыхает дым и на нас глядит.       — Встали, как вкопанные и стоят, — выкрикивает брат. Переглядываемся с Зимой и смеёмся, — Зима, девочку до школы провожать пошёл. Потом в качалку.       Вахит смеется и кивает. Отпускает мою талию. Вместе шагаем по снежной дорожке. Где-то позади остаётся Вадим и вот, мы снова одни. Зима несёт портфель в правой руке, левой касается моей ладони. Он не берет меня, посылает взгляд мне в глаза. Он будто спрашивает разрешения. Улыбаюсь. Другого ответа ему не нужно. Бережно берет за руку, пальцы сами собой переплетаются друг с другом. Хватка у него сильная. Даже так чувствую. Не спеша идем, выходим со двора и только тогда, его голос раздается в тиши утреннего города.       — Рассказала ему? — спрашивает, чуть сжимая мою руку.       — Что? — не понимаю, что именно. Про то, что меня знает две опасные группировки или то, как мы с тобой целовались? Последнее говорить стыдно, тем более Вадиму. И брату знать не нужно.       — Про дискотеку, — поясняет, — Про Марата. Про «Разъезд».       — Рассказала, — он напрягся. Чувствую. Поворачиваю на него голову, — Но тебя не тронет.       — Это он тебе сказал? — усмехается. Нет. Я знаю.       — Нет, но увидишь, не тронет, — заверяю парня, — Он обещал.       Замолкает и думает. Я вижу, его терзают сомнения. Просто доверься моим словам, Вахит. Можешь не верить. Просто доверься.       — Поглядим и узнаем, — наконец выдаёт. Вдыхаю холодный воздух, с моих следом сходит тёплый пар, — Замёрзла?       Он спрашивает так, будто сама знаю. Мне не холодно. Ведь рядом он. Рядом его тепло. Тепло, согревающее меня, стоит Вахиту коснутся меня.       — Вовсе нет, — улыбаюсь, опускаю глаза вниз на свои сапоги.       Мы молчим. Просто так. По-детски, так невинно. Он держит меня за руку, ведя за собой. Легкий ветерок, прохладный, обдувает моё лицо. Я права. Мне вовсе не холодно. Тепло Зимы согревает вдоль и поперёк. Единственное, что меня сейчас гложит и расстраивает, нам придётся разлучиться. Разлучиться на половину дня. Встретит он меня или нет, одному Вахиту известно. Вдруг, Вадим что-то задумает. И тогда, точно не до шуток будет. Так хорошо идти, держа этого мальчика за руку. Не думать ни о чем, кроме того, как бы поскорее вновь и вновь видеться с ним. Гляжу на него. Привычный аромат табака от него будоражит, спокойные глаза смотрят вперёд, шаги по снегу размеренные и ровные. Мой мальчик. До боли не идеален. Такой неправильный. Но для меня самый идеальный, самый правильный. Становится все роднее и роднее, с каждым днем все ближе и ближе ко мне. Если бы мне сказали пару лет назад, что я буду крепко держаться за руку с преступником и идти с ним бок о бок, я бы наверное, рассмеялась в лицо тому, кто это говорит. Пусть будет так. Сейчас это реальность. Реальность, ради которой я улыбаюсь, и о которой думаю каждый день. Моя реальность. Близкая к сердцу реальность. Реальность по имени Вахит.       — Красавица, — произносит чуть тише. Поднимаю голову на него, смотрю с интересом, — Спросить хочу.       — Ну так спрашивай, — искренне улыбаюсь тому, что он подобно ребёнку говорит. Чувствую, что каждое слово прокручивает в голове, чтобы сказать.       — Это что же получается, — усмехается, — Ты ходишь со мной?       Вопрос, заставший меня врасплох. Замедляю шаг и моя рука сама по себе опускается, взгляд растерянный. Зима останавливается, чуть смотрит на меня.       — Что это значит? — неуверенно, почти с опаской спрашиваю. Таких слов не знаю, не понимаю их.       Он тихо смеётся, подходит совсем близко. Ставит мой портфель на землю рядом. Внимательно наблюдаю за каждым его движением. Вахит смотрит на меня. Только так близко, я действительно могу осознавать, что он намного выше меня, чем кажется на первый взгляд. Протягивает ко мне руки. Кладет теплые ладони на мои щеки, чуть проводя большим пальцем по коже на лице.       — Это значит, принцесса, — шепчет мне в лицо, пока я разглядываю его глазницы, — Что мне никто не нужен. Хочу держать тебя за руки. Греть в эту стужу, холодную и такую пугающую. Хочу видеть только твою улыбку, только твои глаза, обнимать только твои плечи. Танцевать только с тобой, видеть рядом с собой тебя.       Затаив дыхание, я ждала продолжения от него. И только пар сходил с моих, еле открытых губ, разлетаясь в атмосфере и исчезая в ней. Ладонью проводит по щеке.       — Я готов идти по трупами всех тех, кто обидит тебя, — продолжает тихо говорить, — Готов стирать в кровь кулаки, чтобы только ты улыбалась. Чтобы ты была рядом. Рядом со мной. Только ты. Ты и никто другой. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.       Он замолкает. Волнение стиснуло мое тело, шевелиться не могу. Только протягиваю свои руки и накрываю его ладони своими.       — Я тоже.       Еле слышно говорю. Зима ничего не отвечает. Как и вчера, будто в сказке, склоняется ко мне. Оба прикрываем глаза, тяжело дышим друг другу в губы. И он касается моих губ своими. Руки его по-прежнему на щеках моих, они обжигают холодноватую кожу лица. Целует меня аккуратно, будто бы боится навредить. Мои ладони придерживают его за запястья. И все же, чувствую ли я что-либо? Чувства, явление такое. Нечто большее. Загадочное. Сказать не можешь, описать трудно. Путаешься в паутине этих эмоций, становишься заложником собственного непонимания. Никто до конца не знает, что он чувствует. Я тоже.

***

От лица Вахита

      Я на седьмом небе от счастья. Ступаю по мягкому снегу. Он скрипит под ногами. В зубах сигарета, дым сходит с губ. С губ, которые некоторое время до этого целовали прекрасную принцессу этого мира. Принцессу моего сердца. Рита. Неземная девочка. Стоит ей посмотреть на меня, руки колыхаются от мандража. Стоит ей одарит меня лучезарной улыбкой, я сражен наповал. Ничего поделать с собой не могу. Утопаю в её глазах. Только она обнимет меня, трезвый ум выключается. Чувствую ли я что-то? Не передать словами. Хочу делить этот бескрайний мир с ней. Держаться близь к ней. Украсть с собой и убежать так далеко, чтобы ни одна пара глаз не видела нас. Чтобы была только она. Она и я.       Вот впереди качалка. Как мне сейчас заходить? С потрохами себя выдам. Улыбка до ушей. В голове бардак. Руки чуть потряхивает. В голове проносятся вчерашние известия. Известия о том, что про Риту знают. Подхожу ко входу, спешными шагами спускаюсь по ступенькам. И вот, я внутри. Собрались почти все пацаны. На скамье сидит Турбо, затягивается сигарой и наблюдает. Окидываю каждого пацана взором. Ближусь к ним, здороваюсь с каждым. Они подходят ко мне, жмут руки и отходят. Следом иду к Валере. Встает с деревянной скамейки, зажимает сигарету во рту и здоровается двумя руками.       — Здорово, — кивает и смотрит на меня, хитро скалясь, — Чего рожа такая довольная? С Риткой, небось, опять зажимались.       — Да заткнись ты, — усмехаюсь, чуть толкая друга в плечо. Сразу назревает вопрос, который так и хочется задать, — Марат где?       — Да хрен его носит, — отвечает Валера. Глаза у него заинтересованные, — А че случилось-то?       Стягиваю куртку с плеч. Остаюсь в одном свитере, да шапке. Из кармана спортивных штанов достаю пачку с сигаретами. Вынимаю одну папиросу. Турбо протягивает мне спички. Поджигаю и подкуриваю.       — Мы с тобой вчера отходили, помнишь? — кивок, — Ну так свалили мы с тобой, а он к Рите пристал. Растрепал, что про нее все знают. И не только «Универсам».       Взгляд у Турбо непонятливый.       — Че-то не догоняю, — он явно в замешательстве, — Что значит, не только «Универсам»?       — То и значит, — смотрю в его зеленоватые глазницы, — «Разъезд» знает.       Взгляд принимает недоуменный, даже удивленный окрас. Глаза расширяются.       — Знают эти уроды? — спрашивает. Киваю, — С каких рожнов, такие выводы?       — У Маратика спроси, — поднимаю рукава свитера до локтей, — И у Кощея. Он тоже знает.       Теперь взгляд друга выражает не недоумение и удивление. Выражает испуг. Чуть приоткрыл рот и всматривается в мои очи.       — Рита рассказала ему, — усмехаюсь, — Если что не так будет, всех нас по миру пустит. Все поляжем тут.       Кощей знает. Значит знает и Адидас. Уж кто-кто, а «Старшие» это просто так не оставят.       — Скорлупа совсем охренела, — говорит друг, — Проучить надо гаденыша. Чтобы лясами точил поменьше.       — Надо бы, — затягиваюсь, — Только вот, знать бы, откуда корень всего этого растет.       Гляжу на него вопросительно. Сдвигает брови к переносице, хмурится, плечи чуть дергаются.       — К чему ведешь? — грубо, даже со злостью говорит, — Предъявить мне хочешь?       Вспыльчивый ты, Турбо. Чуть что, сразу кидаешься.       — Угомонись, — спокойно отвечаю ему, — Не предъявляю. Знаю, не станешь трепаться без толку.       Валера расслабляется в теле и замолкает, потягивая папиросу. Лицо задумчивое. Переваривает то, что я ему сказал.       — Че думаешь? — наконец раздается его голос, уже более тише, — Крыса завелась среди наших?       Хмыкаю на его слова. Оборачиваюсь на пацанов. Каждый занимается своим, балду пинают. Вдвоем пристально оглядываем всех, кто тут есть. Кто-то вышел на боксерский ринг, тренируются. Кто-то за штангу взялся. А кто-то просто языком чешет. Каждый о своем. Возвращаю глаза на друга, докуривая сигарету.       — Все может быть, — хмурым взглядом смотрю в сторону, — Может подслушали. Может взболтнули не того. Может и крыса.       — Да кто-ж подслушал? — чуть вскрикивает Валера. Пацаны обращают взоры на нас.       — Тише ты. Че орешь, как резанный, — шипением одергиваю Турбо. На нас смотрят пацаны. И среди них, может быть крыса, — На дискаче могли. Уши пригрели и подслушали.       Турбо хочет ответить мне, возразить, да только не успевает. До нас доносятся шаги. Шаги двух пар ног.       — Всем салам, — слышится знакомый голос.       Поворачиваемся и видим. В качалку зашли «Старшие». Кощей и Адидас. Взгляд у них гнетущий, суровый. Вдвоем оглядывают каждого здесь. Пока к ним подходят пацаны и жмут руки, Кощей переводит взгляд на нас с Валерой и задерживает. Задерживает на мне. Внутри что-то сжалось.       «Увидишь, не тронет. Он обещал» — в голове проносятся слова Риты.       И все же, взгляд у него тяжелый. Пробирающий до костей.       С Валерой близимся к ним, здороваемся. Хватаю Кощея за руку. Он жмет ее, пристально глядя мне в глазницы. По левое плечо стоит Вова, по-прежнему смотря на пацанов. Они за моей спиной стоят. Я не вижу их лиц, не вижу глаз. Но я знаю, они ждут одного. «Старший» отпускает мою ладонь.       — Чего зыркаете? — басом проносится его голос, — Слух идет про меня. Не так ли?       Молчат. Никто и слова не вымолвит. Не имеют право.       — Птичка одна напела мне, — голос холодный, — Задам простой вопрос: Что вы знаете про «Разъезд»?       Продолжают молчать. Будто воды в рот набрали. Чуть склонив голову, исподлобья наблюдаю за каждым. Ну давай, падаль крысиная, покажись.       — Чего молчите? — вновь спрашивает, — Че, сейчас не такие смелые, да? А как за спиной базарить, ума у вас хватает?       Пацаны лишь смотрят на Кощея. Не решаются говорить. И не решатся.       — Повторю еще раз, для глухих, — все больше и больше повышает тон, — Что знаете про «Разъезд»? И про сестру мою?       «Универсам» чуть зашевелился после упоминания Риты. Гаденыши. Любопытные гаденыши. Все норовят залезть туда, куда им лезть нельзя.       — Я так понимаю, вы по-хорошему не понимаете, — Кощей молвит, улыбаясь.       Достает из кармана папиросу. Подносит к лицу и зажимает в зубах. Чирканьем спички подкуривает и вдыхает папиросный дым.       — Вы думаете, слепой я, ничего не вижу? — выдыхает, но не договаривает.       До нас доносятся громкие, прерывистые шаги. Все ближе и ближе. В качалку заваливается Марат. Видит нас, брата, Кощея. Замирает на месте, чуть сторонясь. Чуть переглядываемся с Валерой. Попал ты, Маратик.       — Почему опаздываем? — звучно рявкает «Старший». Адидас-младший отстраненно глядит.       — У меня уважительная, — говорит и хочет пройти к остальным.       Вова хватает мальца за шиворот его синеватой куртки, не давая проходу. Толкает от себя, но так, чтобы Марат устоял на ногах.       — Ты знаешь, что такое уважительная? — Кощей делает к нему шаг, — Уважительная, это когда мама умерла или в ментовке был.       Стою на месте и наблюдаю за этим «представлением».       — Что-то имеется из вышеперечисленного?       — Нет, — отвечает Марат.       С размаху и всей силой, Адидас-старший бьет брата в нос. Суворов-младший почти падает, но держится за стену одной рукой, другую прижимает к носу.       — Тогда че ты мне в уши заливаешь? — голос Кощея, будто раскатный гром над ясным небом проносится по нам всем.       Близится к Адидасу-младшему, хватает за шкирку и подводит к себе.       — Откуда про «Разъезд» знаешь? — вопрос адресован мальчишке, что боязно смотрит на мужчину, — Сестре моей, что наплел про него?       — Что?       Маратка глядит на Кощея. Еще немного, совсем чуть-чуть, «Старший» точно будет рвать и метать.       — Еще раз, для тупых повторяю, — неистово глядит на мальца, — Что знаешь про «Разъезд»?       — Ничего не знаю, — отвечает, — Знаю только, что про Риту говор ходит.       Имя моей принцессы. Отдает теплом в груди. Я сдержал себя, чтобы не расплыться в улыбке при ее упоминании.       — У тебя серую массу в голове, отшибло что-ли? — Кощей кричит прямо в лицо мальчишке, — Ты если тугодум, так и говори. Повторяю еще раз. Откуда знаешь?       Адидас-младший ничего не говорит. Только смотрит.       — Че молчишь? — яростно задает вопрос «Старший», — Язык в жопу засунул?       — Услышал от них, рядом был и подслушал, — тараторит Марат, — Говорили, что сестру «Старшего» нашего видели. Говорили, что с одним из нас видели. С «Универсамовским».       Кощей умолк. Краем глаза, чуть повернув голову, бросил на меня взгляд. Но речь не обо мне сейчас, читается в его зрачках.       — Я тебя не об этом спрашиваю, — уже спокойнее, но также грозно молвит, — Еще что слышал?       — Ничего больше. Только это слыхал.       Кощей выдыхает. Влепил подзатыльник младшему и толкнул в сторону. Марат ушел в толпу пацанов под мрачный взгляд брата.       — Вы, как я погляжу, с огнем играть любите, — уже спокойнее говорит «Старший», — Я не слепой. У меня везде есть глаза и уши. Я все вижу, все слышу, все знаю. Если краем уха услышу, хоть малейший движок не в ту сторону замечу, мало вам не покажется.       Он еще раз пробегается по всем взглядом, злым взглядом. Замечаю, что Вова смотрит на меня. Без злобы, гнева, своим обычным взором. Что-то сказать хочет?       — Церемониться с вами, я не собираюсь, — уже заканчивает тираду Кощей, — Чхал на эти говоры, чхал на ваше мнение обо мне. Узнаю, что среди вас крыса завелась, пеняйте на себя. Всех вас по миру пущу. По стене размажу. Каждого из вас. Мокрый след от вас останется, да и только.       Делает шаг вперед. Пацаны разошлись по сторонам, пропуская его к каморке. Они провожали его взглядами. Вова-Адидас медлит, вновь смотрит на меня.       — Че встал, как вкопанный, — молвит, — Пошли.       Валера чуть хлопает меня по плечу. Ухожу вслед за «Старшими». Подозреваю, зачем я им. Внутрь захожу и останавливаюсь у двери. Суворов закрывает за мной дверь. Вдвоем снимают верхнюю одежду, кидают в одно из кресел. Вова садится во второе кресло, Кощей на диван, пока я наблюдаю за ними.       — Че делать будем? — раздается, на удивление спокойный голос Кощея, — Твой же косяк, как считаешь?       Поражаюсь. Только что орал на пацанов, глаза огнем горели. А сейчас что? Спокойно говорит, будто ничего и не было.       — Про «Разъезд» не знал, — отвечаю, — И слух не распространял.       — Геракл, твою мать, — усмехается мужчина, в очередной раз закуривая. Вова неотрывно следит за мной, — Не видел ничего, не слышал.       Он глядит в стену, медленно выдувая табачный дым.       — А может отшить тебя? — вдруг резко спрашивает, так же резко поворачивается ко мне, — Вот не знал я тебя лично, и проблем не было. Стоило тебе появиться в моей жизни, в жизни сестры, так сразу проблемы полезли. Может, в тебе дело?       Холод пробрал изнутри. Пацаны — мое все. Нет у меня никого. И не было. На улице жил всю жизнь. Среди своих. Среди пацанов. На улице и подохну.       — А что я сделал, за что отшивать меня? — в лоб отвечаю.       Молчать не собираюсь. Не намерен больше. Хоть бей, хоть убей. Долго я унижался. Хочешь убедиться, что я достоин твоей сестры? Я докажу. Тебе докажу. Я жду от него ударов, криков, избиений. Но он только смотрит. Просто смотрит. И ничего больше. Усмехается.       — Прав ты, гаденыш мелкий, — кивает мне, держит в руке сигарету, — Да и зачем убирать то, что пригодиться может.       Стряхивает пепел на пол, смотрит на Вову, потом на меня.       — Значится, слушай меня сюда и мотай на уз, — начинает, — Проболтаешься перед Ритой на эту тему, хоть на долю секунды, я тебе башку откручу. Не надо ей знать, что вокруг творится.       — Понял, — киваю ему, заводя ладони в карманы. Не дурак, сам это знаю.       — Если узнаю, мелкий, что Рита в курсах всего этого, закопаю. Не нужно ей знать про это. Особенно пред праздником.       Переглядываемся с Вовой и устремляем две пары удивленных глаз. Кощей усмехается, видя наши лица.       — Каким праздником? — спрашивает Суворов.       — Ой деревня, — отмахивается тот, — День рождения у нее. Через месяц.       Адидас лучезарно расплывается в улыбке. Повторяю за ним. День рождения Риты. Моей принцессы.       — А чего раньше не сказал?       — Да это, — чешет затылок, — Сам че-то позабыл. Такое тут происходит, запомнить все туговато.       — Ну тебе простительно, — без злобы язвит Вова и смеется, — Возраст уже не тот.       Не могу сдержать смешок. Он срывается с моих губ.       — Сам-то не далеко ушел, — скептически говорит Кощей и переводит глаза на меня, — А ты чего ржешь? Над подарком думай.       Сложно. И не знаю, что дарить-то. Платье может, какое-нибудь? Или самому смастерить чего?       — Что дарить-то? — спрашиваю у них.       — Ну ты подумай, мозгами пошевели, — отвечает мне Кощей, — Не мне тебя учить.       Киваю. Нужно подумать. С мыслями о том, что же подарить Рите, я выхожу из качалки.

***

От лица Риты

      — Принцесса, почему ты не говорила, что у тебя день рождение через месяц?       Мы сидим на ступеньках, в подъезде одного из домов. За окном темно. Время перевалило за семь. Ближе к вечеру на улице похолодало. Я не желала выходить в такой мороз за пределы квартиры, ведь дома тепло, хорошо, спокойно. Но мои планы прервал Зима. Заявился ко мне, пройдя сквозь такой мороз. Предложил не гулять, а посидеть в каком-нибудь подъезде. Пусть не в моем, а в соседнем доме. Главное вместе. Главное вдвоем. Как я могла отказать? Никак. Под ворчание брата, я быстренько собралась и помчалась на поиски нужного дома вместе с Вахитом, чтобы побыть вдвоем. Вадим отговаривал, с негодованием смотрел. Но мне все ни по чем. Брат даже не представляет, как этот мальчик может согреть меня. Согреть в эту стужу. Заняли мы третью ступеньку на лестнице, между третьим и четвертым этажом. Я сижу у стены, Вахит рядом. Руки свои, я положила на колени, сцепив их в замочек. Вопрос, заданный Зимой, даже ввел меня в задумчивость. И действительно. Почему?       — Повода не было, — все, что пришло в голову для ответа.       А что ему говорить? Я не желаю отмечать этот праздник. Ведь тогда, десять лет тому назад, в день моего рождения похоронили родителей. Они умерли за три дня до моего семилетия. Когда жила с теткой, она всегда дарила подарки. Дарила и говорила, что я самое лучшее, что у нее есть. А теперь, и ее нет. Есть только брат. По началу я думала, он и вовсе не помнит. Я не уверена, что он свой праздник отмечает. Сомневаюсь, что вообще помнит о нем. Но если знает Вахит, значит Вадим помнит.       — Ну как это так, — удивляется Зима, — Что значит, повода не было?       — То и значит, — улыбаюсь, — Разве оно нужно?       Прозвучало пессимистично.       — Красавица, что значит нужно? — он еще больше удивляется, — Мне это нужно.       Пожимаю плечами. Зачем оно тебе, если мне самой это не нужно?       Вахит протягивает ко мне свои руки. Берет в ладони мой кулачный замочек, поглаживая большим пальцем правой руки. Смотрю в его спокойные, бездонные глаза. Уже родные мне.       — Что тебе подарить? — задает вопрос, еще больше вводящий в ступор.       Мне ничего не нужно. Ни один подарок, не заменит мне тебя. Хочу сказать, что мне подарить, но боюсь. Никому такого не говорила.       — Подари мне свое присутствие.       Чуть удивленно смотрит. Сильнее сжимает мои руки в своих.       — Принцесса, о чем ты? — спрашивает, а я сама не знаю.       — Будь рядом, будь со мной, будь моим.       Щеки краснеют, пока говорю это. Мой язык, словно развязался. Говорил необъяснимые вещи. Вахит растерянно глядел на меня. Но следом, поднимает свои руки вместе с моими. Раскрывает свои ладони, смотрит на мои ладошки. Склоняется и целует их. Чувствую его теплое дыхание на костяшках своих пальцев. Пододвигаюсь к нему ближе, плечом к плечу, и кладу голову на его грудь. Остаться бы здесь навсегда. Чтобы он держал меня за руки, чтобы защитил от этого злого мира, чтобы целовал сантиметры моего тела, чтобы прижимал к себе. Мне никто не нужен. Нужен только ты. Ты. Мой зимний мальчик. Мой Вахит. Он отпускает мои ладони, которые опускаются обратно на мои колени. Обнимает одной рукой за плечики, другой проводит по распущенным волосам, что прядями спадают на лицо.       — Буду.       Тихо тихо отвечает. Утыкается в мою макушку, а я гляжу в подъездное окно. Там так холодно. На улице холодно. За этими стенами мрачно, страшно, холодно. А здесь тепло. Тепло, хорошо, спокойно. Рядом с зимним мальчиком. Рядом с Зимой. Рядом с Вахитом. Моим Вахитом.

***

От лица Кощея.

      Прохожу по темной квартире, в которой тихо. Сквозь ночной мрак смотрю на часы. Пол одиннадцатого. Рита уже спит. Я только вернулся домой. Скидываю пальто, вешаю в коридоре на вешалку. Не успел пожелать сестре спокойной ночи. Почти не видел ее сегодня, соскучился. По тебе соскучился, моя маленькая. Тихонько прохожу по половицам, изредка скрипучим. Отворяю дверь в ее комнату. Так тихо. Из-под одеяла выглядывает спящая сестренка. Волосы плавно лежат на подушке. Прохожу к ней, аккуратно сажусь на постель. На полу рядом валяется раскрытая книжка. Читала и заснула. Поднимаю ее, закрываю и кладу на стол. Гляжу на сестру в свете луны. Ритонька. Моя маленькая. Как же мне уберечь тебя? Эти стервятники так и норовят подобраться к тебе, потопить в своем болоте. Такую хрупкую и нежную девочку.       — Не переживай, родненькая, — шепотом, еле слышно произношу, — Я не позволю им дотронуться до тебя. Всех перебью. Но не позволю.       Она не услышит этих слов. Ей не нужно их слышать. Ей вообще, не нужно знать про это. Ты итак от жизни настрадалась. Натерпелась боли, слез, горечи душевной. Хватит с тебя. Ты достойна лучшего. И я дам тебе это «лучшее». Только ради тебя. Только для тебя. Спи, моя маленькая. Спи самым сладким сном.