Часть 24.

От лица Риты

Несколько дней спустя

      — Ты чего шумишь?       Стою в проходе на кухню, потирая лицо в попытках снять остатки сна. Сегодня воскресенье. Никуда идти не нужно. Всю неделю, я исправно ходила в школу. Даже вернулась на занятия по скрипке. С трудом, но вернулась. Ко мне было много вопросов от учительницы, где я была и что со мной случилось. Я знала, что меня будут спрашивать об этом, очень не хотела этих глупых и не нужных вопросов. Но они были. И разумеется, правду ей не говорила. Как и с одноклассницами, сказала про болезнь. Я начала возвращаться к старой жизни, спокойной и обыденной. Нельзя сказать, что все было, как и раньше. Как раньше, уже точно не будет. Но можно начать жить заново, хотя-бы постараться жить заново. Вадим всегда рядом со мной, почти каждый день что-то приносит в дом из сладостей. Хочет порадовать меня. Но меня радуют не сладкие презенты, меня радует его внимание. И Вахит. Он каждый день приходит, до школы проводит. Смешит и веселит, только бы улыбку мою увидеть. И было такое, что пару раз звал прогуляться. Я не отказывала. Гуляла вместе с ним, время проводила. И постепенно, начинаю чувствовать облегчение. Наверное, я имею право на спокойную жизнь.       Чуть поворачиваюсь на часы, что висят на стене в гостиной. Девять утра. Вадим сейчас стоит на кухне. Я проснулась от удара падения. На полу лежат осколки стекла. Разбил что-то. Я не наблюдаю маленькой вазочки, что стояла на подоконнике. Все ясно.       — Разбудил тебя, балда, — ругает себя брат, наклоняясь и собирая осколки с пола, — Ты иди отдыхать. Я уберу сейчас.       Чуть улыбаюсь, по-прежнему не до конца проснувшись. Поглядываю на плиту. Завтрак готовил. Для нас двоих. В последнее время, он частенько пытается сделать некие сюрпризы, что-то хорошее и приятное. И мне радостно от этого. Я не одна. Все еще есть тот человек, близкий человек, что не оставит меня в одиночестве. Прохожу к нему, так же склоняясь над полом.       — Рита, не трогай, — тянется ко мне и чуть отодвигает, — Порежешься.       Многого не знаешь, Вадя. Сколько посуды перебито несколько лет назад, когда я пыталась учиться готовить. Не счесть побитые тарелки. Не пересчитать пострадавшие миски и стаканы.       — Не порежусь, — аккуратно тянусь к побитому стеклу и, также аккуратно собираю его.       Под раковиной стоит мусорное ведро. Открываю дверцу, что скрывает его от всеобщего вида и кидаю осколки к мусору. Вадим повторяет за мной. Нам повезло. Вазочка разбилась не сильно, а только на несколько частей. Выкинув, некогда красивую вазу, закрываю дверцу и украдкой смотрю на брата.       — Тебе помочь? — спрашиваю.       Брат чешет затылок, явно обдумывая мое предложение. Оно очень заманчивое. И наверное, он начинает сдаваться.       — Яичница только, — говорит Вадим, — Чего тут помогать?       Усмехаюсь. Помогать не разбить очередную вазу.       — Тогда просто посижу, — пожимаю плечами, — Буду контролировать.       На этот раз, усмехается брат.       — Кого ты там контролировать собралась? — он подходит к плите, поворачивается ко мне лицом, — У меня все под контролем.       — Ну конечно, — киваю на дверцу, за которым стоит ведро с осколками, — Точно-ли под контролем?       Брат отворачивается, скорчив мне недовольное лицо. Хихикаю, беру конфеты из вазы на столе и раскрывая фантик, кладу сладость в рот.       — Аппетит не перебивай, — говорит, разбивая на сковороду яйца, — Положи конфеты обратно.       — Я все съем, — прожевывая сладость, берусь за вторую, — Правда-правда.       Но, может быть, и не все съем.       — Сейчас спрячу их и не отдам, — это еще что такое? Угроза?       Удивляюсь и проглядываю конфету. Берусь за вазочку одно рукой, смеясь.       — Это я не отдам, — отвечаю, пока Вадим поворачивается ко мне и тоже улыбается, — Это мои конфеты.       Пока завтрак наш жариться на сковороде, брат подходит к столу. Отодвигает стул и садится ближе ко мне. В его глазах вижу легкое переживание. Именно это, зачастую, и вижу в его взгляде.       — Радость моя, — все, что он говорит. Просто смотрит на меня, легкая улыбка на его лице.       Я ничего не отвечаю. Только с вопросом гляжу на него. Он протягивает ко мне ладонь, проводит ею по растрепанным волосам, что чуть вьются и спадают на плечи.       — Рад я, что все возвращается на круги своя, — продолжает улыбаться, гладя меня по голове, — Мне так с тобой повезло. Маленькая моя.       Чуть испуганно смотрю в его глаза. Такие добрые, нежные. Такие любящие.       — Вадим, — шепотом произношу его имя, — Ты чего?       В его голосе слышится легкая тревога. Переживает. За меня переживает.       — Ничего, — слегка мотает головой, с трепетом разглядывает меня, — Люблю тебя. Сильно люблю, радость моя.

***

От лица Вахита

      День начался не с той ноги. Проснулся от очередных криков матери. После вчерашней пьянки, у нее снова поехала крыша. Хорошенько поехала. Орала она так, будто ее режут. Было бы хорошо, на самом деле, если бы ей приложили нож к горлу. Но увы, она живучая тварь.       Лежу в постели, укутавшись одеялом. Пытаюсь уснуть, ведь еще очень рано, темно на улице. Ничего не выходит. Мать продолжает что-то выкрикивать. Сначала кричит, затем смеется во все горло. А следом, и вовсе завывает. Поехавшая. Продолжаю упорно лежать. Укутываюсь посильнее, думая, что это меня спасет и получиться заснуть. Бред какой-то. Слышу шаги по гостиной. Моя комната рядом, слышу все отчетливо. Они приближаются к моей двери. Нет. Нет, тварь, только посмей зайти сюда. Но она посмела.       Дверь широко открывается, ударившись о стену. Тупая дура. Делаю вид, что сплю. Никак не реагирую на ее пьяные бредни.       — Ты что тут развалился? — начинает бормотать. Чувствую, как садится на кровать, — Сашенька, это ты?       Саша? Новый хахаль, что-ли?       — Вставай! — восклицает. И начинает тянуть одеяло. Достала. Сука.       — Потеряйся, алкашка! -вскрикиваю, подрываюсь и тяну ткань обратно к себе. Мать ошарашенно смотрит на меня. В глазах нет ничего. Они стеклянные. Не живые.       — Сынок? — тихо спрашивает, снова начав свой пьяный концерт, — Опять на мать кричишь. Как так можешь?       Она еле-еле связывает слова между собой. Когда ты уже подохнешь, с водкой своей вместе?       — Я тебе говорю теряйся, пока челюсть не выбил, — ложусь обратно и накрываюсь одеялом с головой. Но она не унимается.       Начинает стучать по матрасу, не давая мне покоя. Дергает одеяло. Еще немного, и я точно скину ее с балкона. Продолжает трясти кровать, и в конечном итоге, хватает меня за щиколотку поверх одеяла и тянет к себе. Ну все, мразь, доигралась. Скидываю с себя одеяло, поднимаюсь с постели и встаю на пол. Она глядит на меня, чуть раскачиваясь из стороны в сторону.       — Ты че, сука, — приближаюсь с матери, хватаю за плечи и поднимаю с постели. Она шатается, толкаю ее к проходу и она вылетает из моей комнаты, — Попутала совсем или что?       Выхожу следом за ней. Она поднимается на ноги, но даже устоять не может. Пустая бутылка водки падает на пол с глухим ударом. Она смотрит на нее, чуть склоняется и поднимает. Хочет что-то выпить, но в бутылке пусто. Все выжрала, псина.       — Сынок, сходи в магазин, водочки купи, — говорит эта женщина. Ты совсем из ума выжила, мама. Не видишь, кто пред тобой. И понять не можешь, что ты делаешь.       — Дай мне поспать, дура ты тупая, — с моих губ срывается крик. Мамаша хватается за голову, пошатываясь.       — Ты почему на мать орешь? — внезапно говорит, повышая свой тон, — Пацаны твои научили, да?       Мать раскачивается, но все равно делает шаги в мою сторону. Ещё хоть один шаг, и ты точно с балкона полетишь. Хочет меня взять за руку, за плечи. За что угодно, только бы удержаться. Отталкиваю от себя мать, но она держится на ногах. Странно, что ты равновесие держать умеешь, дрянь.       — Не прикасайся ко мне, пьянь, — чувствую, как внутри все закипает. Ещё немного, и точно сорвусь, — Подойдешь и тебе не поздоровиться.       Но она, будто не слышит. Все равно ухватила меня за локоть. Затем за второй. И начала что-то говорить. Её язык путался, я не мог разобрать, что она бормочет. Но её сильные, хоть и женские руки, ухватились за меня и начали трясти. Хочу отбиться от неё, но гадина сильная. Хоть и баба.       — Вот так ты матери благодарен, ‐ средь ее бездумного бормотания, разбираю отрывки фраз, — Я тебя научу, как мать любить нужно.       Ты доигралась. Со всей силы толкаю ее в сторону. Женщина приземляется на пол, медленно пытаясь встать. У неё ничего не получается. Она снова кричит. Даже орёт. Достала. Быстро оглядываюсь по сторонам, ища то, чем можно её припугнуть. Вижу деревянный табурет. Хватаю стул за ножку. Это первое, что попалось под руку.       — Малолетний гандон, — она снова поднимается ноги и поднимает взгляд, пустой и холодный, на меня.       Опять близиться. Замахиваюсь табуреткой, но только, чтобы пригрозить. Не хочу драки. Мать, все-таки. Хоть какая, но мать.       — Уйди! — рявкнув, держу стул над головой, — Уйди по-хорошему.       Она останавливается, чуть помедлив. Смотрит на табурет. Затем на меня.       — Выродок, — говорит, пока я чувствую от неё сильный перегар. Пьянь хренова, — Сюда иди.       Довела. Стоило ей сделать шаг, еще раз замахиваюсь и ударяю стулом о стену. Это замедлило её. Мать остановилась и опустила взгляд на обломки, что остались от деревянной табуретки. Хватаю с пола отломанную ножку стула, с размаху бью дерево об стену. Оно лишь трескается напополам. Кусок отваливается и глухо ударяется об половицы. Сама виновата. Не надо было мозги мне делать.       — Подойдешь, и я тебя прибью. Прямо здесь убью, — выдыхая говорю, разъяренно глядя на мать, — Забудешь, как звали.       Эта женщина лишь смотрит на меня, не шевелиться. Чуть пошатнувшись, отходит назад. Успокоилась, алкашка? Бормочет что-то себе под нос. Остолбенев, наблюдаю за ней исподлобья. Швыряю ножку от стула в сторону, делаю шаг назад, обратно в комнату. Мамаша садится на диван. Разворачиваюсь и захожу в комнату, захлопнув дверь. Надоело. Задрала со своей водкой. А ведь раньше, когда щеглом был, она была нормальной. В темноте прохожу до кровати и валюсь на нее. Зарываюсь лицом в подушку. Когда ты уже сопьешься наконец, лишь бы мне жизнь не поганить? Чтобы водка тебе поперек горла встала.       Тянусь за одеялом. Укрываюсь до ушей, прикрыв глазницы. Заснуть нужно. Хотя бы, еще на пару часов. Время только семь утра. И вот надо же, подорвалась в такую рань и давай орать. Точно поехавшая. В попытках уснуть, я и не заметил, как начало светать. Но даже так, получилось заснуть. Получилось. Я заснул.

***

      Натягиваю свитер на тело. Поправляю ворот одежды и смотрюсь в зеркало. На лице помятость, большие круги под глазами говорят о том, что спал я плохо. За окном светло. Часы показывают девять утра. Сборы пацанов начнутся не скоро, но оставаться в квартире мне не хочется. Мать больше не слышно. Либо уснула, либо ушла за добавочной водкой. Хватаю с полки шкафа шапку и натягиваю на голову, расправляя. Следом идет куртка, что по привычке висит на спинке стула. Еще раз обвожу маленькую комнату взглядом и выхожу в гостиную. Невозможно воняет перегаром. Мерзость. На диване лежит мама. Она спит, свесив одну руку с дивана. Морщусь, нахмурившись. И спешу в коридор. Не могу смотреть на нее. Не хочу быть здесь. Дом ужасов, не иначе.       Быстро обуваюсь и вылетаю из квартиры. Знаю одно. Сюда не вернусь, ближайшую неделю точно. Лучше в подвале у пацанов жить буду, нежели здесь, под одной крышей с этой ненормальной. Захлопываю дверь квартиры и иду по лестнице. На первом этаже толкаю дверь подъезда и выхожу на улицу, вдыхая утренний воздух. Он зимний, но не такой холодный. Прохожу и спускаюсь с пары ступенек у подъезда, иду к выходу со двора. Запускаю руку в карман. Новенькая пачка сигарет на месте. Еще не распечатанная. Предвкушаю то, как будет приятно раскуривать папиросу, смешивая едкий дым с морозным воздухом. Захожу в переулок и уже движусь к проходу на главную улицу.       — Тормози, родной.       Из-за угла выходит двое. Лица знакомые, но не могу вспомнить, где их видел. Но сразу стало понятно, они не отсюда. Здешних пацанов знаю в лицо.       — Торможу, — оглядываю обоих. Какого хрена забыли на моем районе? — Че надо?       — Поуважительнее, — начинает глотку рвать один из них, — Смелый или бессмертный дохрена?       Вот это заявление. Ты че, паскуда, еще предъявлять мне будешь?       — А ты че, шибко умный? — усмехаюсь, — Вы не здешние. Какой район?       Они выглядят старше меня. Но даже так, спокойно врежу за то, что на чужую территорию зашли.       — Ты братишку моего обидел, — говорит тот, что стоит ближе ко мне, — Рассчитаться бы за содеянное. Смекаешь?       Теперь смекаю. «Разъезд».       — Вы че, «Разъездовские»? — сплевываю на землю, — Больно вы смелые, раз на нашу территорию зашли.       Тот, что стоит напротив меня чуть оглядывается по сторонам, цокая языком. Поворачивает глаза обратно на меня.       — Молись, сука.

***

От лица Турбо

      Раз, два, три, четыре. Тренируюсь в качалке, пока не набежало народу. Пять, шесть. Отжимание сегодня не помешают. «Старших» еще нет, Зима тоже не пришел. В качалке сегодня, на удивление, тихо. Лишь парочку пацанов боксируют на ринге, ещё один прыгает на скакалке. Девять, десять. Закончил. Поднимаюсь, отряхиваю руки и тяжело выдыхаю. Нужно обратно в форму себя приводить. Выдохся быстро на этот раз. Оглядываю качалку. Странно. Зима, обычно, приходит раньше меня. Но сегодня, что-то не наблюдаю его. Опять с Ритой, что-ли?       До меня доносится топот. Пацаны поворачиваются к дверям. Кидаю взгляд на вход. Дверь с грохотом распахивается. Вахит. Лицо все в крови, держится за стенку, тяжело дышит.       — Твою налево! — громко ругаюсь, быстрыми движениями оказываюсь около друга. Оборачиваюсь к пацанам, что застыли и лишь смотрели на нас, — Че застыли? Сюда идите!       Они, будто вынырнули из своих мыслей. Втроём подлетели к нам, взяли Зиму под руки и повели к скамье. Не уж то «Разъезд»?       — Хорош, пацаны, хорош, — говорит Вахит, присаживаясь на скамью, — Я сам. Идите.       Он избавляется от рук, что придерживали его. Мальчишки отходят на несколько шагов назад, глаза на меня поднимают.       — Давайте идите, — киваю в сторону ринга, где все трое занимались пару минут назад, — Занимаемся дальше.       Они кивают и удаляются. Сажусь на корты перед другом, что голову склонил и глаза прикрыл.       — Ты как добежал? — первое, что возникает у меня в голове.       Он медленно стягивает куртку, которая измазалась в его крови и грязи. Морщится, пыхтит, и кидает верхнюю одежду на скамью рядом. Тянет ладонь к лицу, прикладывает ко лбу и вытирает алую жидкость, что начала сохнуть. На лице под глазом порез, что также кровит.       — Не знаю, — говорит так, будто задыхается, — Спички дай.       Поворачивается к куртке, протягивает ладонь в карман и достает пачку сигарет. Распечатывает ее, достает две сигареты. Протягивает мне одну. В карманах спортивных штанов ищу коробок со спичками. Вынимаю его, доставая одну и чиркаю. Поджигаю сигарету Вахита и следом свою, втягивая едкий дым. Смотрю на Зиму, что глаза опустил и уставил в одну точку. Что же у тебя, брат мой, всякая ересь в жизни творится?       — Че случилось-то? — задаю вопрос, закусывая сигарету зубами, — Сколько их было, кто это?       Друг выдыхает дым в сторону, смакуя сигаретный вкус. Усмехается. Не до смеха, Зима. Ни капли не смешно.       — «Разъезд», — голову приподнимает и смотрит глаза в глаза, — За того пацана впряглись. Брат его.       Ничего не понимаю. Что за пацан? Какой брат?       — Загадками не говори, — затягиваюсь, — Нормально скажи.       — Че говорить? — кашляет, легонько ударяя себя в грудь, — Брат «крысы».       Брат того чушпана? Вот так новость.       — Он один был? — задаю вопрос. Нужно, чтобы ответил за то, что сделал.       — Двое, — выдыхает, — Подкараулили у дома.       Твари. Тварины. Нарываются без конца. Задрали уже.       — Они ответят, — говорю, докуривая папиросу, — Ответят за поступки свои.       Вахит слегка мотнул головой. Тушит сигарету об край скамьи, которую не докурил.       — Угомон поймай, — морщится, садится поудобнее, — Ничего мы делать не будем.       Видать, хорошо тебя об асфальт головой приложили, раз такую чушь гонишь.       — Зима, ты сдурел? — громко заявляю, но затихаю, ведь остальные пацаны услышать могут, — Они на тебя кидаются, а ты и ухом не поведешь?       Надо наказать гадов. Показать, что мы не дадим слабину.       — Не поведу, — шмыгает носом, держась ладонями за деревянную скамейку, — Узнают Вова или Кощей, нам точно хана будет.       — До сих пор не узнали, а тут узнают, — заявляю, — Их проучить надо. Чтобы знали, на кого прут они.       — Завязывай с этим, — вновь кашляет, — Мы первые попёрли на них. Теперь по заслугам получаем.       Он прав. Нужно было мне сразу осадить тебя, дружище, чтобы не лез к ним. Дурак я, что ещё тогда не остановил тебя.       — Не хочешь сам, сделаю это за тебя, — поднимаюсь с кортов, глаза Вахита поднимаются на меня, — Получат по шее, да так, что мать родная не узнает.       Если Вахит получил свое, значит я следующий. Надо пресечь сразу, чтобы эти сорняки корней не пустили.       — Успокойся, — чуть тише молвит Зима, — Что ты сам сделаешь? Нужно на дно залечь.       — Нихрена подобного, — чуть громче говорю, — Я пойду. Пойду и морды им разукрашу.       — Поведай, кому ты там морды разукрасишь.       Пришел. Он пришел. Не вовремя. Вот черт. Поворачиваю голову. Адидас стоит в проходе, подносит ладонь ко рту и затягивается сигаретой, что держит между пальцев. Взгляд у него спокойный. Но это ненадолго. Слышу, как Зима тяжело дышит и хрипит.       — Посмотри, — отхожу на шажок назад. Вова устремляет взгляд на пыхтящего Вахита, — Привет от «Разъезда».       — Вот как, — Вова спокоен, что чуждо мне, — Не удивительно.       Он усмехается, чуть проходя к нам. Поворачиваюсь к Зиме. Он тоже не понимает. Не понимает, к чему это было сказано. Возвращаю глаза на Адидаса. Он по-прежнему усмехается, оглядывая наши растерянные лица.       — Ну так, вы же отдубасили того чушпана, которого мы отшили, — поясняет Адидас. Он знал? Знал и молчал? — Хоть я вам, гаденышам, говорил не лезть на рожон.       Приближается к нам. Но он не орет на нас, не бьет мне морду, не поясняет за наш поступок. Не хочет или причины есть на это? Мы с Зимой, все так же смотрим на него с непониманием.       — А вы думали, я не узнаю? — поворачивается ко мне, — Ты следующий.       Следующий. Будто бы сам не знаю, что и мне придется не сладко. Вова скидывает куртку, проходит мимо меня и Вахита. Следует в каморку. Опускаю глаза в пол. Он знал. Все это время знал. Но молчал. Почему? Только вот, знает ли Кощей. Адидас возвращается, проходит к Зиме и кладет руку на плечо.       — Домой давай, — начинает говорить, — Умойся, проспись.       Пока Зима еле реагирует на него, Вова поднимает его за плечо. Зима морщится, убирая со своего плеча ладонь Адидаса. Забирает куртку со скамьи. Плетется до выхода, пока я резвыми движениями иду за своей курткой и так же резво накидываю ее на плечи. Вова тормозит меня, влепив подзатыльник.       — Я предупреждал вас, — молвит «Старший», — А вы, дебилы, головой не думаете. До дома доведешь его. Чтобы без происшествий.       Последний вопрос, который меня волнует сейчас.       — Почему молчал?       Вова только хлопает меня по плечу. Взгляд у него спокойный. Но даже так, он выглядит грозно.       — Не думай, что прикрывал вас, — выдает мне, — Он за Риту пошел к ним. А ты, хороший мой, даже остановить этого придурка не смог.       Знал бы ты, Вован, сколько раз пытался.       — Вали уже, — разворачивается и уходит.       Ничего мне не остается, кроме как побежать за Зимой, что уже вышел из качалки.

***

От лица Риты

      — Рита, иди сюда. К тебе пришли.       Слышится мне с коридора. Вадим зовет. Сижу в своей комнате, на кровати, с книгой в руке. Весь день просидела. Время перевалилось за три часа дня. Ждала Вахита весь день. Не знала, чем занять себя, что день шел быстрее и скорее настала встреча с зимним мальчиком. Читала книгу, играла на скрипке, делала домашнее задание. И вот, наконец-то пришел. Я знаю, это Зима. Пришел за мной, чтобы украсть из дому и провести вместе этот день. Быстро вскакиваю с постели, оставив на ней раскрытую книгу. Ближусь к двери и открываю ее. Выхожу в коридор, но стоило переступить порог комнаты, улыбка спала с моего лица.       — Здравствуй, красавица, — криво улыбается Вахит. Его лицо. Оно все избито. Что случилось, мой милый?       — Рита, одевайся быстрее, — говорит Вадим, легка улыбаясь, — Не заставляй его ждать.       Киваю, проходя к коридору. Мигом натягиваю сапоги на ноги, застегиваю их. Тут же идет шуба, которую надеваю поверх кофточки. Шарфик, что уже закрутился на шее, заправляю внутрь верхней одежды. Расправляю волосы, провожу по ним ладонями и вылетаю из квартиры. Закрываю дверь и приближаюсь к парню, что по-доброму смотрит на меня.       — Что с тобой? — взволнованно спрашиваю, — Что случилось?       Снова драка? Или его избили? Но Вахит, будто бы и не слышит моих вопросов. Берет мои ладони в свои, приподнимая к лицу и целует их.       — Нет повода для того, чтобы ты переживала, — тихо произносит, поднимая на меня глаза.       Нельзя так, Вахит. Нельзя.       — Скажи, что случилось? — вынимаю свои ладони и прикладываю к его щекам. На одной из них порез, он внушительных размеров. Будто бы тот, кто это сделал, специально ножом провел по лицу Зимы.       — Принцесса, прогуляться не хочешь? — снова игнорирует вопросы, что я задаю ему, — Погода чудесная. Пойдем-пойдем.       — Не говоришь, — тихо отвечаю, пока он мягко берет за руку и ведет к лестнице, — И ведь не скажешь.       Лишь мотает головой. Разве я не имею право знать? Разве не могу переживать? Переживать за близкого. Переживать за тебя, зимний мальчик. Вахит, расскажи. Расскажи мне, что же случилось. И я обещаю тебе, мы найдем решение. Не ты. Мы.       — Пожалуйста, скажи, — замедляюсь и останавливаюсь на последней ступеньке снизу, пока Вахит до конца спустился. Наши головы на одном уровне. По-прежнему держу его за руку, смотрю в глаза, — Я помогу.       Я хочу помочь тебе, Вахит. Не отталкивай меня, когда я хочу помочь. Зима лишь тихо усмехается, тянет руку и кладет мне на локоть.       — Нет, красавица, — говорит мне, — Это пацанские дела. Таким хрупким принцессам, лучше не влезать.       Приближается ко мне и целует. Можешь не говорить мне. Можешь таить эту правду от меня. Но я узнаю. Все равно узнаю.

***

      Время с ним пролетает незаметно. Уже стемнело. Мы гуляли вдоль казанских улиц, проспектов, людей. И среди всей этой толпы, я желала смотреть на одного человека. Человека, что подарил мне тепло в самые холодные времена. Даровал свои теплые чувства, когда в душе моей была льдинка. Растопил ее и показал, как можно любить эту жизнь. Он заставил полюбить эту жизнь. И сейчас, он нежит меня в своих объятиях. Таких родных. Таких близких. Мы идем по дворам, что освещаются фонарями, и громко смеемся. На улице пусто. Ни души. И только наш смех разносится вокруг. Вахит что-то рассказывает из жизни «Универсама», а я не могу не сдержать улыбки. Так он рассказывает про это. Будто бы про семью. Про самых родных, кто у него есть. Мы почти дошли до моего дома. День пролетел быстро и весело. И завтра, мы тоже пройдемся по холодным улочкам Казани, наслаждаясь друг другом.       Впереди двор. Затем двор. И подъезд. Доходим до него и останавливаемся. Поворачиваюсь к Вахиту, что улыбается мне.       — Вадим меня ждет, — говорю это и делаю маленький шаг назад, — Надо идти.       — Надо, — кивает мне Зима, — До завтра, принцесса.       Отступаю и поднимаюсь по ступенькам. Почти подхожу к двери, берусь за ручку. Но слышу, внезапно резкий голос Зимы.       — Погоди, — громко говорит мне. Поворачиваюсь назад и вижу, как он вбегает по ступеням.       — Что такое? — спрашиваю. Вахит выдыхает, быстрыми движениями обнимает меня и целует. Целует так, будто бы в последний раз. Будто бы и не увидимся вовсе. Отстраняется. Все произошло так быстро, что я не успела что-либо понять.       — Ничего, — на последнем дыхании говорит, — Иди, принцесса.       С непониманием оглядываюсь по сторонам. Киваю ему, высвобождаюсь из его хватки и ближусь к двери. Захожу в теплый подъезд и поднимаюсь по ступеням. И что это было? Нужно завтра спросить.