Часть 26.

От лица Кощея

      Слышу ее крики. Крики, что доносятся из ее комнаты. Ее плач, вой. Он отзывается в моей голове с болью. Прикладываю ладони к голове, опираюсь локтями на колени. Напротив сидит Адидас, что разминает кулаки и смотрит в пол. Позвал его в свой дом, дабы поговорить. Поговорить без лишних ушей, только он и я. Это тяжело. Рита ушла к себе в комнату. Не смотря на присутствие Адидаса, я не стеснялся умолять сестру открыть мне. Но она заперлась у себя. Заперлась и сейчас рыдает навзрыд. Тяжело.       — Зря Турбо оставили, — раздается голос Вовы, не похожий на его привычный баритон, — Сейчас наделает чего-то. Ещё хуже.       — Хрен с этим Турбо, — тяжко выдыхаю, — С «Разъездом» разобраться надо.       Повисло молчание. Оба думаем, как будет выбираться из этой ямы. И только плач сестры из соседней комнаты, приглушенный и болезненный, доносится до нас. Мы оба видели это. Видели Зиму, мёртвого и синего от холодильника морга. Его лицо. Избитое, с множеством ран и царапин. Пришлось постараться, чтобы патологоанатом сказал причину смерти. Мы посторонние, по его словам, информация не распространяется на нас. Но рычаги давления есть. И мы узнали. Три ножевых в печень. Его нельзя было спасти, даже если бы привезли в больницу сразу. А он провалялся в снегу и на морозе до полудня. Провалялся около своего дома. Пусть он был назойливым, не нравился мне и сильно раздражал. Он не заслужил такого. Не заслужил.       — Тебе с Ритой остаться надо, — вдруг выдаёт Вова, — Я сам пойду к этим тварям.       — Куда ты пойдешь? Куда? — нервы на пределе, еще и ты, Вова, со своими тупыми предложениями, — Чтобы и тебя пришили? Они тебя ни в хрен не ставят.       В этом и проблема. Теперь понимаешь, Адидас, почему я просил тебя исправляться? Нет, не понимаешь. Если докатилось до этого, значит не понимаешь.       — Риту оставлять нельзя, — тихо говорит, — Сделает чего ненароком.       — Не сделает, — выдыхаю, в легких не хватает кислорода, — Ты с ней останешься.       Замечаю, что поднимает на меня глаза.       — Завтра останешься с ней, — убираю руки с головы и откидываюсь на спинку кресла, — Останешься. Я пойду на разговор с «Разъездом».       — Так нельзя, — говорит мне. Вова, как же ты на мозги капаешь, до невозможности раздражаешь, — С тобой пойду.       Задрал. Уже задрал меня. Голова раскалывается. Не могу ни о чем думать.       — Завтра решим, — выпрямляюсь, — За Турбо пригляди. Ты прав, он натворит чего. Потом все вместе огребем.       Кивает мне.       — Зачем, только, полез к ним? — задаю вопрос сам себе, но Вова снова смотрит на меня, — Знал ведь, что в могилу слечь может.       — За Риту мстил, — говорит мне то, что итак слышал, — Сам себя и свёл в гроб.       — Так, ладно, — поднимаюсь с кресла, — Домой иди. Мне сестру нужно успокоить.       Вновь кивает. Давай, Вова, вали поскорее. Поговорили и хватит. Встает и провожу его в коридор. Стою у стены, пока он обувается. Комната Риты напротив прихожей. И п-прежнему, слышу её крики и всхлипы. Трудно это слышать. Слышать, как ребёнок рыдает и возможно, даже не найдёт капли успокоения. Вова надевает куртку, жмет руку мне на прощание. И покидает мою квартиру. Закрываю за ним дверь. Рита. Сестренка.       Дохожу до ее комнаты, толкаю дверь. Не поддаётся. Заперлась и не открывает. Не откроет. Пытаюсь пробиться в комнату Риты. Я слышу её плач. Значит жива. Значит ничего не сделала с собой.       — Рита, открой, — выкрикиваю, — Открой или я выбью дверь.       Только всхлипы, рыданья, вой. Плечом бьюсь об дверь, пытаясь попасть в комнату сестры. Получается с трудом. Основание руки начинает болеть, но я не останавливаюсь. Рита, открой. Открой и дай мне успокоить тебя. Дай унять твои терзания души. Бьюсь об дерево, что мешает мне увидеть сестру. Она подперла ручку двери, это понятно. Стулом подперла. Но и я не из слабых. Стоило отойти на пару шагов, с расстояния влететь в дверь и она распахнулась. Окно открыто настежь, холодно до дрожи. Рита сидит в углу комнаты, рядом с подоконником. Вся сжалась, закрыла лицо руками. Быстрыми шагами движусь к окну, с хлопом закрываю его и обращают свое внимание на сестру.       — Рита, поднимайся, — хочу взять её за локоть, но она лишь отдергивает руку, — Сестренка, вставай.       — Не трогай меня! — кричит, только сильнее прижимаясь к стене, — Не прикасайся ко мне!       — Тебе нужно прилечь, — мне ничего не остается, как потянуть ее силой, — Ну-же, вставай.       Она поднимается на ноги, но отталкивает меня.       — Это из-за вас! — утирает слезы рывком и выкрикивает, — Из-за тебя. Вы все виноваты в его смерти!       Хочу подойти к ней, ухватить за руку и обнять, чтобы успокоилась. Но она не позволяет мне, лишь отходит к стене.       — Не подходи! — говорит мне с такой злостью и обидой, какой раньше не слышал, — Я не хочу видеть тебя. Никого из вас. Уходи!       Нет. Не уйду. Не оставлю тебя наедине со своими бесами внутри.       — Рита, тебе нужно успокоиться, — говорю ей спокойно, чтобы она слушала мой голос и приходила в себя, — Успокоиться, отдохнуть. Ложись.       Но она, только улыбается. Улыбается кривой, нездоровой улыбкой. А слезы из ее глаз, так и продолжают течь рекой.       — Успокоиться, отдохнуть? — повторяет мои слова, сжимая и разжимая кулаки, — Мне не нужен сон, отдых. Мне нужен он! Мне нужен Вахит!       Усмешка спадает с её лица, на смену ей приходит новый плач, болезненный. Сложно видеть своего ребенка в таком состоянии. Хотел, чтобы она не плакала. Хотел, чтобы жила нормально. Но жизнь, штука сложная. Я не справился. Не смог дать ей ту жизнь, которую она заслуживает.       — Вы его убили! Вся ваша никчемная группировка виновата в этом! — не унималась Рита, яростно смахивая слезы с щёк, — Сколько раз было, что ты собственноручно калечил его? Ну сколько?!       Она должна выговориться. Пусть говорит. И я буду это слушать.       — Вы противны мне, — начинает задыхаться, ей не хватает воздуха в горле, но продолжает говорить, — Всех вас ненавижу! Каждого из вас, ненавижу!       Прости меня, сестренка. Прости.       — Или ты соврал мне? — неожиданно говорит, — Ведь ты так яростно избивал его, отдалял нас друг от друга. Ну-же, говори!       Не соврал. Не стал бы врать тебе, родная, на такие темы.       — Не соврал, — тихо говорю, глядя на сестру, — Что говоришь такое?       Она шмыгает, закрывая лицо руками. Вплотную подходит к стене и сползает на пол, вздрагивая и всхлипывая. Знал бы, что так все будет, сразу угомонил бы Вахита. Спуску не дал бы.       — Рита, сестренка, — начинаю говорить громче, приближаюсь к ней и сажусь на корты, — Послушай меня, пожалуйста.       Она мотает головой, с губ срывается больной плач.       — Ничего не хочу слышать, — глухо отвечает, — Ничего. Уходи.       — Пожалуйста, — все, что успеваю сказать. Убирает руки с лица, смотрит ненавистно.       — Я сказала, уходи! — кричит мне в лицо, двигаясь в угол, — Уходи. Вон! Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать!       Прижимает колени к груди, закрываясь от меня. Ей нужно время. Время, чтобы успокоиться. И я дам это время. Смиренно поднимаюсь и движусь к двери. Выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь. Стоило мне пройти пару шагов, оттуда до меня доносится крик. Громкий, душащий мои душу. Он разрывает меня изнутри. Прохожу в гостиную. На столе лежит пачка с сигаретами. Мне тоже нужно успокоение. Хватаю её, рядом беру спички и иду к себе. Закрываюсь изнутри, дохожу до стола и сажусь за него. Быстрыми движениями поджигаю сигару, а ладони трясутся. Вздрагивают, стоит мне только сделать легкое движение кистью руки. Больно. Ей нужно это прожевать и проглотить. Ей нужно смириться. На это нужно время. Но она придёт в себя. Я помогу ей. Буду рядом. Чтобы ни случилось, я рядом.

***

От лица Турбо

      Не хочу идти к себе домой. Стемнело, но мне плевать. Иду в качалку. В зубах зажата сигарета, а под глазами еле заметная влага. Иду по тёмным переулкам, поглядывая на мальчишек и девчонок, что смотрят на меня. Ублюдки. Твари. Мрази. Проклинаю вас. Всех вас. И себя. Я не тормозил его до конца, не смог остановить. И что сейчас? Он мёртв. Лежит в морге, на холодном столе, безжизненный. Я видел его лицо. Избитое, синее от холода морга. А ведь совсем недавно, он сидел на скамье предо мной и усмехался после того, как попал под руку «Разъезда». Вёл его домой, а он по пути смеялся. Но теперь, он не засмеется. Он не откроет глаз, ничего не скажет своим голосом. Не даст мне подзатыльник, не будет со мной на спор отжиматься или подтягиваться.       — Блядоты! — громко восклицаю, убираю сигарету с губ и швыряю в снег, — Чтоб вы сдохли, твари!       Иду дальше. Подавляю эмоции внутри себя, что так и хотят вылезти наружу. В надежде, что никого в качалке не будет, бреду по ледяным дорогам. Прохожу мимо домов. Вот переулок, где мы вместе стояли и ловили детей, отжимая у них мелочь. Где мы вместе курили, смеясь с прохожих. Весь этот город напоминает о нем. Напоминает о том, что больше он не пройдёт здесь. Не ступит его нога, на эти земли. Не увидит его усмешки радостной и не услышит заливистый смех.       Вот и качалка виднеется. Увижу кого-то там, вышвырну на улицу. Не желаю видеть кого-либо. Не желаю говорить с кем-либо. Всех презираю. Всех ненавижу. Прохожу по тёмной улице, приближаюсь к подвальному помещению. Открываю дверь и прохожу на лестницу, со всей силы хлопнув дверью. Спускаюсь. Никого не слышно. Дохожу до конца, прохожу в безлюдное помещение. Скидываю куртку, кидаю на скамейку и прохожусь из стороны в сторону. Делаю шаги, расхаживая по комнате. Кладу ладони на волосы, слегка сжимаю. Останавливаюсь, рывком сажусь на корты и сжимаюсь телом.       — Почему он? — шепотом говорю, — Почему его?       Позади раздается шорох и скрип двери.       — Потому что, вы два дебила.       Адидас. Он здесь? Медленно поднимаюсь, опускаю руки и поворачиваюсь к нему.       — Хоть-бы предупредил, что ты здесь, — говорю, пока он опирается на стенку, — Че домой не идёшь?       — Не идется, — кивает в сторону, — Заходи.       Уходит в каморку. Ну что-ж, сейчас начнет выпытывать из меня все, что знаю. Следую за ним. Вова сидит на диване, на столе в пепельница сигарета, что догорает, и рядом бутылка с пивом. Редко Адидас. Не так часто, как Кощей.       — Садись, — спокойно говорит. Приземляюсь в кресло напротив, — Как узнал, что его убили?       Ожидаемый вопрос. Несколько часов назад узнал, что он убит. Но все, как в тумане. Даже не помнится мне, как добежал до качалки и повел за собой «Старших».       — Вы же послали меня за ним, — начинаю говорить, а в голове по-прежнему вижу эту картину, — Я пришёл к нему домой. А там мамка его в дрова.       — Она пить не перестала? — спрашивает. Вова и некоторые знали, что происходит в семье у Зимы, хоть и не подавали виду. Я тоже знал.       — Не перестала, — твоя вина, Ленка, тоже здесь есть. Так мать его зовут, мерзкая баба, — Пришел к ней, дверь открыта. Захожу, а она ревёт пьяная.       Адидас слушает внимательно, не перебивает. Наверное, чтобы потом Кощею дать эту информацию.       — Спрашиваю, че случилось, где Зима. А она два слова связать не может, настолько бухая была, — продолжаю, — А потом в её мычании разобрал. Разобрал слово «морг». И помчался туда.       Кивает мне «Старший», ожидая продолжения.       — Добежал туда. Меня прогнать хотели, с начала. Но я добился своего, — говорю, как на последнем дыхании, — Завели меня туда, в комнату эту проклятую. На столе тело лежит, простыней белой накрыто.       — Зима, — перебивает меня. Киваю, из последних сил сдерживая слезы.       — Он, — подтверждаю, — Он там лежит, холодный весь, не живой вовсе. Я остолбенел, смотрю и шагу сделать не могу. А потом, сюда побежал.       — Знаю, — говорит Адидас, — Остальное знаем.       Снова киваю. Чертов «Разъезд». Всех вас ненавижу, суки. Сучары мерзкие.       — Я вас предупреждал, — выдаёт Вова, — Предупреждал, что так будет. Будь готов, что и твоей расправы захотят.       — Перебьются, — скалюсь, сжимая кулаки, — Они за Вахита должны ответить. Мы пацана того побили, а Зиму они загасили. Не по-пацански это.       — Замолкни, — шикает на меня Вова, — Первые пошли на них. Они вам ответили той же монетой.       — Не первые, — чуть тише говорю, — Они сами развязали это. Когда Риту увезли с собой, первые на нас бросились.       Адидас замолкает, ненадолго замерев. Если мы, пацаны, сейчас говорить нормально не можем по этому поводу, что творится с Ритой? Как она? Но Вова снова двигает руками, беря сигарету из пепельницы.       — Дела минувших дней, — говорит мне, — Нужно дальше думать, как быть. Как прекращать эту бойню кровавую.       — Надо проучить гадов, — уже громче отвечаю, — Проучить, чтобы знали, на кого лезут.       — Головой соображаешь, что ты говоришь? — спрашивает Адидас, — Угомон поймай и сиди, не высовывайся. Смотри, как бы тебя не проучили.       Я дышу, ноги-руки на месте, голова тоже. Расправу они получат. Я тебе гарантирую это, Вова.       — Они нашего пацана угробили, — выдаю ему, пока Адидас пялится в стену, — А мы, получается, замять хотим это?       — Хотим. И замнем, — говорит, поворачивается и смотрит сурово, — Ты думаешь, войной проблему решишь? Не тут-то было.       Опускаю глаза в пол, кулаки сжимаю. Решу. Я решу.       — Ты полезешь к ним, и только подольешь масла в огонь, — поясняет мне Адидас, — Хана нам придет, всем нам.       — Ты не прав, Адидас, — тихо говорю, — Лезть на рожон, их никто не заставлял. И они должны отвечать за то, что сделали.       — Кощею это скажешь, — усмехается, — Я прав. Как никогда, прав.       Мотаю головой. Нет, не прав. Не прав. И хрен докажешь мне обратное.       — Все, кто первый развязал эту хрень, уже в земле валяются, — говорит мне, — Глаза подними. На меня смотри.       Немного погодя, поднимаю голову и бросаю на него взор.       — С тобой «Старший» говорит. Будь добр, в глаза смотри, — жестко говорит, — Ты убил одного. Вы с Маратом убили. И те, кто Риту выкрал. Черви выедают им глаза, они гниют в земле. Что тебе еще нужно?       — Они гниют, верно, — отвечаю, — Но не те, кто Зиму искалечил и зарезал.       Адидас откидывается на спинку дивана, выдыхает.       — Слово дай, что не полезешь к ним, — глядит на меня с усталостью, — Что не станешь вылавливать их. И не будешь забивать их, как скотину.       Это ничего не решит. Уже, ничего не решит. Он говорит это так, будто сможет повлиять на меня. Но увы, больше не имеете надо мной власти. Я пойду против толпы. Меня убьют, забьют, застрелят. Но я плевал, плевал на ваши слова. Эти скоты много себе позволили. И позволили убить моего друга. Я не оставлю это так.       — Слово даю.

***

От лица Кощея

      — Ты не идёшь, — строго говорю, смотря на щегла, — Чего вылупился?       Турбо глядит на меня с непониманием, даже удивлением. И злостью. Следующий день не встретил меня с теплотой. Тучи на небе говорили сами за себя, что день предстоит мрачный. И действительно. Стоило зайти в качалку, пацаны поздоровались со мной. Но вид у всех подавленный, печальный. Я не показывал, что чувствую ко всему этому. Им и знать не надо. Под гнетом своим мыслей, мне пришлось покинуть свой дом и оставить Риту одну. Адидас идет со мной, его не отговорить. А оставлять с сестрой пацанов, мне тоже не хочется. Не уследят за ней, еще и с ними придется разбираться. Когда я уходил, в двенадцать часов дня, она спала. Ночью плакала, покоя себе не давала, места не находила. И оставлять одну ее, не хотел. Не хотел, но пришлось.       — Это почему? — спрашивает. Будто сам не знаешь.       — Ты вспылить можешь, — отвечаю, поднимаясь с дивана, — Или же, кинешься на них. А нам потом разбираться. Тут сидеть будешь.       — Они убили его, — стиснув зубы, говорит, — Убили моего друга. Не имею право посмотреть им в глаза? В глаза этой гниды, кто его пришил.       — Не имеешь, — отвечаю спокойно, хотя на душе кошки скребут, — Тоже в могилу лечь хочешь?       — Не слягу, — упирается малец, явно не понимая, на что хочет пойти, — Это наш пацан. Они должны ответить за это.       — Но не перед тобой, это точно, — с тем же спокойствием отвечаю, — Я все сказал. Остаешься тут.       Беру пальто в руки, что лежало рядом. Нужно идти. Идти туда, разбираться с «Разъездом». По поводу всего того, что сейчас творится. Вова встает следом за мной. Но Турбо не унимается.       — Все равно с вами пойду, — яро заявляет мне, подскакивая со своего места, с кресла, — Пойду.       — Нет, — продолжаю держать себя в руках. Итак череп болит, еще и этот упертый баран, — Не пойдешь.       — Пойду, — говорит.       Щенок, ты обнаглел совсем? Не понимаешь, с кем говор ведешь? С усмешкой смотрю на него.       — Ну попробуй, — отвечаю, делаю ему шаг навстречу, заставляя Валеру пятиться, — Куда ты там пойдешь? А?       — К этим тварям пойду, — твердо говорит, — Пойду и мало им не покажется.       — Ты пререкаться со мной будешь? — до сих пор не понимаю, как он смеет говорить со мной об этом. Еще, и с таким тоном.       — Буду, — охренел. Ты в край охренел, щегол, — Пока они не получат свое, до последнего буду.       Еще раз ухмыляюсь. Протягиваю к нему руку, хлопаю по плечу. И следом, бью по затылку. Сильно бью. Чтобы не повадно было.       — Еще раз вмазать тебе? — спрашиваю с той же улыбкой. Адидас не вмешивается. И правильно делает.       — Бей, сколько угодно, — смело говорит Турбо, — Пойду с вами.       — Вот как, — разминаю плечи, что слегка затекли, — Отвечаешь за свой кривой базар?       Немного погодя, говорит.       — Отвечаю.       Усмехаюсь, беру его за шею, сжимаю кожу с частью воротника кофты.       — Ну, отвечай, — открываю дверь и выталкиваю его наружу качалки.       Валера падает на пол, чуть отползая. Мне ничего не стоит, чтобы здесь прибить тебя, малолетка тупорылая. Еще огрызаться будешь? Нет-уж, извольте. Не позволю, чтобы щегол меня жизни учил.       — Что-же ты не отвечаешь? — громко спрашиваю, — Отвечай!       Быстро подхожу к нему. Пацаны смотрят на нас. Смотрите и мотайте на уз, что будет, если вы ослушаетесь. Хватаю мальца за кофту, поднимаю на ноги рывком. Он стоит на ногах. Отталкиваю от себя, размахиваюсь и бью в щеку. Еще раз, теперь прилетает в нос. Отходит от меня, но не тут-то было. Подхожу еще ближе, бью третий раз, уже в глаз.       — Еще добавить? — кричу, спрашивая у него.       — Кощей, хорош, — пытается успокоить Вова, — Идти надо.       — Пасть! — поворачиваюсь, рявкаю на него и Вова затыкается, — Заткнись и молчи. Сам не можешь, раз, значит стой в стороне.       Перевожу взор на Валеру, что уже отошел от меня. Боишься, гадина. Молодец, бойся.       — Я тебя спрашиваю, еще добавить? — мотает головой, держится ладонью за челюсть, — Нет? А я добавлю. Добавлю, чтобы неповадно было!       Оказываюсь напротив него. Хватаю за шею, сгибаю пополам и бью коленом в живот. Турбо скрючивается, оседает на пол. Отпускаю его ворот кофты, разминаю кулак.       — Еще раз будешь огрызаться, пришью, — говорю ему, — Понял меня?!       Интенсивно кивает головой, прикрывая рот рукой и сдерживая хрипы.       — То-то же, — поворачиваюсь к пацанам, что не решаются подойти и помочь другу, — Следить за ним. Убежит, пеняйте на себя.       Мальчишки закивали мне, испуганно таращась. И так будет с каждым из вас, запомните. Не позволю разговаривать со мной подобным образом. Не позволю. Сплевываю рядом, с презрением гляжу на щегла.       — Пошли, — говорю Вове, — Чего стоять нам, как истуканам?       Вместе с ним, с Вовой, движемся к выходу. Позади слышу возню. Оживились, школота беспризорная. Выходим на улицу. Адидас помалкивает. Испугался, что-ли?       — Вмазал бы один раз, — вдруг, совсем неожиданно говорит мне Адидас, — Чего бить его так?       Смешной ты, Суворов.       — Чтобы знал, с кем огрызается, — отвечаю, беря в руки сигарету, — И чтобы уважение проявлял к «Старшим». Совсем обнаглели сопляки, раз так разговаривать позволяют.       Вова ничего не говорит мне. Боковым зрением вижу, как пялиться на меня.       — Пошли уже. Че встал-то? — поворачиваюсь к нему, — Решать проблемы надо. Пошли давай.

***

От лица Риты

      Не верю. Это шутка. Все это ложь.       Стою около окна, обняв себя за плечи. Полдень. Проснулась час назад. Голова раскалывается, в глазах рябит. События вчерашнего вечера отразились в голове и пред глазами, стоило пробудиться. Неконтролируемые мокрые дорожки продолжают бежать по щекам, и нет этому ни конца, ни края. Как же так? Это невозможно. Я не верю в это. Или, не хочу в это верить. Не хочу верить в то, что его нет. В то, что он мертв. Лишь одна дума в голове про то, что он больше не дышит, заставляет мое сердце сжаться и кровью обливаться. Не могу поверить в это. Вытираю влажные щеки, закрываю лицо руками. Прохожу немного, сажусь на стул. Склоняюсь, вздрагиваю. Невыносимо. Не хочу верить в это.       — Вахит, — тихо всхлипываю, — Ты же обещал.       Убираю ладони, опираюсь ими на стол. Внутри зарождается злость, обида, боль. Вскакиваю, оглядываюсь по сторонам. Хватаю стул за спинку и кидаю в сторону. Он падает с глухим ударом.       — Ты же обещал! — кричу, что есть сил, — Обещал, что не бросишь!       Падаю на колени, взвываю и кричу. Душу рвет на части, голова моя не трезво думает. Неужели конец?       — Почему оставил меня? — тихонько говорю, а самой хочется кричать, рвать и метать, — Почему?!       Больно. Мне больно. Что-то внутри меня сломалось. Надломилось с такой силой, что ни с чем не сравнить. Мой зимний мальчик. Почему ты?       — Ненавижу, — медленно поднимаюсь с колен. На столе лежат книги, тетради, ручки. Поворачиваюсь и, лишь одним взмахом, вещи оказываются на полу. Разбросанные и создающие бардак, — Всех вас! Не-на-ви-жу!       По слогам произношу слово, срываясь на вой и ор. Я не хочу в это верить. Ни во что не поверю. Я хочу убедиться сама. Своими глазами увидеть. Правда или злой замысел? Сил совсем нет, на ногах еле держусь. Но я должна убедиться. Убедиться в правдивости слов брата. Буду падать по пути, волочить ноги, но дойду. Дойду и смогу убедиться сама.       В чем была, в том и пошла. На мне платьишко с кофтой. На ватных ногах выхожу в коридор. Тихо. Лишь мой плач и шмыганье говорят о том, что жизнь здесь есть. Прохожу к вешалке с одеждой, не включая свет в коридоре. Где морг, мне неизвестно. Узнаю по пути туда. Хватаю шубу, быстро надеваю на плечи. Сапоги обуваю на ноги. Еле как застегиваю, ведь руки дрожат. В чем есть, без платка головного или шарфа, выбегаю в подъезд. Захлопнув дверь, на ходу застегиваю шубу и утираю слезы, что бегут по скулам. Держусь за периллы и спускаюсь вниз, навстречу болезненной правде. Я знаю одно. Не переживу, если узнаю, что правда это. На негнущихся ногах доходу до двери подъездной, толкаю ее и выскакиваю наружу. В лицо бьет ветер, холодный. Моментально обветривает заплаканное лицо, но полностью игнорирую пощипывание на щеках. Шмыгаю носом, иду по лестнице вниз. Вот здесь, у подъезда, он каждое утро ждал меня. Закусываю губу до боли, чтобы не закричать. И иду. Иду быстрым шагом. Не не знаю, куда я иду. Впереди виднеются люди. Незнакомая женщина.       — Постойте, — выкрикиваю ей. Оборачивается и удивленно смотрит, — Стойте.       Чуть ли не падая на лед, подбегаю к ней.       — Девочка, что-то случилось? — спрашивает, — Может, помочь тебе? Почему ты плачешь?       Какая разница, почему я плачу. От жестокости жизни плачу.       — Да, мне нужна ваша помощь, — яро киваю ей, — Где морг?       Ее глаза расширяются. Медлит и не говорит, явно переваривая то, что у нее спросили.       — Давай лучше, я тебя отведу к родителям, — говорит мне. Ты слышишь, что я у тебя спрашиваю? — Где ты живешь?       — Пожалуйста, — всхлипываю, — Скажите, где морг. Прошу вас.       Она глядит на меня с непониманием, даже сожалением. Оно мне не вперлось никуда. Просто объясни, куда идти.       — Ну хорошо, — с недоверием говорит и начинает объяснять.       После нескольких минут объяснений, киваю ей и вытираю лицо, что обмерзло от ветра.       — Спасибо вам, — благодарю ее, — Извините.       Прохожу мимо нее и ускоряюсь. Шаг, быстрые движения, бег. Бегу со двора, чтобы поскорее усомниться в том, что мне вчера сказали. Мчусь по снегу и льду, чтобы убедиться, что все это шутка. Это шутка. Правда ведь, обычный замысел моего брата? Не могу говорить точно. Я сомневаюсь в реальности происходящего. Выбегаю со двора и несусь по улицам Казани. Этот проклятый город. Не даешь мне успокоения. Не даешь кислорода легких. Продолжает меня убивать. Убивать изнутри. Хоть прошлое, хоть настоящее. Нет мне спокойствия, нет мне шанса на жизнь. Спокойную жизнь. И не будет.       Морг совсем близко. Женщина объяснила, и я бегу туда, куда не знаю. Не представляю, с чем увижусь и столкнусь. Справлюсь-ли после всего того, что придется увидеться? Не знаю. Ничего не знаю. Не представляю. Не могу представить. Бегу. Бегу средь толп людей, что выкрикивают мне вслед или окидывают недовольными взорами. Плевать. Одна цель: Бежать. Дыхания не хватает, в глазах начинает темнеть. Я дойду. Добегу. Во чтобы то ни стало. Добегу.       Вот и оно. Здание морга. Замедляюсь и ошарашенно смотрю, когда оно появилось в поле моего зрения. Почти останавливаюсь. Еще немного, и мне придется увидеть. Увидеть его. Вытираю слезы, сжимаю кулаки и решительно иду туда. Что увижу, и как буду реагировать, не знаю. Но я должна увидеть. Своими глазами увидеть. Дохожу до входа, медленно поднимаюсь по лестнице. Становлюсь около дверей железных, не решаясь зайти. Так и веет смертью отсюда. Выдыхаю, стиснув зубы и берусь за ручку, оттягивая дверную ручку. Захожу туда. Холод, угнетение, смерть. Невольно вздрагиваю от этих ощущений. И вздрагиваю, когда ко мне обращаются.       — Девочка, ты что тут делаешь? — раздается басистый голос за спиной, — Тебе сюда нельзя.       Поворачиваюсь. Патологоанатом? Или обычный дежурный? Делаю маленький шажок вперед.       — Извините, — начинаю говорить, но голос вздрагивает, — Вчера сюда доставили мальчика. Можно увидеть его тело?       Стараюсь не запинаться, связывать слова между собой, но получается плохо. Он глядит удивленно, затем мотает головой.       — Запрещено, — отвечает мне, — Иди домой, девочка.       Не могу уйти. Не уйду.       — Пожалуйста, — слезно прошу, — Пожалуйста, я вас умоляю.       — Иди домой, — еще раз повторяет, но намного жестче, — Тебе нельзя здесь быть.       Разворачивается и хочет уходить. Не позволю.       — Если вы не отведете меня к его телу, — говорю это, будто бы в бреду, — Вы будете лежать рядом с ним.       Что я такое говорю? Сама не понимаю. Но другого выхода нет. Врач разворачивается ко мне.       — Что ты сказала, соплячка? — строго спрашивает, — Угрожать мне вздумала?       Вздумала. Вы правы. Потому что не могу по-другому.       — Да, — твердо отвечаю, пусть сердце мое колотится так, будто сейчас выпрыгнет из грудной клетки, — Брат мой, «Старший» ОПГ. Скажу ему и вам крышка. Костей не соберете, доктор.       Не хочу говорить подобное. Но он вынудил меня. С недоверием оглядывает меня с ног до головы.       — ОПГ, говоришь? — усмехается, — И какое название у этого ОПГ?       — «Универсам», — он чуть удивляется, — Вы не ослышались, доктор. Те самые, что парню палец отрезали на дискотеке.       Слегка кашляет, смотрит с презрением.       — Имя убитого.       Неужели. Он держит в руках папку. Подхожу ближе.       — Зима, — смотрит в недоумении. Мысли мои спутались, соображать становится труднее и труднее, — То есть, Вахит. Вахит Зималетдинов.       Врач выдыхает, покачивая головой. Открывает папку с документами, листает страницы. Останавливается на одной из них.       — Есть такой.       Нет. Нет, пожалуйста. Только не это. С губ срывается писк, который подавляю ладонью. Из глаз полились слезы. Дышать трудно.       — Идем, — врач кивает в сторону коридора. Устремляется, я за ним.       Не соврал. Брат не соврал. Иду за врачом, а сама начинаю кашлять от слез, что душат меня с большей силой. Еще немного, и мне предстоит встретиться со своим страхом. Коридоры мрачные, холодные. Они пугают и прогоняют отсюда, чтобы никогда не возвращаться. Мы доходим до железной двери, такой же, как и все здесь. Доктор открывает ее, пропуская меня внутрь. Стол. Врачебный стол. На нем тело. Оно накрыто простыней. Мне становится дурно, еле держусь на ногах. Делаю маленький шаг вперед.       — Ну подходи, — спокойно говорит патологоанатом, — Сама пришла. Будь добра, держаться ровно и с силами.       Смотрю на него, затем испуганно на тело. Делаю еще один шаг. Так, и дохожу до стола.       — Парня избили, на лице и теле присутствуют следы насилия, — говорит мне и взявшись за простынь, оттягивает ее, — Три ножевых в печень. Большая потеря крови.       Шаг назад. Отпрянула от стола, чуть ли не падаю. Вахит. Господи, это невозможно. Глаза закрыты, тело приобрело синеватый оттенок. Мертвый. Он мертвый.

***

      Скамья, на которой сижу, пробирает холодом до костей. Лицо закрыла ладонями. Убедилась. Я убедилась в правдивости слов брата. Шмыгаю носом, всхлипываю и заливаюсь ревом своей душевной боли. Это невозможно. Не реально. Это сон. Врач вывел меня из морга, ведь я почти теряла сознание. А теперь, я сижу на скамье у этого злосчастного здания. Я знаю, только одно. Убедилась. Но в том, что это начало. Начало конца.