Часть 28.

      От лица Турбо

      — Я его убью, — говорю, — Убью и он почувствует то, что чувствовал Зима.       В моей крови кипит злость, ненависть, жестокость. Друга моего, больше нет. Он не сможет ответить им сам, ничего больше сам не сделает. Но, есть я. Это сделаю я.       — Замолкни, — Адидас выглядит вымотанным и, видимо, говорить не горит желанием, — Замолкни, понял?       Ну нет. Не замолкну. Ни за что молчать не буду. Они поплатятся. Отплатят той же монетой. Почувствуют на себе, этот беспощадный привкус смерти.       — Чего затыкаешь? — с наездом спрашиваю, — Сам понимаешь, что не по-пацански это.       Ударяет ладонью по столу. Поднимает злые глаза на меня. Умолкаю. Что, Вова, от правды бежишь? Не получится. Ничего не получится. Бежишь, да не сбежишь.       — Я сказал, засохни, — откидывается на спинку дивана, скрещивая руки на груди, — Заруби на носу своем, сунешься с ним, колени тебе прострелю.       Слабая угроза. Другой бы понял, испугался и забыл-бы про это. Но не я. Я не забуду. Пусть меня посадят, пусть убьют или в снегу похоронят около дома. Я не оставлю это так.       — Я же вижу, тебе самому тошно от этого, — показываю ладонью на Адидаса, — Почему ты сопротивляешься?       Убедить его стоит. И тогда легче будет. Всем легче будет.       — Осел ты упертый, — сквозь зубы произносит, — Буквально недавно базарили с ними, и кажется, они затихли. А тебе на жопе не сидится? Все морду набить хочешь им.       — Хотел, хочу, — твердо отвечаю, — И буду хотеть.       — Перехочешь, — отворачивается от меня, — И без тебя проблем хватает.       — По-твоему, убийство Зимы, это проблема? — от злости, поднимаюсь со своего места, — Хочешь сказать, он ничего не значил? Просто так умер?       Его слова задели меня. Задели до чёртиков. Оскверняет его имя. Не позволю.       — Не убийство проблема, — наконец выдаёт, — Вы и ваши поступки, вот проблема.       Не отвертишься, Адидас. И они не отвертятся. Все по заслугам заплатят.       — Не ищи отговорки, все и так понятно, — присаживаюсь обратно, — Может, вам всем плевать. Но мне нет. Найду их. Найду и пришью так, что мать родная не узнает.       Вова молчит, по-прежнему смотрит в пол. Но мой гнев, уже ничем не остановишь.       — Или же, вам всегда было насрать? — усмехаюсь, — Вы поговорили с ними, замяли эту ситуацию. А на деле что? Вам плевать.       Говорю все, что думаю. И даже задумываться не собираюсь над тем, что сейчас вылетает из меня. Пусть слушает. Слышит это правду, хоть и горькую.       — В отличии от вас всех, — щелкаю пальцами, вдавливая пальцы чуть сильнее, чем обычно, — Он пошёл к ним. Он знал, что может сдохнуть. Но пошёл, потому что за Риту отомстить хотел.       Адидас упорно молчит, видать, переваривая мои слова.       — Его убили, потому что хотел расправы, — яро говорю, щурюсь и хмурю брови, — А вы что сделали? Хвосты поджали и спрятались?       Вова молча встает, резко и неожиданно. Хватает с пола стеклянную бутылку из-под пива, оставленную Кощеем. И швыряет в стену. Стекло разбивается, с громким звуком падая на пол. Медленно и осторожно поворачиваюсь к осколкам, разглядываю их. И снова поворачиваюсь на «Старшего».       — Учить жизни меня будешь? — спокойно спрашивает, но голос не добрый, — Пошел вон, щегол.       — Правда глаза режет? — усмехаюсь, поднимаясь с места, — Ничего, вам не привыкать. И это проглотить сможете.       — Даю десять секунд, чтобы ты исчез отсюда, — забираю свою куртку с кресла, — Время прошло. Десять.       Фыркнув, разворачиваюсь и толкаю дверь каморки. Под гнетом своих чувств внутри, вылетаю и прохожу мимо пацанов, что здесь были. Они непонятливо поднимают на меня глаза, будто бы мысленно спрашивают меня, куда и зачем иду. Но я не хочу смотреть на них. Говорить с кем-то не хочу. На ходу надеваю свою куртку, резво поправляю ворот. Дохожу до дверей, выхожу и бегу по лестнице. Уже почти поднялся до выхода. В проходе на улицу, показывается силуэт.       — Куда спешим? — мою руку перехватывают, стоит мне выйти на улицу, — Здороваться не учили?       Кощей, как ты не вовремя. Держит меня за локоть. Выдергиваю руку, но он сильно вцепился и не отпускает. Разворотом гляжу на него, все еще пытаясь вырвать руку из его ладони.       — Куда собрался? — жестко спрашивает, — Тебя, будто мешком по башке ударили. Повторяю, здороваться не учили?       — Учили, — пользуясь моментом, вырываю руку из его хватки, — Извиняй. Но я пойду.       Потирая локоть сквозь куртку, спешу удалиться оттуда. Не хочу быть здесь. Видеть эти лица. Они пытаются делать вид, что ничего не произошло. Будто бы все, как раньше. Но ничего не будет, как раньше. Смерть Зимы подкосит всех, знаю это, как никто другой. И никак не изменить это. Мне нужна одна вещь. Я хочу ее достать, как можно быстрее. И кажется, я знаю, у кого можно попросить ее. Этот человек, как и я, точно хочет отомстить за Вахита.

***

От лица Кощея

      — Это что было? — спрашиваю, указывая на выход качалки.       Адидас сидит на диване, пожимая плечами. Взор у него уставший. Даже, пустой.       — Не знаю, — отвечает мне. Вот тебе на. Что за ответ такой?       — А кто знает? — присаживаюсь напротив, — Я, что-ли?       — Остынет и вернется, — говорит, достав пачку с сигаретами. Тоже курить хочется, — Пусть голову свою проветрит. Хрень всякую морозит.       Бессмыслица какая-то. Что случилось-то? Протягиваю руку, указывая на сигарету. Вова протягивает пачку, из которой вытаскиваю одну папироску.       — Объясниться не хочешь? — задаю вопрос, с укором глядя, — Пацан бежал так, будто у него шило в жопе. А ты рассказать не хочешь?       — Слышал бы ты, что он говорил, так бы сейчас спокойно не реагировал, — отвечает Вова, — Задрал меня. Пусть подумает, что языком своим мямлит.       Что за загадки? Опять покрываешь его? Ненароком, глаза мои опускаются в бок, на пол. Осколки стекла. Что тут было?       — Это что? — пальцем показываю на разбитое стекло.       — Бутылка, — хмыкает, — Бутылка из-под пива. Хотелось бы в него запустить её, но увы.       — Вова, ты же понимаешь, с тебя спрос больше идёт? — кивает на мои слова, а глаза мои расширяются от удивления, — Ну так, че молчим?       Мотает головой, тяжко вздыхая.       — Его жизнь, ничему не учит, — начинает, — Собрался на «Разъезд» идти.       — Вот оно что, — усмехаюсь. Дебил. Малолетний дебил ты, Валера, — Твои действия?       Адидас поднимает на меня взор.       — В каком смысле? — задает вопрос, — Что хочешь этим сказать?       — Не тормози, — постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, — Что ты сделал, когда он это говорил?       Замолкает, только мне в глаза смотрит.       — Ну что ты сделал? Скажи мне, — усмехаюсь. Цирк. Сраный цирк, — Бутылку кинул в стену? Это все, на что ты способен?       — Нет, — отвечает, — Но он задрал. Задрал со своим характером. Задрал со всем этим. Пусть походит, может умного в голову придет что-то. Потом вернется.       Звучно выдыхаю. Будто дети. Как дети себя ведете.       — Какая твоя задача? — засунув свою злость подальше, спрашиваю, — Для чего ты здесь?       Надоело орать на вас, надоело вдалбливать вам то, что сами вдолбить себе не можете. Ничего не понимаете. Сил и нервов на все это, у меня критически мало. Ничего не остается после того, что вы творите. Все, причем, творите.       — Адидас, я с кем разговариваю? — нервы достигают своего предела. Из кармана достаю зажигалку, что купил совсем недавно. Всяко лучше, чем спички. Чиркнув и раскрыв ее, поджигаю сигарету. Втягиваю в себя ее пары, и в голове начинает царить успокоение. Оно мне так нужно сейчас, — Отвечай.       — За порядком следить, чтобы «скорлупа» не распоясалась, — ерзая на месте, говорит, — Твоя правая рука.       — Именно, — щелкнув пальцами, направляю их на него, второй рукой подношу сигарету к губам и зажимаю фильтр зубами, — Так почему, будучи «Старшим», ты не выполняешь свои обязанности?       Опять нет ответа. Я, будто бы, со стеной разговариваю.       — Ты их воспитывать должен, — поясняю, — Чтобы не лезли на рожон, чтобы осознавать могли, что делают. Понимаешь?       Пойми это, наконец. Пойми или держать тебя здесь, уже не имеет смысла.       — Меняться ты стал, — прикрываю глаза, опираясь голову на ладонь, — Ломаться.       — Чушь. Хрень все это, — перебивает резко, и я раскрываю глазницы, — Устал просто. Не выспался.       — Срать я хотел, что ты не выспался, — говорю, — Понял меня? Если тебя щеглы не воспринимают всерьёз, почти что нахер посылают, о чем можно говор вести?       — Если бы они слушали то, что мы им объясняем, ничего этого не было бы, — я понимаю, Вован, сложно это все. Именно в таким случаи, мы и нужны пацанам. Мы должны показать им, что «Универсам» хрен сломишь, — Инфантильные идиоты.       Какие слова умные, ты у нас знаешь. Даже смешно с этого.       — Не лучше тебя, — снова усмехаюсь, и он одаривает меня взором недовольным, — Не смотри так. Твое поведение сейчас, точно такое же, как и у них.       Адидас отворачивается, что-то буркнув себе под нос. Ей богу, дети. Малые дети. И ты, Вова, тоже дите малое.       — Ладно, болтать без толку про это, — хлопаю себя по колену, — Приберешь этот бардак.       Поднимаюсь со своего места. Нужно идти домой. Рита одна там. Пока она не оправится, не придет в себя, буду наведываться пару раз в качалку и проверять, что делается в мое отсутствие. Оставлять Вову за «Старшего», конечно, идея не из лучших. Но другого выхода нет.       — Куда ты? — задает логичный вопрос.       — Домой.       — А приходил зачем?       Поворачиваюсь к нему, хмыкнув, поправляю пальто.       — За тем, чтобы тебя проверить. Чтобы посмотреть и проверить, как дела тут обстоят. Вечером загляну. Бывай.

***

От лица Турбо

      — Зачем ты пришел? — первое, что она задает.       Так нужно. Я чувствую, ты тоже горюешь по нему.       — Мне нужна твоя помощь, — говорю это, глядя на ее личико, заплаканное и печальное, — Я зайду?       — Нет, так говори. Здесь говори, — отвечает, чуть отвернувшись, — Вадим узнает, худо будет.       — Не узнает, — сунув ладони в карманы, разговариваю с ней, — Такое не решают через порог.       — Я сказала, нет, — твердо заявляет, — Либо здесь разговаривать будем, либо проваливай.       Рита стала другой. Совсем поломалась. Мотает ее жизнь. Из стороны в сторону кидает. Но она держится. Откуда в ней, маленькой и хрупкой, столько сил? Ощущение такое, будто она проходила через подобное. Не раз проходила.       — Ладно, — киваю, шурша карманами от нервозности, — Поможешь мне?       — Чем помочь?       Как бы тебе это сказать, чтобы не спугнуть. Ведь я не знаю тебя. Не знаю, кто ты такая. Только Зима знал.       — Я знаю, что у Кощея пистолет есть, — начинаю говорить, и сразу, глаза ее расширяются, — Мне он нужен. На время нужен.       — Тебе он зачем? — задает вопрос, — Явно не для того, чтобы в банки стрелять.       — Не хочу врать. Некоторые люди должны мне. Заплатить мне должны, — заплатить своей жизнью, — И мне нужен пистолет.       Замечаю, как Рита напряглась.       — Почему ко мне пришел? — с недоверием говорит, — Что за люди?       — Тебе знать не надо, — отвечаю. Тебе ни знать, ни видеть этого, уж точно не нужно, — Прошу помощи, потому что уверен, ты тоже хочешь расправы.       — Над кем расправы? — неуверенно спрашивает, на лице ее испуг, — Что ты хочешь, Валера? Что собрался делать?       — Задаешь много вопросов, — ты не хочешь этого слышать. Точно не хочешь, — Прошу тебя, помоги мне.       — Почему я, вообще, должна помогать тебе? — ее голос вздрагивает, — Даже сказать не можешь. Что, боишься?       Мои очи округляются.       — Боишься сказать, что собрался делать, — хочет закрыть дверь пред моим носом, — Но приходишь за помощью.       — Не боюсь, — подставляю ладонь к двери, удерживая ее, — За Вахита. За него, мне должны заплатить.       Вижу, как ей трудно слышать про него. Отворачивается от меня, ладонью утирает лицо и вновь глядит на меня.       — Ты тоже хочешь, чтобы они ответили за его смерть, — заявляю Рите, вводя ее в ступор, — Знаю же, что хочешь. Помоги мне. Они поплатятся за это, только помоги.       Девочка опускает взгляд в пол. Она пребывает в раздумье, решает, как ей поступить.       — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — тихо говорит, пытается тянуть дверь на себя, но я держу ее, — Отпусти дверь и уходи.       — Но я-же вижу, ты тоже не можешь оправиться от этого, — пытаюсь убедить Риту, — Хочешь, чтобы они ответили за то, что с ним сделали.       — Как у тебя смелости хватило, чтобы приходить сюда? — поднимает глаза на меня, — Проваливай. Проваливай и не возвращайся.       Нет, Рита, помоги мне. И ты почувствуешь свободу. Сможешь вдохнуть каплю жизни.       — Ты не должна идти, — всячески пытаюсь ее уговорить, — Помоги мне тем, что ты дашь пистолет.       Медлит, оглядывает меня.       — Вадим скоро вернется, — смотрит в сторону, на лестницу, — Посчитай, с какой скоростью полетишь с ступеней, если он увидит тебя здесь.       Не поможет. На что я надеялся? Сестра Кощея, вся из себя правильная и хорошая. Отхожу на шаг назад и дверь с хлопом закрывается. Не получилось. Не получилось достать оружие, придется искать другой выход. Другого человека, кто может помочь.       — Ладно, пусть будет так, — усмехаюсь нервно, не своим голосом, — Знаем еще одного, кто может помочь.       Почти переходя на бег, подхожу к лестнице и спускаюсь по ступенькам. С последних двух, спрыгиваю и снова лестница. Несусь по каменным прямоугольникам, ведь времени не так много. Его, даже, почти и нет. Если узнают, точно прибьют. И может, попрут из «Универсама». Надо действовать быстро, резво и тихо. Так, чтобы раньше времени не узнали. С последних трех ступеней прыгаю и подлетаю к подъездной двери. Выдыхаю, в надежде не столкнуться с Кощеем, и толкаю ее. Мороз бьет в лицо, обдувает оголенную шею. Снег у подъезда хрустит под ногами. Спускаюсь вниз и хочу удалиться отсюда. Стоит мне выйти на дорогу, вдали вижу Кощея. Блядство! Судорожно оглядываюсь по сторонам, ища другую дорогу к выходу из этого двора. Но все тщетно. «Старший» заметил меня.       — Ну-ка стоять, гаденыш мелкий, — крикнул он мне, — Сюда иди.       Как знал, с самого начала, что так будет. Ничего не проходит без его участия. Везде он. Всегда он. Повсюду он. И мне ничего не остается, как подойти. Слишком серьезные последствия будут, если сбегу сейчас. Шевеля губами, тихо ругаюсь и подхожу к нему.       — Здорово, — протягиваю руку для пожатия, глазами пробегаюсь по его спокойному выражению лица.       — А че ты там делал? — улыбается, протягивает руку в ответ.       Скажешь ему, что к сестре его ходил, считай труп.       — К товарищу заходил, — выпаливаю это, и Кощей удивленно таращиться, — Вещь одну просил.       — К товарищу, значится, — усмехается, — И как? Выпросил эту вещь?       — Нет, — чуть сглатываю, — Послал меня.       — Ай-ай-ай, вот незадача, — поворачивается в сторону своего подъезда, — Квартира товарища.       Моментально замолкаю. Твоя сестра и есть этот товарищ. Твоя квартира.       — А чего мы замолчали? — снова улыбается, — Не слышу ответа.       Его и не будет. Иначе, прямо тут и пришьешь меня. Оно мне не надо.       — Он не живет здесь, — отвечаю ему, чуть сторонясь, — Подошел туда, чтобы без лишних глаз поговорить со мной.       — Ну понятно, понятно, — резко замахнулся и в ту же секунду, шею обдало жаром от удара, — Думаешь, я не понимаю, что ты собираешься делать?       Поднимаю ладонь и укладываю на шею, на место, куда прилетела его рука. Потираю это место, кашлянув. С лица «Старшего» не спадает улыбки.       — Мой тебе совет, — говорит, потирая ладонь, — Вали отсюда. И не суйся сюда, пока я тебе ноги не вырвал с корнем.       Не вырвешь. Не сможешь. Моментально хватает меня за шиворот куртки, тянет к себе и в глаза смотрит. Своим спокойным, но тяжелым взглядом.       — Ты меня понял? — спрашивает, — Все запомнил?       Судорожно киваю в ответ. Отпускает воротник, разглаживая его и отряхивая так, будто он испачкался.       — И злость свою, желание возмездия, ты засунь глубоко и надолго, — хлопает меня по плечу, что заставляет невольно вздрогнуть, — Не ссы. Вали давай, чтобы не видел тебя здесь.       Слегка отталкивает от себя, идет к подъезду. В очередной раз убеждаюсь, дорого мне обойдется злость внутри и язык без костей. Провожаю Кощея взором, чуть стою на месте. Знаю человека, который точно не откажет в помощи. Ведь взамен, он останется в живых.

***

От лица Кощея

      — Что случилось, радость моя?       Рита вышла ко мне в гостиную. Со вчерашнего дня не говорила со мной, ничего не ела, ни пила. Я хотел поговорить с ней, чтобы наедине с собой не оставалась. Чтобы ей легче стало. Но она, лишь отреклась от этого, прогнав меня с ее комнаты. Проверял ее, почти каждые пятнадцать минут. Плакала. Все время плакала. Только и слышал ее голосок, вздрагивающий и осипший. Смотрел за ней в щелку дверную. Лежала на постели. Поплачет, сможет уснуть и через полчаса или час проснется. Проснется и снова в слезы. И не помочь ей, не хочет принимать эту помощь. Не могу ей помочь, отчего и гневный сам на себя.       Сестра проходит по комнате, садится напротив меня, на диван. Обнимает сама себя за плечи, опускает взгляд на телевизор, по которому показывают фильм. Шмыгает носом и будто бы, не замечает меня. Поглядывает на телевизор, но после взглядом пронзает меня.       — Рита, как твое самочувствие?       Глупец. Как язык мой, вообще может спрашивать такое. Конечно же, плохо. Ее состояние оставляет желать лучшего. Этот город, эта жизнь. Они съедают каждый кусочек ее тела, разума, души. Даже не оставляют крошки, все под чистую пожирают.       — Сегодня Турбо приходил, — начинает говорить хриплым голосом, будто бы пить ей хочется, — Что он собирается делать?       Так вот оно что. К товарищу, значит. Держись, мальчишка, хана тебе.       — Ничего не собирается, — вспоминаю, что он мне говорил, — Рита, что он просил?       Глаза сестры, слабые и почти неживые, медленно скользят в сторону. Она молчит, с начала, ничего не говорит. Наверное, обдумывает то, что и как будет говорить.       — Твою вещь просил, — тихо произносит, — Пистолет.       Кажется, у меня раскрылся рот от изумления. Что-что? Что он просил? Пистолет? Если это то, о чем я думаю, дела плохи. Очень плохи. Сучий гад. Тупорылый ушлепок.       — Ты его отдала? — задерживаю дыхание, — Пистолет отдала?       Она переводит взор на меня, слабо-слабо улыбается.       — Конечно-же нет, — ежится, и не понятно, ей холодно или тревожно, — Не отдала. Пригрозила ему. И он ушел.       Молодец, Ритонька. Умница, сестричка.       — Мне нужно будет вечером отлучиться, — поудобнее сажусь на диване, — С Вовой нужно поговорить.       — Это по поводу Валеры? — спрашивает, вновь смотря в телевизор, — Будете решать, что с ним делать?       — Нет, что ты, — отрицательно мотнув головой, подпираю подбородок кулаком, — Поговорить о жизни.       — Знаю я, эти разговоры про жизнь, — снова улыбается, но так печально, что у меня сердце сжимается от такого, — Я побуду одна. Можешь идти.       От ее вида, хочется рыдать. Рыдать навзрыд. Но она держится. Старается жить дальше. Ты большая молодец, сестренка. Сильная, как никто другой.       — Вернусь и почитаю тебе перед сном, — вижу, как прозрачные горошины застывают у ее глаз и она поджимает губы, — Мы переживем это. Рита, сестренка. Вместе справимся с гнетом жизни.       Кивает головой, неожиданно встает с дивана, прислоняет ладони к лицу и спешит уйти к себе. Я не буду держать ее, пусть идет. Она хочет побыть одной. Одной в своей закрытой комнате. Но в жизни, ее одну не оставлю. Буду рядом, буду помогать ей. И через время, смогу увидеть ее радостную и милую улыбку.

***

      Она уснула. По-прежнему плакала. Но уснула. И теперь, могу покинуть дом. Уже обуваюсь, поправляя кофту на плечах. Поднимаюсь с пуфа, хватаю пальто с крючка. Быстрыми движениями надеваю его, застегиваю и расправляю. Забираю сигареты и зажигалку с полки рядом, кидаю в карман. Дергаю ручку двери, отворяю дверь. Ненароком, глаза опускаются на пол. Лист бумаги. Около двери со стороны подъезда, лежит листок.       — Это что за херня? — хмурю брови, наклоняюсь и поднимаю бумажку.       Тетрадный лист сложен напополам. Разворачиваю и зачитываю.       «Готовься, сукин сын. Думаешь, не доберемся до тебя? Ты труп. Запомни, отныне, на спине твоей мишень. И мы выстрелим в нее. Рано или поздно, твоя кровь прольется на землю, где ты будешь лежать. До встречи.»       Глаза расширяются, ладони встряхивает.       — Какого черта? — оглядываю лестничную клетку. Никого нет, — Мне угрожают?       Оглядываюсь на дверь в комнату Риты. Сжимаю листок с угрозами в руках, возвращаю взор на него. Мне угрожают? Точно «Разъезд». Я не сомневаюсь в этом. Нет сомнений. Это они. Стоит показать это Адидасу. Дальше будем решать, что делать. Убираю бумажку в карман, шумно выдыхаю и запираю дверь квартиры. Внутри тревога. Не за себя. За сестру. Она не нужна им, им нужен я. Но эти шакалы, могут надавить на слабое. А именно, угрожать ее жизни. Не посмеют. Уж я позабочусь, чтобы не посмели.