Часть 27.

От лица Кощея

      — Я вернулся, — громко говорю, захлопнув дверь.       День тяжелый выдался. Встреча с «Разъездом», вернее с их «Старшим», тоже оставила свой отпечаток. Они требовали голову Турбо, ведь он тоже участвовал в избиении того мальчишки. Два дебила. Дебилы, которые полезли к нему, даже не подумав о последствиях. Вот они, последствия. Смерть Зимы. Все еще вспоминаю, как он лежал на том холодном столе, сам весь синий и без признаков жизни. Тяжело видеть такое. Особенно тяжело, когда понимаешь, что это сломало твою сестру. Рита, моя маленькая. Ты винишь меня в этом. Не только меня. Весь «Универсам». Имеешь на это право. Но ты, сестренка, далеко не права. Зима сам виноват в своей участи. Ему говорили, объясняли, пытались остановить. Но он пошел. Пошел и отдубасил того мальца. За что и заплатил. Заплатил своей жизнью.       Сестру не слышно. Наверняка спит. Точно спит. Разуваюсь и прохожу по коридору тихой квартирки. Дверь в ее комнату закрыта. За ней ничего. Не слышу ничего. Касаюсь ручки, дергаю и захожу. Но, не только ничего. Никого. Меня охватывает оцепенение. Она ушла? Куда ушла? Что случилось? Сбежала? На полу разбросаны книги с тетрадями. Рядом валяются ручки и карандаши. Стул лежит в стороне, перевернутый. Где Рита?       — Господи, этого только не хватало, — машинально хватаюсь за голову, взъерошив себе волосы, — Ну куда ты ушла? Куда?       Быстрыми движениями прохожу по комнате, поднимаю книги и кидаю на стол. За ними тетради, ручки, канцелярские вещи. Оставлю все небрежно, подхожу к окну. Где она? Где ее искать? Зачем ушла? Нельзя было оставлять ее. Дурак. Дурак, тупой дебил. Идиот. Прислоняю ладони ко лбу, прикрываю глаза, тяжело выдыхаю. Что делать? Как быть?       — Успокойся, Белов, — шепчу сам себе, словно это поможет, — Успокойся. Иди. Иди, ищи ее.       Еще с минуту стою, не двигаюсь, собираюсь с мыслями. Вдох, выдох. Лишние эмоции, адреналин, это все ни к чему. Усугубит ситуацию. Соберись. Соберись с силами и иди. Найди ее, помоги ей, будь рядом. Я должен быть рядом. Распахнув глаза, рванул в коридор. Прибежал туда, схватил пальто с вешалки. Найду ее. Найду и приведу домой. Хочу подойти к двери, около которой обувь стоит. Но останавливаюсь. Дверная ручка дергается. Скрип. Дверь открывается. Рита. Она стоит предо мной, личико ее покрасневшее, глаза мокрые.       — Рита! — воскликнув, ближусь к ней. Но она не реагирует, — Где ты была? Почему ушла?       Полностью игнорирует меня. Заходит в квартиру, отчего отхожу в сторону. Не раздеваясь, не разуваясь, она садится на пуфик в прихожей. Склоняется, прячет свое лицо. Сестренка. Моя маленькая. Подхожу к ней, все так же не сняв пальто, присаживаюсь на корты. Беру ее ладошки в свои. Они вздрагивают, а она шмыгает, тяжело дыша.       — Сестренка, — уже тише говорю, чтобы она успокоилась, — Где ты была?       Повторяю это, пока она смотрит в сторону, но только не на меня.       — Почему его убили?       Задает этот вопрос. Нет, я не хочу говорить. Не буду. Она себя винить начнет, еще сильнее закроется в себе.       — Радость моя, тебе не нужно знать, — отвечаю, сжимая ее руки в своих, — Это лишнее.       Мотает головой, хмурит брови и на меня переводит взгляд. Не видел столько злости в ее глазах. Видел ли, в общем, злость в ее глазах?       — Если спрашиваю, значит нужно, — жестко говорит мне, — Почему?       Что мне отвечать? Что придумать, чтобы поверила?       — Тебе нужно спать лечь, — поднимаюсь и отпускаю ее ладони, что свисают над полом, — Давай, снимай шубу.       Помогаю ей. Стягиваю с нее верхнюю одежду, словно с тряпичной куклы. Не шевелиться, лишь шмыгает носом. Вешаю шубу на вешалку рядом, склоняюсь и начинаю тянуть замок на сапогах вниз. Сестра ничего не делает. Все также брови хмурит, не двигается. Снимаю один сапог, затем второй. Ставлю на пол, выпрямляюсь.       — Вставай, — молчит. Ничего не отвечает и продолжает сидеть, — Рита, пойдем.       — Почему? — задает вопрос, — Почему не говоришь мне?       Вздыхаю. Тебя уберечь хочу, вот почему. Он умер, уже не дышит. Но ты живая. Живая, здоровая. И мне нужно помочь тебе, спасти и вытащить из этой грязи.       — Пошли, — беру ее за руки, поднимаю с пуфа, — Тебе надо прилечь.       Прилечь, заснуть и забыть. Забыть это все. Если бы только знал, чем все закончится, ни за что бы не позволил вам быть друг с другом. Сестра встает, проходит два шага и выдирает свои руки из моей хватки.       — Боишься правду говорить? — спрашивает, — Ничего, я понимаю. Но новости хуже, я уже не услышу. Хуже не будет.       Будет. Будет, это точно. Я совру. Совру тебе, и возможно позже, ты узнаешь об этом. Узнаешь, будешь долго обижаться или начнешь обвинять меня. Но тебе, именно сейчас, ложь необходима, как глоток чистого воздуха. Правда задушит тебя. Задушит до смерти.       — Не боюсь, — отвечаю, протягиваю к ней ладони и хочу вести дальше, но она сопротивляется и отступает назад, — Рита, прекрати. Идем. Тебе нужен отдых.       — Скажи, — произносит, — Скажи мне. Почему?       Смотрю на нее, перевожу взгляд на мгновенье и снова гляжу.       — Драка, — ляпнул первое, что в голову пришло, — Его убили в драке.       — Он и до этого дрался, — выдает Рита, утирая слезы, — Ты врешь мне.       — Нет, — конечно да, конечно вру, — Их было трое. Забили.       Ее лицо приобретает жалостливый вид, глаза сужаются, ладонью закрывает рот. Сестренка. Прости за эту боль. Подхожу к ней, пока она жмурит глаза и вздрагивает. Кладу руки на спину, прижимая к себе. Рита закрывает личико ладонями, слышу ее плач и всхлипы. Переживаю эту горесть вместе с ней. Рука моя поднимается и ложиться на ее макушку. Целую Риту в висок, укачивая в своих объятиях.       — Вахит, — говорит сквозь писк, — Почему?       — Тише, моя маленькая, — шепотом говорю на ухо ей, — Тише. Все уляжется. Все будет хорошо.       Мотает головой. Жмется ко мне сильнее. Моя радость. Моя маленькая девочка. Я буду рядом с тобой. Буду помогать тебе, проживать с тобой все муки души. Только не сдавайся. Не сдавайся на этом. Они сломали тебя, и продолжают ломать. Не поддавайся. Я не брошу тебя. Ни за что не оставлю. Только не сдавайся.

От лица Риты

Спустя три дня

      Все, как в тумане. В белой пелене и тишине, пролетели эти дни. Вот и сейчас. Тишина комнаты сжирает меня. Сжирает по частям, по крупицам. Душит меня с такой силой, что не продохнуть. Нет мне спасения. Нет мне утешенья. Шторы плотно закрывают солнце, что начинает восходить. Февральские холода сильнее бьют в окна. Но день становится длиннее. Говорит нам, что скоро станет теплее. Теплее на улочках Казани. Но не в моем сердце, не в моей душе.       Похороны. Сегодня похороны. Эти дни, провалявшись в постели и позабыв про школу, мне придется выйти в свет. Выйти и попрощаться с зимним мальчиком навсегда. Вадим хотел отговорить меня, не допустить того, чтобы я шла туда. Говорил, что это будет тяжело. Нет. Я-же, в свою очередь, не могу пропустить прощания с Вахитом. Не могу забыть его, так и не сказав важного. В жизни не успела. Не успела сказать ему то, что готовилась говорить дни напролет. И уже, точно не скажу. Но я должна быть там. По-другому и быть не может.       Брат говорил про то, что похороны начнутся в десять. Сейчас восемь. Восемь утра, и я не сплю. Ночью плохо стало, ворочалась и никак не могла погрузиться в сон. Лежала и смотрела в темную стену. Вспоминала все те моменты, что провела с Зимой. И все слова, что он говорил мне. В голове отпечаталось то, как он решил знакомиться со мной. Как яростно ходил за мной, как выпрашивал пойти с ним на дискотеку.       «Меня Вахит зовут. Твоего имени не знаю» — вспоминается мне его улыбка, с которой он разговаривал со мной.       Я тоже улыбаюсь. Улыбаюсь, ведь он стал самым светлым воспоминанием в моей голове.       «Имя сказала, а на дискотеку идти отказываешься. Я же не кусаюсь» — помню его попытки уговорить на дискотеку.       Уговорил. И не зря.       «Да пошли, чего правильную из себя делаешь. Пошли быстрее!» — и как на дискотеку меня выкрал, тоже помню.       Помню его глаза. Всегда спокойные, добрые. Ухмылка, что тоже заставляла меня улыбаться. Его теплые ладони, что согревали меня в самую холодную погоду. Смех, что заражал и меня. Его настойчивость и рвение быть рядом, так нравились мне. Непредсказуемость его, сейчас могу сказать, завораживала. Завораживала до костей и каждой клетки мозга. Но именно она, и погубила его. Убила, уничтожила, стерла с лица земли. Я больше не увижу те глаза, что каждую минуту смотрели на меня. Больше не увижу ухмылки, что манила к себе. Больше не почувствую теплых ладоней на своих щеках, что грели мои руки и гладили по волосам. Больше не увижу, как он упорно борется с моим братом и соперничает с ним. Больше не услышу звонок в дверь, не побегу открывать. И больше, не смогу прикоснуться своими губами к его губам. Не смогу. Это и рвет мою душу на мелкие куски, вынуждая проливать слезы каждый раз. И каждый раз, все сильнее и сильнее.       Лежа на кровати и пялясь в одну точку, слышу шаги. Возню за дверьми. Вадим проснулся. Не двигаясь, прислушиваюсь к тому, куда он идет и что делает. Идет ко мне. Ожидаемо. Скрипнула дверь. В комнату просочился луч света.       — Радость моя, ты спишь? — тихо спрашивает, проходя по половицам, что нагло скрипят под его ногами.       Не сплю. С самого вечера не сплю.       — Нет, — кротко отвечаю ему, — Не сплю.       Брат включает свет. Глаза моментально режет. Жмурюсь и накрываю лицо одеялом, что держала к руке. Чувствую, как на край кровати сели.       — Не передумала? — раздается голос Вадима. Нет, не передумала. Не пытайся отговорить меня. Это бесполезно.       — Не передумала, — отвечаю, убирая с лица одеяло, — Сейчас встану.       — Не спеши, — говорит мне, — Время восемь, полежи еще.       Хватит лежать. Нужно вставать. Мне тяжело, я не хочу. Но нужно вставать.       — Устала лежать, — откидываю одеяло, приподнимаюсь и сажусь рядом с братом, — Нужно собираться.       — Завтрак приготовлю, на столе будет стоять, — тянет ко мне ладонь и проводит по волосам, — Поешь.       — Поем, — киваю. Или, попытаюсь поесть.       Вадим ничего не отвечает. Только встает с кровати, двигается в сторону двери и выходит, оставив меня наедине с собой. Провожаю его усталым взглядом, перевожу глаза на пол. Вставать. Ну-же, поднимайся, Рита. Не спеша встаю, бросаю взгляд на шторы. Не хватает света. Естественного света. И воздуха здесь. Сделав пару шагов к окну, берусь за штору и отдергиваю в сторону. Рассвет. Остатки ночного мрака не хотят отступать, но свет от просыпающегося солнца убирает их. Хмыкнув, открываю окно. Из щелки дует ветер, свежий и заставляющих вздрогнуть. Отхожу к шифоньеру, распахнув его дверцы. Поднимаю глаза на зеркало, в котором вижу отражение уставшего человека. Эта девочка, совсем незнакомая мне, глядит на меня. Сама себя не узнаю. Это не я, точно не я.       — В кого ты превратилась? — тихо говорю, — Посмотри на себя. Что ты такое?       Хмурю брови, шмыгаю. Никто мне, конечно, не даст ответа. Разве что, я сама должна ответить на это. Но у меня нет ответа. Отворачиваюсь, пробегаю глазами по вешалкам с одеждой. Есть одно платье. Черное, как смоль. Еще с похорон тетки осталось. Его и надену. Аккуратно касаюсь вешалок в поисках того самого платья, и наконец, нахожу его. Хватаю за крючок, прохожу и бросаю на кровать. Сажусь рядом на мягкий матрас. Мне не хочется. Не хочется идти. Но нужно. Желаю, только, упасть на подушку, зарыться в нее и рыдать во все горло. Но слез, почти не осталось. Выплакала все, что внутри. Ничего не осталось. Ничего.       Встаю со своего места, вздыхаю и хватаю в руку вешалку с платьем. Скидываю с себя пижаму, швыряю в стену и она падает на кровать. Резкими, быстрыми движениями надеваю платье. Тяну замочек на спине, расправляя не длинный подол. И через пять минут, надев колготки и прибрав волосы, я готова. Готова к предстоящему кошмару. Не заправляю кровать, не убираю вещи домашние, покидаю комнату. Окно открыто, лишь свет выключаю и дверь прикрываю за собой. В отличии от моей комнаты, где стало прохладно, в остальных комнатах тепло. Пахнет свежеприготовленным завтраком. Выхожу в гостиную, где сидит Вадим. Телевизор включен, показывает незнакомую телепередачу. Бросаю мимолетный взор на брата и прохожу на кухню. На столе стоит тарелка с кашей. Рядом ложка.       — Поесть, — будто в трансе, тихо говорю себе, — Поесть, Рита. Нужно поесть.       В последнее время, стала плохо питаться. Не только из-за того, что со мной творится. И до этого, кусок в горло не лез. А сейчас, и вовсе воротит от вида еды. Но так нельзя. Нельзя пускать все на самотек. Превратится в ходячее и неживое, точно не хочется. Сажусь за стол, беру в руки ложку.       — Совсем немного, — снова говорю сама с собой, — Чуть-чуть.       Опускаю металлическое «весло» в тарелку с кашей, черпанула немного и задержала в воздухе. От еды идет дымок. Свежая, только что сготовленная. Легонько дую на ложку, подношу к губам и съедаю. Чуть сладкая, как я люблю. Не жидкая, но и не густая, как люблю. Опускаю ложку в миску с кашей, проглатываю. Рядом на столе, около тарелки, стоит стакан воды. Второй рукой беру его, отпиваю. Прохладная. Мельком замечаю движение. Я должна была перепугаться от неожиданности, как и всегда. Но в ответ на приход брата, лишь ставлю стакан на стол и гляжу в тарелку.       — Ешь, — говорит мне, садится напротив, — Мы долго там пробудем. На морозе, и без еды.       Только киваю, набираю в ложку каши.       — Ем, — показываю ему, подняв свой взгляд на него, — Вот. Ем.       Отправляю еду в рот, пока брат пристально наблюдает за мной. Под его чутким и давящим взглядом находится трудно, не то, чтобы есть. Но я могу выдержать этот взор.       — Ты точно не передумала? — снова задает этот вопрос.       Слова эти, за последние три дня, уже мне весь мозг сожрали. Это начинает доходить до фанатизма. Переживает за меня, все понимаю. Но спрашивает так, будто забывает сказанное после каждого раза. Проглатываю еду, но уже активнее черпаю из миски кашу.       — Не передумала, — тихо отвечаю, поедая кашу, — И на следующий раз, если надумаешь спросить, тоже не передумала.       Говорить мне не хочется, но у меня есть силы, чтобы съязвить ему. Я нервничаю. Нервничаю пред самими похоронами. И как бы себя не утешала, мне ничего не поможет. Ничего.       — Не огрызайся, — говорит Вадим, — Хоронить человека тяжело. Особенно, если любишь его.       Не переживай, я в курсе, какого это. Не в первой мне, людей близких хоронить.       — Я знаю, — вожу ложкой в каше, — Родителей похоронила, тетку. И его отпущу.       Воспоминание о давно похороненных родителях и недавно погребенной тетке, уже не вызывают колких ощущений внутри. Смирилась со смертью родителей, а тетка жизнь мне испоганила. Так что, горевать по ним, мне нет смысла. Но Вадим, видимо, почувствовал болезненное ощущение внутри.       — Забудем об этом, — постукивает пальцами по столу, отводит глаза в сторону, — Доедай и жду тебя в гостиной.       Не хочу больше. Не лезет в меня больше. Вадим встает из-за стола, удаляется к двери.       — Я наелась, — встаю следом.       Мои слова задели брата? Неужели, все еще не отпускает мысль о родных? Или же, себя винит во всем?       — Идем, в таком случае, — заканчивает, — Адидас ждет у дома.       Прохожу следом за ним. Вадя, себя винишь? Или смириться не можешь?       — Вадим, — окликаю брата. Поворачивается ко мне, замедляется, — Я не хотела. Прости.       Лишь кивает мне понимающе. Рукой машет на коридор.       — Опаздывать нельзя.

***

От лица Адидаса

      Стою на улице, докуривая сигарету. Опираясь на закрытую дверь машины, жду Кощея с сестрой. Договорились с ним, что отдельно от всех поедем. Чтобы на Риту обстановка не давила, и нам легче будет. Поэтому, взял машину у отца и приехал к дому Вадима. Настроение мрачное, и погода тоже наседает на мои мозги. Кажется, снег пойдет. Не лучшая погода для похорон. Когда из дому выезжал, время было пол девятого. Скоро выйдут. Выйдут и мы поедем. Почти все пацаны, что у нас, решили присутствовать. Но больше удивился, когда узнал о том, что Рита тоже едет. Не думал, что Кощей пустит ее. Лично с ним разговаривал. По началу утверждал, даже яростно заявлял, что не пустит ее. А потом, будто бы сдался. Девчонку жалко. Жалко Ритку. Натерпелась от жизни. Теперь, еще и это. И Вахит. Дурачина он, хоть про мертвых не говорят так. Не заслужил такой участи. Хоть предупреждали его, отговаривали и останавливали, все равно не заслужил.       Моя машина стоит поодаль от подъезда. Но даже так, с опущенным в землю взором, замечаю движение. Они вышли. Выдохнув остатки дыма, кидаю папиросу под ноги и вдавливаю ботинком в лед. Спускаются, идут в мою сторону. Рита поникшая, Кощей на нервах. Приближаются, я выпрямляюсь. Киваю в бок на машину, призывая сесть. Он кивком отвечает мне. Подойдя к автомобилю, Вадим открыл дверь заднего сиденья.       — Садись, — говорит сестре и та покорно залезает в машину. Закрывает дверцу, поворачивается ко мне       — Здорово, — приветствую его.       — И тебе не хворать.       Протягивает ладонь. Пожимаю ее, после чего указываю на машину. Но Кощей достает пачку с сигаретами.       — Покурим, — не спрашивает, утверждает, — Потом поедем.       — Уже курил, — отвечаю. Мне хватит.       — Ничего, потерпишь, — говорит мне. Спорить с ним, в данную минуту, нет смысла. Протягивает папиросу. Смиренно принимаю ее.       — Как она? — указываю на заднее сиденье машины, где сейчас Рита.       — А сам как думаешь? — поджимает, сначала свою папиросу, а затем мою, — Хреново.       — Сам же говорил, что не пустишь ее никуда, — протягиваю сигарету ко рту, снова затягиваюсь.       Самолично утверждал, что не отпустит её на похороны. И понять его, тоже можно. Переживает за неё, боится. Но Кощей, только отмахивается.       — Только хуже сделаю, — смахивает пепел от сигареты на землю, — Меня обвинит, потом. Или чего хуже сделает.       В его словах есть смысл. Мимолетом гляжу в окно, около которого находится сестра Кощея. Голову опустила, пару прядей спадают из её платка на голове.       — Ничего, уляжется все, — снова говорит Вадим, — Ей нужно отпустить его. Отпустить и жить дальше.       Слушаю его слова, но поверить в них трудно. Заживет-ли?       — Главное, рядом с ней быть, — продолжает, — Я буду рядом с ней. И тогда, снова будет жить, как раньше.       — Не будет, — опускаю глаза, — Не будет, как раньше.       Вадим замолкает. Выдерживает паузу и только после, снова говорит.       — Что значит, не будет? — голос его холодеет, твердеет, — На что намекаешь?       То и значит. Увози ее. Как можно дальше, как можно быстрее. Не будет ей жизни здесь. Заживо сгниет в этом городе. И не остановить это.       — Что ты замолк? — спрашивает, голос становится гневным, — Продолжай, я тебя внимательно слушаю.       Слушаешь, но вряд-ли захочешь услышать.       — Я тебе, вот что скажу, — тяну дым сигарный, — Уезжайте. Вези ее, вези отсюда. Поскорее, да подальше.       — Ты че несешь? — хочет предъявить мне. Но я, и слушать не желаю. Потому что, правду говорю. Самую настоящую правду.       — Поехали, — бросаю недокуренную сигарету и выдыхаю дым, — Нет времени лясами точить.       Кощей пронзает меня злым взглядом с ног до головы. Игнорирую это, открываю дверцу и сажусь за руль. Дождавшись Кощея, завожу мотор и трогаемся с места.

***

От лица Риты

      Машина едет по дороге, рассекая морозный воздух. Мои глаза пробегают по главным улицам Казани, а уши прислушиваются к тому, о чем говорят Вадим и Вова. Я не знаю, куда мы едем и сколько еще придется колесить по городу. Но одно, я поняла точно. Я не готова. Не готова встретиться с тем, что меня ждет в ближайшие часы. Боковую часть лица прикрывает платок, что надет на мою голову. Но шмыганье носа, никто не скроет. По началу, мы ехали молча. Никто и слова не проронил. И это радовало. Никого слышать не хочу. Ни слышать, ни видеть. Только ради него. Ради него еду туда, чтобы попрощаться навсегда. Как мне быть? Как мне смотреть? На него, такого холодного и неживого. Не представляю. Не хочу представлять. Будь, что будет.       — Сколько ехать? — доносится голос Вадима до моих ушей, — Ты же говорил, что не долго.       — Говорил, — затем следует говор Адидаса, — Но напутал. Недолго осталось.       Чувствую, как брат недоволен. Чуть поворачиваю голову в их сторону, взором разглядываю дорогу. Капают капли. На лобовое стекло капают капли. Что это? Тучи на небе затянули солнце. И видать, начинается дождь. Задерживаю взгляд, и периодически смотрю на каждого.       — Вова, не надо путать, — снова говорит Вадим, — Газ зажми. Так быстрее будет.       — Итак быстро едем, — отвечает Адидас, — Не дрейфь. Доедем.       — Ну доедем, как же, — фыркает Вадим, — Завтра, только если.       Наверное, они оба забыли, что не одни здесь. Или, совершенно бессовестные.       — Кощей, успокойся, — вновь заговорил Вова, — Че нервничаешь? Едем же.       — Ты кого лечить собрался? — это не закончится, уж точно, — Руль ровно держи.       И без вас дурно. Голова болит, в глаза, словно песка насыпали.       — Давайте я сяду за руль, — внезапно выпалив, злостно окидываю обоих взглядом, — Так же, мы точно доедем.       Моментально умолкли. Через плечо, Вадим виновато посмотрел на меня. Вова же, на долю секунды, глянул в зеркало заднего вида и опустил голову, задерживая взор на дороге. Отворачиваюсь к окну. Голова моя, и вправду разболелась. Перенервничала? Нельзя отрицать. Не выспалась? Все может быть. И судя по всему, мы подъезжаем. Машина завернула в один из дворов, но ехала дальше. Настраиваю себя на предстоящий ужас. Рядом Вадим, он со мной. Он рядом. И что бы я не увидела, чтобы не чувствовала, он поможет.       — Приехали, — заявляет Вова, затормозив автомобиль.       Поворачиваю голову и смотрю, как около подъезда столпились мальчишки разных возрастов. Они не заходят. Видать, ждут Вадима и Адидаса. Вадим выходит первым, следом Вова. И наконец я. Захлопнув дверь машины, ближусь к Вадиму и вместе с ними, идем к толпе. Мне страшно. До дрожи колен страшно. Средь всех, замечаю Турбо. Он хмурый, даже злой. И печальный. Чуть поодаль, тоже в толпе, вижу знакомую макушку. Марат. Все собрались?       — Всем общий, — остановившись перед мальчиками, громко проговорил Вадим. К нему вышел Валера, пожал обоим руки. Меня одарил горестным взором.       — Без вас не заходили, — начинает говорить Турбо, — Не решились.       — Не для вас зрелище, — поясняет брат, — Несколько из вас потребуются. Чтобы гроб выносить.       Нервно сглатываю, слыша это слово. Это не сон. Все наяву. Еле касаюсь пальцами ладонь Вадима, и хватаю его за большой палец. Он что-то говорит мальчишкам, но я не слушаю. Опускаю голову, солоноватые дорожки начинают бежать по щекам. Неужели, это конец?       — Значится, Турбо и вы трое за нами, — говорит, пока я сверлю взглядом лед под ногами, — Идемте, все. Рита, пошли.       Дергает меня. Приподнимаю голову, легонько и почти незаметно киваю. Полностью обхватываю ладонь брата своей, сжимаю. И вместе, ступаем вперед. Он рядом. Рядом со мной. Всячески успокаиваю себя внутри, пока меня заводят в подъезд. Разглядываю стены. Он проходил мимо них. Проходил каждый раз, когда возвращался от меня. Проходил, когда шел ко мне. Мой милый мальчик. Почему-же так? Ты так старательно скрывал от меня свои невзгоды. Но они, тебя и убили.       Брат проходит по этажу, на который мы поднялись. Третий. Крайняя дверь слева. Останавливается пред ней, за нами пацаны и Вова. Дергает за ручку и она поддается. Вот сейчас. Я увижу его. Но непривычно отдаленного. Не своего Вахита. Больше не обнимет, больше не поцелует, больше не мой.       — Не бойся, — шепчет мне, проходя в квартиру, — Слышишь? Не бойся.       Держит меня за ладонь, уже сам сжимает. Киваю, вновь сглатываю ком в горле. К нам выходит женщина. Ее лицо заплакано, и сама она выглядит истощенно. Мать?       — Вы кто? — спрашивает, нервно теребит платочек в ладонях, — Что тут делаете?       — Примите наши соболезнования, — говорит Вадим, — Мы товарищи Вахита.       — Да, — все так же нервно кивает, — Да, помню вас. Проходите. Не разувайтесь.       Брат тянет за собой. Нет, я не хочу. Я не хочу этого видеть. Слезы продолжают течь по скулам, стекая к подбородку и опадая на шубу. Не хочу. Мне страшно. Второй рукой берусь за локоть Вадима, прижимаюсь. Страшно. Мы заходим первые. Нет. Нет, не надо, пожалуйста. Не хватает воздуха. Хочется пить. Мальчишки заходят за нами. Гроб стоит посреди гостиной. Жмурюсь, не могу смотреть на это. Раскрываю глаза, ладошку подношу к губам и сдерживаю крик, что так и хочет вырваться наружу. Он лежит в нем. Лежит в гробу.       — Проходите, — говорит нам женщина.       Вокруг деревянного ящика сидят взрослые люди. Пожилые, и не очень. Вижу средь них мужчину. Отец его? Но Вахит говорил, что мужчина бросил их с матерью. Решил приехать, чтобы совесть не замучила? Адидас проходит вперед к ним, пока я заливаюсь слезами, держась за брата.       — Вахит был хорошим мальчиком, — начинает говорить пожилая женщина, бабушка. Еще немного, и я потеряю сознание, — Хоть хулиганистым, но хорошим.       Почему-то, она поворачивается к нам. И заостряет внимание на мне.       — Что за дитятко? — спрашивает, утирая морщинистые щеки платком, — Ребенка привели?       Глаза мои чуть расширяются. Вадим сжимает мою ладонь.       — Девочка вашего внука, — отвечает за меня Вадим, — Сестра моя.       У бабушки глаза расширились. Женщина, что рядом сидела и мужчина, обернулись на меня и устремили глаза на нас. Еще чуть-чуть. Совсем немного. И я буду валяться на полу без сознания.       — Поди сюда, внученька, — говорит мне. Резко перевожу глаза на брата, затем снова на нее, — Не бойся. Подойди.       Все внимание на меня. Гляжу на него и не могу сдвинуться с места. Не могу. Не хочу. Вадим делает шаг вперед. На надо, Вадя. Мне страшно. Не отпускай мою руку. Не отпускай меня. Доводит меня до скамейки, что стоит рядом с гробом. Сажает между Вовой и бабушкой. Боковым зрением смотрю на него. Поджимаю губы, держусь из последних сил. Но бабуля, сквозь слезы улыбается. Хоть криво, но улыбается.       — Красавица какая, — начинает, — Красавица. Он был хорошим мальчишкой. Любил тебя сильно, наверное.       Я замерла. Слезы текут, в горле пересохло, в глазах помутнение. Вадим стоит позади меня, держит за плечи. Наверное чувствует, что сознание потеряю. Но бабушка не останавливается, все говорит и говорит       — Я знаю внучка, он мальчиком любящим был. И мухи не обидит. И тебя он любил. Всем сердцем любил, знаю это. Горе-то какое.       Женщина отдалась в слезы. Смиренно сижу рядом с ней, чувствую на локте своей чужую руку. Вова. Как и брат, тоже хочет поддержать. Поворачиваюсь на гроб. Вахит. Мой милый мальчик. Мой зимний мальчик. Назван Зимой, повстречался мне в холода и покинешь в ледяное время года.

***

      Вот и все. Все. Прошли похороны. Семья Вахита ушла к автобусам, на которых все приехали. Вадим и Вова отошли к машине, ожидая меня. И только я, не могу уйти отсюда. Не могу уйти. Смотрю на крест, свежую землю и табличку. «Зималетдинов Вахит Назарович». Звучно шмыгаю, стоя около новой могилы. Это невозможно. Так не может быть. Ты обещал. Вахит, ты же обещал. Обещал меня не бросать, не оставлять в этом злом и жестоком мире. Но получилось так, что злой и жестокий мир самостоятельно распорядился твоей жизнью.       — Мой мальчик, — с губ срывается вой, — Зачем полез туда?       Никто мне не ответит. Никто не скажет, зачем и почему. Никто.       — Так и не сказала тебе, — утираю нос платком. Слезинки начинают застывать на морозе, лицо обдувает ветром, мертвым и кладбищенским, — Не сказала важного. И теперь, приходится так.       По-другому не могу. Не успела. Сказать не успела. Мы не успели насладиться друг другом. Не успели полюбить друг друга до содрогания сердец и теплоты душ.       — Я долго не решалась, готовилась, — нервно улыбаюсь, смотря на табличку с именем, — Подбирала тщательно слова, как это буду тебе говорить.       Дыхание сбивается, голос дрожит. Мне трудно говорить. Но потом, я точно не скажу.       — Я люблю тебя, Вахит, — вздрогнув, меня пробивает на плач, вместе с воем, — Люблю всем сердцем. Только ты здесь, у меня в душе.       Кладу руку на грудь, второй прижимая, ноги подкашиваются. Падаю коленями в рыхлый снег рядом, поднимая глаза на крест. Ноги начинают замерзать, но я полностью игнорирую морозность у тела       — Как мне без тебя жить? — спрашиваю, задыхаясь от собственной боли и горечи внутри, — Как я без тебя?       Вздрагиваю, всхлипываю, сжимаюсь всем телом.       — Ты же мне обещал, — разговариваю сама с собой, — Почему ты оставил меня?!       Перехожу на крик, вперемешку с громкими рыданьями. Я хочу избавиться от этой тягости внутри. Выпустить эмоции наружу. Но их много. Настолько много, что нет им предела.       — Не услышишь ты, как я люблю тебя, — подношу ладони к лицу, — Не услышишь. Не узнаешь.       Слов не остается. На смену им, приходит душащий плач. Сижу у его могилы, вся сжалась, дрожу от холода и нервов, что достигли своего пика. Позади меня, слышатся шаги и хруст снега. В этой тишине, кладбищенской тишине, услышать можно все. И вот они, приближаются с каждой секундой.       — Рита! — позади раздается голос, — Рита, вставай. Идем, нужно ехать.       Вадим подходит сзади. Я не хочу. Ничего не хочу. Отчаяние и страх сковали мое тело, я не могу пошевелиться.       — Сестренка, вставай, — чувствую, как меня берут под мышку, — Поднимайся скорее.       — Нет, не трогай, — яростно мотаю головой, но у меня нет сил, чтобы сопротивляться, — Вахит, мой мальчик.       — Идем скорее, — брат ставит меня на ноги, — Ты достаточно сегодня увидела.       — Тебе откуда знать, что я увидела? — не заметила как, но меня ведут к машине, — Отпусти меня.       Оборачиваюсь назад. Спотыкаюсь о снег, землю, ноги заплетаются между собой. Смотрю на свежую могилу, от которой меня старательно уводят. Теперь, здесь твой дом. Здесь твое место, зимний мальчик. Спи спокойно, Вахит. Спи спокойно.