Часть 22.

От лица Вахита

Полторы недели спустя

      — Зима, ты придурок конечно, — говорит Турбо, — На серьёзных щах попрешь на «Разъезд»?       Затягиваюсь, помимо сигаретного дыма чувствую в легких мороз. Ветер обдает мою шею холодом, отчего вздрагиваю. Стоим в одном из переулков. Валера напротив меня, тоже курит.       — Сомневаешься? — усмехаюсь, — И не на «Разъезд», а на крысу, что Рите жизнь испортила.       Мне довелось узнать, что это за человечек такой. Помню его. Помню, как стоял среди нас. Стоял с нами. И смел говорить что-то за спиной. Не пацан вовсе.       — Одному тебе тяжко будет, — говорит Туркин, — Вместе сделаем это. Я помогу.       Тихо посмеиваюсь. Валера, не нужно оно тебе. Сам справлюсь.       — Не-а, — мотаю головой, кидаю окурок на землю, — Не поможешь. Я сам.       — Куда ты сам, дурной? — близится ко мне, — Тебе точно крышу снесло. Я сказал, вместе.       Назойливый ты, Турбо. До жути назойливый. Но понимаю, почему.       — Давай вместе, вон, курить, — усмехаюсь, — А с этими, сам как-нибудь разберусь. Договор?       — Не договор, — начинает возникать друг, но чуть замолкает.       В переулок, где мы ошивались, заходит мальчишка. Лет восьми, шкет совсем. Отхожу от стены, на которую облокачивался все это время и преграждаю мальцу путь.       — Куда так спешим? — улыбаюсь, — Не гони, родимый. Деньги есть?       Мальчишка сторонится меня, делает пару шагов назад. Не так быстро. Валера заходит назад, за его спину. Не получится тебе удрать. Не убежишь.       — Нет, — зыркает глазами, испуганно и боязно, — Пацаны, мне домой надо. Сестрёнка ждёт.       — Ай молодец какой, это святое, — киваю ему, мельком поглядываю на Турбо. Он усмехается, опуская взгляд на мальчика. Со шлепком кладу ладонь на плечо малому, чуть склоняюсь к его лицу, — А ну-ка, давай, попрыгай.       — Не надо, — он оглядывается по сторонам, надеясь на то, что кто-то будет проходить мимо. До чего наивный ребёнок.       — Слышь, тебе че сказали? — Турбо чуть ударяет его, прописывая подзатыльник, — Попрыгай и не задерживай людей уважаемых.       Скалюсь, продолжая сверлить его взглядом. Начинает прыгать на месте. Звяк. Звяк. Попал ты, мелкий.       — Расчехляй карманы, — бросаю взгляд на нижнюю часть куртки.       — Пацаны, мне мама на хлеб дала, — молвит мальчишка, — Не забирайте, пожалуйста.       Слушай, щегол, мозг мне не делай. Подхожу к нему и беру за ткань куртки. Нагло, без разрешения лезу в его карман. Ладонью собираю мелочь, что звенела и отпускаю щегла.       — Нихрена себе, — пересчитываю монеты. Два рубля, — Вы че это, хлеб из золота едите? Ну-ка вали давай.       Пихаю мальчишку в сторону, ближусь к Турбо.       — Завтра еще принесёшь. Не то ноги оторву, — выкрикивает Валера и опускает взгляд на мою руку, где держу деньги, — Сколько там?       — Два рубля, — глаза друга увеличиваются, — На, тебе на хлеб.       Вместе хохочем и я отдаю ему рубль. Убираю деньги, чуть кашляю и снова упираюсь на стену. Валера достает пачку сигарет, раскрывает её и протягивает мне. Беру одну, сую в рот и жую фильтр. Подкуриваем с одной спички и почти синхронно выдыхаем дым.       — А Рита как?       Туркин смотрит на меня. Я же устремляю глаза в землю. А что Рита? Как не выходила из квартиры, так и не выходит. Я рассказал про сумасшедшую Кощею. Ну и злился он. Рвал и метал. И вещи, и нас всех взятых. Ходил разбираться, в то время, как я караулил их квартиру. Смиренно ждал, когда моя принцесса оклимается. Я почти не видел её. Она не выходила из дома, даже к двери редко подходила. Один раз повидал её, когда они прогуливались с Кощеем. Не решился подойти, только со стороны смотрел. Наблюдал. Её лицо изменилось. Взгляд помутнел. Разглядывал её так, будто вижу впервые. Скучаю по тебе, красавица. Сильно скучаю. Каждый день прихожу к дверям её квартиры, сижу и жду, вдруг выйдет.       — Как, как, — стряхиваю пепел с кончика папиросы, — Никак.       — Так и не повидались? — спрашивает Турбо. Так и не повидались, представь себе.       — А сам как думаешь? — поднимаю на него взор, — Не выходит за пределы хаты. Боится.       — Кощея давно не видать, — затягивается и выдыхает дым.       Он с Ритой. Охраняет ее покой.       — Не удивительно, — хмыкаю, — Ее одну оставлять нельзя. Будто каждый хочет поквитаться с ней.       Выпучиваю глаза, усмехаюсь.       — Не с нами. С ней.       — Чего все так прицепились с ней? — задумчиво спрашивает, — Не она же стреляла в этих гадов, не она же в кровати с той девчонкой кувыркалась.       — Черт бы их побрал, — с размаху кидаю сигарету в снег, — Тему закрыли. И не поднимаем. Договор?       — На это договор, — кивает, — На твоё решение с крысой, не договор.       Да отстань от меня. Чего прицепился, как лист банный?       — Турбо, завязывай с этим, — говорю ему, — Пошли уже.       — Зима, ты же мне почти брат. Мы с детства вместе, — начинает Валера. Опять двадцать пять, — И ты на серьезных щах думаешь, что я пущу тебя одного туда?       — Думаю на серьезных щах, — улыбаюсь, — Тебе там делать нечего. Заканчивай давай.       — Ну-ну, — хмыкает друг, — Посмотрим, что на это Вова скажет.       — Ничего он не скажет, — говорю, — Поди забыл уже.       — Забудешь тут, как же, — выходим с переулка, движемся вместе в сторону качалки, — Вчера только говорил об этом. Говорил, что голова твоя дурная.       Сговорились вы, что-ли? Хватит меня лечить своими нравоучениями. Задрали уже.       — Я тебе, че сказал? — поворачиваю к нему голову, — Тему закрыли.       Отводит от меня взор, шагает по снежному насту на дороге. С этими шакалами разберусь. Разберусь и без вашей помощи. Только вот, есть небольшая дилемма. Про «Разъезд» я не слыхал. Ни вчера, ни позавчера, ни все это время. Залегли на дно?       — Про «Разъезд» не слыхать, — вновь завожу разговор, — Затишье?       Все полторы недели, я почти не появлялся в качалке. Практически жил под окнами Риты. Её брат часто прогонял меня. Вот так выйдет куда-то, завидит меня и влепит затрещину. И все равно, стоял я и ждал, караулил. Авось выйдет принцесса, выйдет ко мне.       — Адидас к ним ходил, разговоры вёл, — поясняет Туркин, — Они Кощея хотят видеть. Вован им не автор.       Вот оно как. Интересно. Только вот, не ясно, когда Кощей появится в качалке. И не понятно, когда я там появлюсь.       — А про чушпана того, что слышно? — спрашиваю. Мне итак все ясно, пацаны все разболтали. Мне же легче. Задаю вопрос просто так. Знаю ведь, что он ничего не расскажет.       Турбо поворачивается ко мне, щуриться и языком цокает.       — Из меня информатора решил сделать? — спрашивает, а глаза его злостно сверкнули, — Зима, я тебе вот что скажу. Шёл бы ты лесом.       — Не говори, дело твое, — усмехаюсь. Чуть ускоряюсь, иду дальше, пока друг замедлился и остался позади, говорю напоследок, — Но я все знаю. Уже все знаю.

***

От лица Риты

      Похолодало. Стою у открытого окна и отдалённо разглядываю детей, что резвятся в снегу. Взгляд мой полуприкрыт, губы чуть дрогнули в слабой улыбке. Ребята бегали по сугробам, смеялись и кидали друг в друга снегом.       Прошло полторы недели. И за все это время, я почти не выходила на улицу. Вадим был дома, лишь изредка выходил в магазин и обратно. Говорил, что я могу выйти, прогуляться. Он не будет препятствовать. Говорил, что даже с Вахитом отпустит. Вопрос в том, что мне самой не хочется. Не хочется покидать безопасную квартирку, в которой так спокойно. Чувствую себя защищённой в ней. В школу я ходить не хочу, скрипку тоже пропускаю. Только книги читаю, да на кровати лежу. Бывает так, что выхожу к брату. Вместе с ним смотрим телевизор. И под него, я засыпаю. Бывало и то, что к нам приходили. Стоило мне услышать стук в дверь, сразу бросало в дрожь. Вадим успокаивал, говоря, что пацаны пришли. Пусть я все еще сторонюсь выхода из квартиры, не желаю выходить за ее пределы. Мне становится легче.       И все же, одно меня тревожит и не даёт покоя. Вахит. Он приходил каждый день. И каждый день, я наблюдала за тем, как Вадим прогоняет его. Нет, он вовсе не против зимнего мальчика. Но не то за меня переживает, не то сам устал от Вахита. Не понятно. Изо дня в день наблюдаю с окна, как Зима идёт в сторону нашего подъезда. Поднимет на меня глаза, улыбнётся и помашет рукой. Я лишь смотрю на него, не в силах ответить тем же. Прости меня, Вахит. Прости за то, что и ты пострадал от этого. Ведь он каждый день приходил, стучался в дверь. А когда Вадим мог уйти за сигаретами, зимний мальчик стучал в дверь и звал меня.       «Принцесса, я буду ждать тебя, сколько угодно» — говорил каждый день. Это и добивает меня.       Сегодняшний день ничем не отличался. Лишь снегопад за окном и пасмурные тучи не радовали мой глаз. Бросаю последний взгляд на детей за окном и закрываю его. Неспешно прохожу по комнате, разглядываю стены. Стены, что стали для меня родными. А может, переступить через страх и выйти на улицу?       Прохожу до двери, открываю ее. Выхожу из комнаты. Слышатся разговоры в телевизоре, какая-то возня. Останавливаюсь в проходе в гостиную и облокачиваюсь на косяк, прикладываю к нему голову. Вадим куда-то собирается. Надевает поверх белой майки свитер, скрывая за ним наколки. Поправляет ворот. Наблюдаю за братом, не шевелясь.       Он поворачивается в моменте и чуть задерживает на мне свой взор.       — Я думал, ты спишь, — говорит, выключая телевизор, — Что с тобой?       Подходит чуть ближе, кладет ладони на плечи.       — Ничего, — мотаю головой и поднимаю на него взгляд, — Ты куда?       — Радость моя, мне нужно идти, — начинает говорить, — Уже неделю в качалке не появлялся. Пацаны подохнут там, если приходить не буду.       Киваю. Я не могу держать его дома. Не хочу, чтобы из-за меня испортилось то, что он выстраивал годами.       — Я вернусь вечером, — чуть улыбается, — И мы вместе посмотрим телевизор. Не забоишься одной быть?       Боюсь. Конечно боюсь. Но не скажу тебе об этом. Кто я такая, чтобы что-то запрещать? У тебя своя жизнь, там, за пределами квартиры. Я буду сидеть в этой клетке, не решаясь выйти наружу. Но ты иди. Иди на свободу.       — Нет, — усмехаюсь уголками губ, — Иди спокойно.       — Могу пацанов сюда отправить, чтобы сторожили вход в подъезд и квартиру, — говорит и придерживая меня за плечики, ведет до дивана, — Хочешь?       Хочу, чтобы ты остался здесь.       — Не надо, — сажусь на мягонький диван, — Иди и не переживай за меня.       Останься в этой квартире, будь рядом со мной. Не уходи.       — Хорошо, радость моя, — целует меня в лоб и идет в коридор.       Провожаю брат взглядом и затем, опускаю глаза в пол. Кладу руки на покрывало диванное и чуть сжимаю ее. Уйдет. Он сейчас уйдет. И я останусь одна. Совсем одна. Пялюсь в одну точку, в ладонях сжимаю плед, что лежит поверх дивана. Слышу, как Вадим собирается. Сейчас. Сейчас уйдет. Страшно. Не хочу оставаться одной. Не хочу. Но не могу возразить. Не могу попросить, чтобы он остался. Он должен идти. Я уже взрослая девочка, я могу справиться одна.       — Я ушел, — слышится мне, затем хлоп двери и тишина. Тишина, кажется, выедает мой мозг чайной ложечкой. Выедает все мысли, все переживания. Выедает меня.       Медленно поднимаюсь. Тут душно. Мне душно. Прохожу до балкона, берусь за ручку и поворачиваю в сторону, оттягивая ее. В комнату проходит мороз, соприкасаясь с теплотой и превращаясь в пар. Оголенные щиколотки продувает холодом. Становится свежее. Намного свежее. Окно покрылось изморозью. Делаю шаг вперед и теперь пятки, чуть покалывая от мороза, стоят на холодном полу. И мне тоже холодно. Но я дышу. Дышу свежестью. Вдыхаю хладной воздух в легкие, да посильнее. Не хватает. Тянусь к оконной ручки балкона. На нем защелка, которую отодвигаю и тяну заледеневшую раму оконную. Лицо тут же окутывает мороз. Он целует мое лицо, обнимает, заставляя вздрогнуть. Ближусь к окну и почти высовываю голову наружу. Свежо. Хорошо. И сейчас, я чувствую. Чувствую себя живой.

***

От лица Вахита

      — Ну давай, — чуть пихает меня в плечо, — Че ты жмешься, давай замажем. Ты, по любому не сможешь.       — На слабо меня берешь? — усмехаюсь, разминая пальцы на руках, — Я тебе отвечаю, это ты не сможешь.       — С хера ли баня загорелась? — в глазах Турбо играют огоньки азарта, — Это я-то не смогу? За кого меня принимаешь?       — Ты когда, напомни, последний раз подтягивался? — по-прежнему улыбаюсь, — Сотку даю, ты и десяти раз не подтянешься.       Стоим в качалке и спорим, как два барана. Делать нам, по чесноку, совсем нечего. Вот и ищем, чем бы занять себя.       От Вовы мне влетело за то, что на сборах не появлялся. Но зная, где я мог быть, спустил это на тормозах. Но совсем чуточку. По харе мне прилетело, и от отжиманий руки болят. Но все же, это лучше, намного лучше. По-хорошему, меня бы отшить за такое следовало. Но то-ли Адидас слишком добрым стал, то-ли в нем зародилось понимание к этой ситуации. Обстановка у нас, тут, спокойная. Несколько пацанов собралось в углу качалки и в карты зарубились. Двое сейчас на ринге, отрабатывают удары и технику. Нельзя сказать, что боксерскую. Уличную, скорее. Адидас-же в каморке сидит, с Маратом беседы ведет. Нашкодил пацан. Вот сейчас получает за это.       — Это я не подтянусь? — Валера берет меня за плечо и подводит к брусьям, — Давай, мастер-ломастер, покажи себя в деле.       Легко. Смотри и учись. Потираю руки и прыгнув, хватаюсь за перекладину. Один. Два. Три. Подтягиваюсь, выдыхая каждый раз, стоит моему подбородку дотянуться по металлической периллы. Семь. Восемь. Подтягиваюсь и подтягиваюсь. В отличии от тебя, Туркин, я херней не страдал. Пусть я и ждал Риту, в ее дворе тоже брусья есть. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Почти дошел до двадцатки. И ожидая Риту все эти дни, я проводил время с пользой. Двадцать, двадцать один. Сейчас бы обнять свою принцессу. Прижать к себе, в лоб поцеловать. Моя красавица.       — Все, — выдохнув, спрыгиваю. Двадцать семь раз.       — Смотрит теперь, как я могу, — усмехается Валера.       Проходит до перекладины и запрыгивает. Подтягивается быстро, думая, что поступает правильно. Идиот. Чем быстрее подтягиваешься, тем меньше сил останется на последние разы. Баланс должен быть, Туркин. А ты, только, полная его противоположность. Веду счет про себя, наблюдая, как друг уже выдохся.       — Все, — говорит и спрыгивает. Ты че сделал, дятел.       — Ровно двадцать семь, — с скептицизмом смотрю, — Ладно, ничья.       — Как это ничья? — усмехается и тяжело дышит, — Я победил.       — Слышь, — чуть толкаю его в плечо, — Не наглей.       Турбо смеется, пытается отдышаться и хлопает меня по плечу. Хочу дать ему подзатыльник. Но он, гад, уворачивается. Внезапно замирает, становится на месте. Не понимаю, что с ним. Но в следующую минуту, понимаю. В качалку заваливаются двое. Сутулый и Белуха. Один из них, Сутулый, держится за голову. Ладонь его окровавлена, из носа тоже сочится красноватая жидкость. Белуха держит его под ребра, проводя по помещению.       — Пацаны, помогите! — громко говорит.       К ним сбегаются остальные, в том числе и мы. Что случилось-то? Сутулого сажают на скамью. Он держится за голову. По его виску, щеке течет дорожка кровяная. Подлетаем к нему. Из каморки выходит Адидас, идет к нему.       — Чего стряслось? — спрашивает, выбиваясь вперед, — Кто тебя так?       — «Разъезд».       Молчание. Мы с Турбо хмуримся, чуть переглядываемся. Бросаю взор на Адидаса. Сначала удивление, непонимание. Затем гнев, злость, ярость.       — Кто там был? — грозно спрашивает Вова.       Мы стоим за его спиной, глядим на Сутулого. Он чуть дышит тяжело, отнимает руки от головы и смотрит на ладонь, всю окровавленную и грязную.       — Руку приложи, че ты делаешь, — Вова дотягивается до него и грубым движением, возвращает кровавую ладонь к ране, — Повторюсь, пацан, кто был там?       — Не знаю, не видел, — говорит и начинает кашлять, чуть хрипя, — ИХ трое было. Трое.       Начинает сильнее кашлять и подставляет вторую ладонь. Еле дышит, закрывает рот внутренней частью локтя и я замечаю. Его вторая ладонь, она тоже алого цвета. Кашляет кровью.       — Они кинулись на него, все трое, повалили и пинать стали, — говорит Белуха, стоя рядом с другом, — Я отошел тогда, на минуту всего-лишь!       — Все, засохни, — отмахивается Вова, — Так, вы вдвоем, сюда подойдите.       Подзывает к себе двоих из толпы. Слежу за тем, как они проходят к Адидасу.       — До больницы его ведете, — «Старший» поворачивается к Белухе, — Ты тоже.       Все трое кивают. Двое для поддержки, чтобы Сутулый не рухнул по дороге. А судя по ране на его башке, это вполне возможно. Белуха поднимает друга со скамьи. Вид у него, конечно, хреновый. Из раны продолжает течь кровь. Он держится за голову. Белуха подхватывает Сутулого, и ему помогает второй пацан. Третий нужен, насколько мне понятно, только для подстраховки. Мы провожаем их хмурыми взглядами. Правильно. Это затишье перед бурей. Они будут мстить нам. Мстить за убийство троих.       — Все еще хочешь сам идти? — тихо-тихо, чтобы не услышали, Турбо говорит мне на ухо. Только не начинай. Не заводи свою шарманку.       — Хлеборезку завали, — так же тихо отвечаю, — Иначе в бубен пропишу.       — Тебе, скорее, пропишут. Сам себе могилу роешь, Зима, — снова говорит Туркин, — Вот так же будешь выглядеть. Может и хуже.       Не тебе меня учить. Прекрати мозги полоскать.       — Чего встали, как истуканы? — громко спрашивает Вова, чуть потирая переносицу, — Своими делами занимайтесь. Нечего глазеть.       Он хочет уйти обратно в каморку. Но пацаны, видать, другого мнения.       — Адидас, это нельзя на тормозах спускать, — говорит один из толпы. Смелый какой, — За Сутулого ответить им надо. Нельзя слабину давать.       Вова останавливается. Ну сейчас начнется. Поворачивается и делает пару расслабленных шагов в его сторону. Смотрит ему в глаза.       — Самый умный? — кивает в сторону выхода, — Хочешь, как он?       Мальчишка чуть сглатывает под пристальным взглядом «Старшего». Мотает головой.       — Тогда рот заткнул. И сидишь, не вякаешь, — злобно отвечает Адидас, — Всех касается. И без вас знаю, что мне делать нужно. Еще яйца курицу учить будут.       И уходит. Громко закрывает дверь, пока пацаны не спеша разбредаются по всей качалке.       — Ну что? Все еще пойдешь? — спрашивает Туркин, только чуть громче.       — Заткнись.

***

От лица Кощея

      — Потрудись-ка объяснить, как так вышло, — говорю, пока смотрю на Вову, — Почему они отдубасили нашего пацана?       Молчит. Сидим в каморке, разговариваем о том, что я узнал несколько минут назад. На одного из «Универсама» напал долбанный «Разъезд». Меня не было здесь неделю. Был все это время с Ритой, помогал ей отойти от всех неблагоприятных событий, что свалились на нее, как снег на голову. И видать, совершил ошибку, оставив Вову за главного. Ни черта не может без меня.       — Долго молчать будешь? — затягиваюсь папиросой. Сегодня купил новую пачку сигарет, новые какие-то. Ну и параша, — Я с кем разговариваю?       У меня нет желания орать на него, выяснять причины случившегося и вытягивать из него информацию. Я не в том настроении. Но проблема никуда не денется, так что, решать нужно здесь и сейчас.       — Они всю недели не высовывались, — начинает говорить Адидас, смотрит на меня, — Ни слуху, ни духу. А тут, будто почуяли, что ты возвращаешься.       — То есть, я тому причина? — улыбаюсь и чуть смеюсь. Ну и бред ты городишь, Вова, — Зубы мне не заговаривай. По существу вещай, что и как.       — По существу, они кинулись на Сутулого втроем, — говорит Вова, — Белуха свалил куда-то на пару минут. Они воспользовались случаем.       — Пацан сам? — задаю вопрос, — Что он, как он?       — Бошку ему разбили, — поясняет, — Пришли они сюда, а он весь кровью истекает. И кашлять начал. Тоже кровью.       Ну понятно. Легкие отбили ему, не иначе.       — Пацаны мстить хотят, — продолжает, — Говорят, что за нашего пацана. Эти шакалы ответить должны за это.       Смотрю на него, как на дурачка. Ты реально дурак, Вова.       — Срать я хотел на то, что пацаны говорят, — отвечаю, выдуваю дым из рта, — Или что? Самые умные?       Замолкает. Молчи, молчи. И слушай.       — Вы че, реально не понимаете, что сейчас начнется? — чуть повышаю тон, но не кричу, — Вы если против них пойдете, тут же подохнете все.       Слушает меня, чуть отведя глаза в стену. Вова, Вова. Вроде «Старший», а таких элементарных вещей не понимаешь.       — Мы троих «Разъездовских» замочили, — говорю, положив недокуренную сигарету в пепельницу, — Еще этот Турбо, идиот, палец одному отрезал. Я удивляюсь, как вы еще дышите.       И удивляюсь, как сам еще дышу. Ведь двое убиты моими руками.       — Оставлять это нельзя, — снова молвит Суворов, — Делать что-то нужно.       — Нужно, — усмехаюсь, — Я тебе говорил, чтобы к ним сходил, побеседовал. Сходил?       — Сходил, — тихо мне отвечает.       — Ну и как? — снова улыбаюсь.       Молчит. То-то же. Еще мне что-то вздумал предъявлять, когда сам ничего сделать не можешь. Не считаются с тобой люди, Вован. Не автор ты для них. Пацаны наши слушают тебя, да и только.       — Вот именно, — отвечаю на его напряженное молчание, — Ни тебе меня учить, что и как.       — Зима никак не успокаивается, — снова говорит, — Все мстить хочет.       Тоже мне, мстить хочет. Кому мстить? Уже всем и за все отомстили. Малолетний дебил. Себе яму роет, чтобы сдохнуть поскорее.       — Вон оно как, — понимающе киваю, возвращаю сигарету в ладонь, — Какое участие принимаешь в этом?       Чуть кашляет, ударяет себя в грудь. Что такое, Вова? Захворал маленько? И чего молчишь, сказать нечего?       — Отговорить пытался, — поясняет, — Он, как и ты, только сегодня появился здесь.       Знаю. Ведь он под окнами у меня ошивался. А ты, как «Старший», даже ухом не повел.       — Да ты что, — наигранно удивляюсь, будто бы и не в курсе совсем, где был Зима, — Чего так?       — Ты сам знаешь, — скупо отвечает мне. Усмехаюсь. Конечно знаю, родненький. Я-то все знаю, в отличии от тебя.       — Встречный вопрос к тебе, — тушу сигарету об стол, — Почему тебя не волновало, где твой пацан?       Ничего не говорит. Как же так, Вова? Какой из тебя, тогда, «Старший»?       — Ты же здесь за главного остался, — откидываюсь на спинку дивана, — А твои пацаны на сборах не появляются, игнорируют тебя. Что-ж так?       — Ты больший вес имеешь, — тихо говорит, — Тебя больше бояться.       Бояться, ну-ну. Не бояться, Суворов, а уважают.       — А ты мне поясни, почему меня бояться? — спрашиваю его, — Я же ничего такого не делаю, ни с кем рамсы не держу. Как так вышло?       Не говорит. Ничего не говорит. Только смотрит.       — Можешь ответить? — мотает головой, — А я тебе скажу, почему. Я слабины не даю, спуску не даю. Дисциплину держу, Адидас. Продохнуть не даю, если косяк какой. Понимаешь?       Кивает. Нет, не понимаешь. Если бы понимал, не было бы того, что твои пацаны шастают где-то или с разбитым черепом приходят к тебе.       — Ты сам себя зарыл глубоко, уважение со стороны чужих зарыл, — говорю, пока он мотает на уз, — Вот и весь секрет, Вова.       На полу рядом с диваном стоит бутыль с пивом, который ждал своего часа. Тянусь и беру бутылку за горлышко. Открываю его, киваю железную крышу на стол и отхлебываю алкоголь. В горле пересохло от этого базара, нужно смягчить гланды. Жидкость чуть горчит, но растекается теплом по моему горлу.       — Раз ты не можешь пацанам мозги промыть, — ставлю пиво на стол, слегка утираю влажные губы, — За тебя это сделаю. Зима где?       Глаза Вовы чуть расширяются. Когда я пришел сюда, не наблюдал гаденыша мелкого. Не говори мне, сука, что он снова свалил. Адидас встает с кресла, я следом за ним. Выходим из каморки. Пацанов поубавилось. Вижу поодаль Турбо, что отжимается. Пробегаюсь глазами по всем. Нет Зимы. Удрал, мальчишка. Поворачиваюсь к Суворову.       — Где, блять, Зима?

***

От лица Вахита

      — Рита, я пришел. Открой пожалуйста.       Если не сейчас, то когда? Кощей вернулся в качалку. Стоило ему зайти туда, уйти в комнатку с Адидасом, я тут же рванул сюда. У меня нет много времени. Ведь он может вернуться. В любой момент вернется. И тогда, мне не поздоровиться. Стою у двери квартиры «Старшего», где сейчас Рита. Моя принцесса. Моя девочка. Я не слышу ничего за этой дверью, ни шагов, ни признаков жизни. Спит?       Снова стучусь. Не громко, но так, чтобы она услышала. Если уснула, я подожду. Готов вечность ждать, только выйди ко мне, красавица. Постукиваю по дереву в надежде, что ответит мне.       — Принцесса, услышь меня, — громко говорю, — Отвори дверь.       Тишина. Только эхо, что разносится по лестничной клетке, заседает в моей голове.       — Мне тоскливо без тебя, — чуть звучно продолжаю говорить, — Скучаю по тебе, принцесса.       Я сомневаюсь в том, что она откроет. Не уверен, что хочет меня видеть.       — Пожалуйста, — шепотом молю. И не знаю, кого молю. Ее или Господа Бога, — Открой мне.       Делаю маленький шаг назад. Все та же тишина. По-прежнему не слышу ее. Прохожу и сажусь на ступень рядом. Облокачиваюсь руками на свои колени, голову опускаю и ладони кладу на затылок. Почему? Почему она? Почему с ней, сделали это с ней? Столько вопросов без ответов, что кажется, у меня взорвется голова. Взорвется от стольких мыслей в ней. Мыслей про мою ненаглядную. Я ничего не хочу. Ни улицы, ни пацанов этих, ни понятий и друзей. Мне нужна она. Только она. Я не хочу никого видеть, никого слышать не хочу. Только ее глаза, только ее глаза. Только она. И никто больше.       — Почему все так? — опускаю ладони, поднимаю голову и жмурюсь.       Череп начинает раскалываться. Потираю лицо ладонями. Нереально это все. Неужели конец? Неужели потерял ее? Чертова дискотека, чертов «Разъезд», чертов «Универсам». Чертова Казань. Всех вас презираю. Всем вам отомщу за нее. Всех по миру пущу.       Слышу щелчок позади. Скрип. Резко разворачиваю голову. Предо мной Рита. Она выглядит лучше. Здоровее. Но глаза. Ее глаза такие же пустые, как и тогда. Принцесса. Подрываюсь со ступеней, делаю шаг к ней.       — Красавица, — ближусь к ней. Смотрит на меня, чуть улыбается. Почти незаметно, краями губ.       Я не знаю, что ей говорить. Она закрывает дверь квартиры, проходит мимо меня. Проходит и садится на ступень лестницы. Она почти без одежды. Лишь сарафан на ней, да футболка. Скидываю с себя куртку, оставшись в одной кофте. Приближаюсь, накидываю ее на плечи Риты и сажусь рядом.       — Моя принцесса, — шепчу.       Поворачивает ко мне голову, почти не смотрит в глаза. Только двигается, прижимаясь ко мне. Закидываю руку на ее лопатки и обнимаю. Она рядом. Пусть она помолчит. Помолчит, да уйдет обратно. Это будет самое громкое молчание, которого я слышал. Слышу ее дыхание. Она поднимает на меня взор. А ведь тогда, почти две недели назад, в этих глазах играла жизнь. Они сверкали, наполняли окружающих теплом. А сейчас что? Стекляшками стали, совсем серые и пустые.       Рита протягивает ко мне ладони, кладет на скулы. Чувствую холод на своих щеках. Он исходит от ее рук. Замерзла, красавица. Я не шевелюсь, ничего не делаю, только наблюдаю за ней. Боюсь спугнуть ее. Не хочу, чтобы она навсегда ушла. Поэтому и не делаю ничего. Она поглаживает мою щеку большим пальцем. Слабо улыбается. Медленно кладу свою ладонь на ее затылок, поглаживая по собранным волосам. Рита чуть тянет меня к себе. И прислоняется своими губами к моим. От неожиданности и растерянности, я не сразу сообразил, что произошло. Я начал заново пробовать ее губы на вкус. И казалось, они стали вкуснее. Она держит меня за лицо, я же опускаю руки на ее поясницу и крепко обнимаю. Мне не хватало тебя, Рита. Моя красавица. Целую ее и понимаю, что не оставлю ее. Не смогу без нее. Без Риты не смогу. Хочу быть рядом, оберегать, нежить в своих объятиях. Спрашиваю себя, чувствую ли к ней что-то? Да. Сейчас могу твердо ответить, да.       Отстраняется от меня, но продолжает держать за щеки. Улыбается по-прежнему слабо. На глаза ее наворачиваются слезы. Растерянно гляжу, одну ладонь поднимаю и утираю слезинку, что катится по ее скуле.       — Спасибо.       — За что? — спрашиваю, а голос чуть вздрагивает.       Рита помолчала с минуту, разглядывая меня.       — За то, что ты есть.