Часть 33.

От лица Риты

Спустя пол года

      — Вставайте быстрее!       Голос воспитателя ножом проходится по слуху, заставляя разлепить глаза и недовольно сморщиться. Поднимаюсь с тёплой постели, сажусь на край кровати и наблюдаю, как мои соседки по комнате так же поднимаются и сонно потирают лица.       — Вас никто ждать не будет, — строгий, даже злой голос Людмилы Александровны разносится по нашей комнате громом, — Ноги в руки и живо на завтрак.       Выходит из комнаты, захлопнув за собой дверь. Настя, девочка на кровати напротив, падает на подушку и зарывается в неё лицом. Над её кроватью, над втором ярусе сидит Люся, потирает лицо и широко зевает. Надо мной такой же второй ярус, откуда спрыгивает Ярослава. Она проходит по комнате, берет свою кофту со стула и натягивает на пижамную футболку. Не переодевает пижамные штаны, лишь тапочки надевает на босые пятки. Завязывает волосы в хвост. Наблюдаю за ней, по-прежнему в попытках проснуться.       — Чего уставилась? — грубо спрашивает, из-за чего отвожу глаза в пол, — Вставай давай. Не то за волосы потащу на завтрак.       Она недовольно оглядывает остальных девочек, зевает и выходит. Деваться некуда. Встаю со своей кровати. Её обязательно нужно заправить, ведь наказание получить не хочется. Быстро заправляю ее, подхожу к шкафу, открываю дверцу и беру вещи со своей полки. Наспех переодеваюсь, пока мои соседки заправляют свои постели. Прошло пол года. Пол года с того злосчастного дня. Первые несколько месяцев прошли в тумане. Толком ничего не помню. Похороны, определение в детский дом, школа. Будто не свою жизнь проживаю. Судьба сыграла в злую шутку, коварную игру. Оставила меня одну. Совсем одну на этой планете. Сгубила всех, кто мне был дорог. Теперь, я с точностью могу сказать: Одна. Больше никого не осталось. Я одна.       Выхожу с комнаты, сталкиваюсь с Ярой. Она врезается в мое плечо, чуть отходит и злостно смотрит.       — Смотри, куда прешь, Белова, — проходит дальше и слегка пихает меня в бок.       Хмыкаю, иду дальше. Ярослава — здешняя гроза. Ее боятся, обходят стороной и стараются не влезать в конфликт с девушкой. Но удивительным стало то, что она проявила интерес ко мне. Нельзя сказать, что мы сдружились. Мне и не нужна дружба. После перевода в детский дом, меня отдали в другую школу. Сам приют находится в другом районе, как и школа рядом. Мне все равно. Занятия по скрипке я продолжаю. Ведь у меня одна цель — сбежать отсюда. Яру заинтересовала моя персона. И она порой придирается ко мне. Спрашивает, куда иду, что делаю, зачем чем-то занимаюсь. Меня отправили в один класс с ней. Она оставалась на второй год в девятом. Именно поэтому, сейчас учиться со мной в десятом, будучи семнадцатилетней девушкой. Сидит со мной за одной партой, но только потому, что у меня можно списывать домашнее задание и контрольные. Но мне, даже так лучше. Задир из класса не подпускает ко мне, иногда вмешивается в мои конфликты с другими. Не по доброте душевной. Расплачивается за домашки и контрольные работа.       Детский дом научил: делай все быстро и тихо, чтобы не прилетело по шее от воспитателя. Благодаря этому правилу, я сижу за завтраком рядом со Славой. Еда скудная. Овсяная каша на воде, кусок хлеба. Я привыкла к такой стряпне. Тут все равны, никого не выделяют. Разве что, в плохом поведении. Черпаю из миски кашу, отправляю в рот и пережевываю, уставив взгляд на стол.       — Хватит спать, — чувствую, как меня пихают в плечо, — Людка придет, хреново тебе будет за кислую мину на лице.       Даже банальные эмоции здесь под запретом. Ты не должен плакать. Ты не должен быть недовольным. Тебе здесь хорошо. Ты рад такому подарку. Ты должен быть благодарен этому месту, ведь если не оно, ты-бы скитался по улицам.       — Я не сплю, — равнодушно отвечаю, доедая почти остывшую кашу, — Задумалась.       — Сегодня контрольная по физике, — Слава жует хлеб, — Готова?       Конечно готова. По-другому быть не может.       — Готова, — отвечаю, отодвинув от себя тарелку с недоеденной кашей.       Но в школу, вряд-ли пойду. Осточертело. Остаюсь отличницей, но без бойкого настроя лучшего ученика в классе. Скорее, потому что нужно. Потому что так надо.       — Чудно, — усмехается Яра, — И хватит киснуть. Лицо такое, будто сейчас расплачешься.       Девушка чуть смеется, но я игнорирую ее позывы задеть меня. Дети вокруг начинают вставать со своих мест, относить тарелки к специальному столику с грязной посудой. Тоже поднимаюсь следом, хватаю тарелку, но свой кусок хлеба оставляю на столе. Ярослава, не долго думая, хватает его и надкусывает. Пусть ест. Все равно, у меня еще остались прежние деньги Вадима. После его смерти, я нашла заначку в его шкафу. И теперь, когда действительно хочется человеческой еды, иду в ларек и покупаю что-либо для себя и Яры. Ведь если не поделюсь с ней, нормальной жизни точно мне не видать.       — Давай быстрее, — соседка по комнате хватает меня за локоть, стоит только поставить тарелку на стол, — Поскорее уйдем. Гадко тут.       Повожу плечами, следую за Славой. Часто тянет за собой, держит ближе к себе и никого не подпускает ко мне. И не могу понять, для чего. Не то подругой считает, или просто не хочет, чтобы я оставалась наедине с собой. Мы выходим со столовой, идем к своей комнате. Старшая группа позавтракала, и теперь туда пойдут малыши. Я, Яра и еще несколько девочек выходим вместе, ведь учимся в одной школе. Мы с соседкой в десятом, трое девочек в восьмом и одна в девятом. Здесь, как в школе. Все делиться по классам. Старшая группа с восьмого класса и по одиннадцатый, средняя с пятого и до седьмого. Все остальные, дети, начальной школой являются. И у всех каждый корпус. Старшие живут на третьем этаже. Поднимаемся в свой корпус, следуем по длинному коридору. Сплошные двери, да лампочки на потолке. Будто бы санаторий.       — Че ты, как размазня, — грубо говорит Слава, рывком подтягивает к себе. Она выше меня, почти на целую голову, из-за чего часто отстаю от нее. Она выше, и ходит быстрее меня, — Нам еще собраться надо.       Не реагирую на нее, только плетусь следом. После смерти брата, кажется, я утратила все жизненные силы. Хожу изо дня в день темнее тучи. И только при воспитателе, мне приходится выдавливать приветливое выражение лица.       Заходим в комнату, где сидят Настя с Люсей. Они обогнали нас, уже оделись и собираются идти. Они учатся в нашей школе, но классами младше. Но не только поэтому, они не идут с нами. Им нервозно находится рядом с Ярой. И они всегда с испугом в глаза смотрят, когда обращается к ним. Как и сейчас, они быстро покидают комнату, оставляя нас с Ярой вместе.       — Ритка, поторопись, — говорит соседка, затягивая волосы в тугой пучок на затылке, — Я тебя ждать не собираюсь.       Ждать или не ждать, мне плевать. В школу я не собираюсь сегодня. И это замечает Слава. Видит, как вместо школьной формы, я надеваю свободную одежду. Джинсовое платье с кофточкой.       — Ты че задумала? — голос ее меняется, приобретает жесткие нотки, — Куда вырядилась?       Все тебе скажи, да расскажи. Бросаю на нее немой взгляд, беру свой ранец и незаметно, пока Ярослава приближается ко мне, достаю оттуда несколько рублей. Цветы зимой всегда дороже. Возьму побольше, на всякий случай. Попутно, достаю оттуда ключи.       — Я с тобой говорю или со стеной? — соседка совсем близко, хватает меня за ворот кофты и чуть встряхивает, — Че задумала, спрашиваю.       Берусь за ее кисть руки, пытаюсь разжать ладонь на своей кофте.       — Не рыпайся, на вопрос отвечай, — еще раз встряска, — Удрать решила?       То же мне причина. Смотрю ей в глаза, но более бездушно, нежели раньше.       — Че ты вылупилась? — замахивается, но только, чтобы пригрозить, — Язык проглотила?       — Прогуляться хочу, — наконец отвечаю ей, — Никуда сбегать не собираюсь.       Кажется, она не верит. Еще немного смотрит мне в глаза, явно пытаясь найти подвох. Но после, отпускает.       — Появятся проблемы, я тебя прикрывать не буду, — хмыкаю на ее слова, полностью игнорируя девушку, — Если не вернешься, лично тебя найду и в асфальт закатаю.       Пытаешься меня напугать, но так боишься отпустить? Забавно.       — Прогуляюсь и вернусь, — из шкафа беру свою шубку, — Контрольную у других спиши.       Меня мало волнует ее положение в школе. И у кого будет списывать, кроме меня, тоже не интересует. Странно лишь то, что ее волнует все, что связано со мной.       — Без тебя делать там нечего, не у кого списывать, — она отходит к шкафу и достает с вешалки свою куртку, — Не вернешься, я тебе позвоночник переломаю.       Странная ты, Яра. До жути странная. Но меня устраивает твоя защита от других. Поэтому еле заметно киваю, застегиваю шубу и вместе покидаем комнату. Уже на улице, мы идем по одной дороге, но мне нужно свернуть. Чтобы поехать туда, где я бываю крайне редко, нужна помощь человека. Ранее близкого моему брату. Угрюмо разглядываю утреннюю рутину города. Впереди нас идут те самые девочки, о чем-то болтают. Ярослава кашляет, достает пачку с сигаретами.       — Будешь? — протягивает пачку, наполовину заполненную папиросами. Отворачиваюсь в сторону, намекая, что не буду, — Как хочешь.       Молчаливо обвожу взором улицы. Сейчас нужно повернуть.       — До скорого, — прощаюсь с Ярой, убирая волосы с лица.       Она подкуривает, слегка тормозит и глядит на меня.       — Вали уже, — бросает напоследок, — Помни о том, что я сказала тебе.       Равнодушно отворачиваюсь и сворачиваю в ближний переулок. Мне нужно за цветами. А затем, к нему. Этот район плохо мне знаком. Прошло пол года, но все равно, изредка путаюсь в местности. Повезло, что дорога до качалки запомнилась надолго. До нее идти, наверное, двадцать минут. Адидас показывал мне путь до нее, и благо, он хорошо отпечатался в памяти. Давно мы не виделись. С июня, кажется. Как схоронили брата, он помогал с переездом и решением органов опеки. Определив меня в приют, исчез из моей жизни. Не сказать, что мне есть дело до этого. Разве что, поможет съездить туда. Туда, где лежат близкие.       Прохожу мимо домов, людей, бродячих животных. Впереди меня показывается цветочный магазин. Нужно зайти, купить гвоздик. Вдыхаю мороз в свои легкие, нащупываю в кармане денежные купюры и стремлюсь к ларьку. Дохожу до него, открываю дверцу и вхожу внутрь. В нос ударяет приятный аромат бутонов цветов. Прохожу мимо вазочек с растениями и замечаю гвоздики. То, что нужно. Подхожу к милой женщине, продавцу.       — Восемь гвоздик, пожалуйста, — говорю, и она изумленно смотрит.       — Да, конечно, — кивает, но даже в голосе слышится вопрос и некий интерес. Что, не видели никогда человека, покупающего гвоздики?       Слежу за тем, как женщина складывает цветы в кучку. Видимо понимает, для чего они нужны, поэтому подготавливает их без упаковки. Расплачиваюсь, забираю печальный «букет» и покидаю магазин. Теперь, путь мой к качалке.

***

      Машина колесит по дороге, проносясь мимо наполовину снежных полей. Держу в руках цветы, полуприкрытыми глазами смотрю в окно. Меня окутала тоска, и сил совсем не остается. Рядом сидит Адидас, что ведет машину. При встрече перебросились парой фраз, да и только. Не о чем нам говорить. И не зачем. Пустые слова не помогут. Они не нужны. Но Адидас, видимо, так не считает. Раздается его голос, и в нем читается печаль.       — Я не сказал этого раньше, — хмурюсь. О чем он? — Прости.       Что он несет? И что пытается донести до меня?       — За что? — не отрывая глаз от окна, задаю вопрос.       — Я не стал тебе говорить, мне было стыдно и горестно, — не понимаю, к чему он говорит это, — В тот день, когда его убили. После этого, я не смог заговорить с тобой, как прежде.       Его слова вынуждают повернуться и косо посмотреть. Я рассматриваю его напряженное лицо, глаза мечутся из стороны в сторону, глядя на дорогу. Оглядываю его целиком, но так и не могу понять, что он хочет сказать.       — К чему ты клонишь? — недоверчиво спрашиваю, придерживая в руках цветы.       Он отвечает не сразу. Замечаю, что его руки сильнее вцепились в руль, но так же прямо ведя автомобиль. Весь он напрягся. Что его тревожит? Что не дает спокойно жить?       — Это моя вина, — говорит так, будто это его последние слова, — Моя вина.       Он винит себя в смерти Вадима? К горлу подкатывает ком, глаза впились в него.       — Вина чего? — решаюсь спросить, но он смотрит прямо, на дорогу, пока я говорю, — Если ты про брата, то ты не виноват.       Я не собираюсь разбираться в том, что у него на душе. Со своими внутренними демонами справиться не могу, усмирять чьих-то не буду.       — Моя вина, — продолжает повторять это, — Если бы я успел. Если бы поспешил.       Куда поспешил? Я ничего не понимаю.       — Объяснись, — говорю спокойно, отводя взор в сторону, разглядывая голые стволы деревьев за окном машины.       Слышу, как он выдыхает. Видимо, слова даются ему с трудом. И видимо, он собирается с мыслями.       — В тот день, он пришел в качалку, — начинает говорить Вова, — Пришел и попросил меня о помощи.       Впервые слышу об этом. По крайней мере, о том, что Вадим просил помощи у Адидаса.       — Попросил проследить за вами, — говорить ему, наверняка, тяжело, — Я пообещал ему, что буду на расстоянии от вас, буду поглядывать.       Мутные картинки всплывают в воспоминаниях, резко, сбивая меня с толку. И в этих картинках, я не нахожу Вовы.       — Тебя не было, — перебиваю его, краем глаза наблюдаю за его реакцией. Один мускул дергается на его лице, говоря за себя: Вова нервничает, — Тогда не было.       — Но должен был быть, — произносит, — Я собирался идти к вам. Уже выходил. Но пришел Марат. Он подрался, был весь в крови. И дома никого не было.       Теперь, мне все стало понятно. И про его поведение на похоронах, и отсутствие на поминках. И про то, почему он оборвал все связи со мной. Ему стыдно. Стыдно и совестно, потому что считает себя виновным. Виновным в смерти брата. А ведь я, даже удивлялась, что же стало с ним. Ходил так, будто самого себя в могилу сводит. Нелюдимый, бледный Адидас, сам на себя не похожий.       — Я остался с ним, даже не подозревая, что наделал, — говорить ему тяжелее, замечаю это, — А когда шел к вам, шел к вашему дому, только скорую увидел. И не смог подойти.       Хмурю брови, чувствую, как по щеке скатывается слеза. Отворачиваюсь лицом к окну, смахнув мокрую дорожку с лица.       — Я видел тебя, видел носилки и его там, — не унимается Вова. Замечаю, что мы почти доехали до кладбища, — Я не решился. А потом похороны, тебя отдают в приют. Я решил, что будет лучше выждать время.       Выждал. Выждал время, Вова. Выждал до того, как я окончательно потеряю краски жизни. Машина заворачивает в сторону, въезжает по кривой дорожке, усыпанной снегом и камнями. Рассматриваю могилки за окном, кресты, венки. Чуть дальше стоит чужая машина, а средь крестов вижу трое фигур. Две взрослые, одну детскую. Хмыкаю, только сейчас поняв, что совершенно не слушаю то, что говорит мне Адидаса. Как-бы там не было, что-бы он не говорил, я не виню его. Машина тормозит, но я продолжаю сидеть на месте, глядя перед собой.       — Пусть и так, — произношу, снова перебивая парня. Поворачиваюсь к нему, равнодушно вглядываюсь в его глаза, — Но этим, Вадима не вернуть.       Ничего больше не говорю, только открываю дверцу машины и выхожу из нее. В лицо дует ветер, резким потоком окутывая меня. Захлопываю дверцу, ступаю по дорожке навстречу могилкам. Держу в руках цветы. Захожу на кладбище. Здравствуйте, мои близкие. Я приехала к вам. Пробегаюсь глазами и движусь по знакомой дорожке, которая покрылась снегом. Люди, что стоят поодаль от меня, оборачиваются. Женщина, что горестно плакала пару минут назад, что-то шепчет на ухо мужчине, ребенок разглядывает меня с интересом и вопросом во взгляде. Девочка не отрывает от меня глаз. Что-то знакомое в этой картине. Меня осенило. Десять лет назад, тетя Наташа, ее муж и я. Маленькая я, что стояла на могиле родителей и ничего не понимала. Так же стояла, разглядывая все вокруг. Смутно, но помню. Помню плачь тети Нади, утешения ее мужа. Мне приходится замедлиться, чтобы разглядеть девочку. Миловидное личико, пальтишко, шапочка. Она легонько улыбнулась мне. А я, словно разглядела в ней себя, почти остановилась. Ведь тогда, совсем ребенком, я даже не догадывалась, с чем мне придется столкнуться.       И все же, отворачиваюсь от них и продолжаю идти дальше. Знакомая могилка показалась впереди. Знакомый памятник, знакомые венки на нем. Подхожу ближе, открываю дверцу оградки.       — Здравствуй, родимый мой, — тихо произношу, — Давно не навещала тебя.       На могиле, рядом с памятником, из земли торчали несколько сорняков. Хоть и наступающая зима встречала нас морозами, растения росли и росли. Аккуратно срываю их, откидываю в сторону, за оградку. Беру четыре цветка из «букета» и возлагаю.       — Много случилось за последнее время, — придерживая оставшиеся цветы, присаживаюсь на оградку рядом, — Совсем одна осталась. Никого не осталось у меня.       Смотрю на мраморно-гранитный памятник, на фотографию и на знакомую, до боли, улыбку. Его родители установили памятник на могиле, еще тогда, летом. Прихожу сюда, и будто бы, с ним общаюсь. Но слез у меня нет. Только уныние. Да и только.       — Знаешь, Вахит, — говорю так, будто меня слышат, — Все думала, как бы все было, если бы ты остался жив. Как бы мы были.       На меня смотрит лицо снежного мальчика. Только, лицо с фотографии. Он улыбается на этой фотографии. Долго думала над этим. Если бы получилось? Если бы смогли? Быть может, и брат сумел-бы спастись. Но теперь, ничего не обратить вспять.       — Жизнь не радует меня, — продолжаю говорить, но слова даются с трудом, — По сей день не радует. Может, проклятье какое?       Усмехаюсь своих доводам.       — Спи спокойно, мой зимний мальчик, — говорю, улыбаясь, — Буду чаще навещать тебя. Обещаю.       На пути у меня, еще одно место. То самое, куда и идти не хочется. Совсем не хочется. Но это нужно. Поднимаюсь с металлической оградки, поправляю шубу.       — Я люблю тебя, Вахит, — напоследок бросаю, с грустью оглядываю памятник, — Земля тебе пухом, мой милый.       Покидаю его могилу, направляюсь в другую сторону. Прохожу мимо этих людей и чувствую, они глаз с меня не сводят. Так не должно быть. Почему же? Зачем ты играешь со мной, жизнь? Словно хочешь, чтобы и я тут лежала. Быть может, это верное решение?       Совсем немного остается до могилы брата. Прохожу дальше, поднимаю глаза и застаю неожиданную картину. На могиле, у креста, где похоронен Вадим, стоит человек. Девушка, судя по длинным волосам, что на ветру развиваются. Они отливают золотом. Огненным золотом. Она смотрит на крест, загадочно разглядывает его. Кто это? Что ей нужно? Делаю шаги в ее сторону. Не свожу глаз с девушки, подкрадываюсь к ней тихо, чтобы не спугнуть.       — Вот значит как, — слышу ее бархатный голос, несколько печальный, — Не знала, Вадик, что наша встреча окажется такой.       Что? Она знала моего брата? Кто она такая?       — Простите? — аккуратно спрашиваю, и девушка резко оборачивается, — Что вы тут делаете?       Она смотрит на меня, затем на могилу, и снова на меня.       — Извини, наверное, я ошиблась, — она судорожно хочет уйти, проходит мимо меня. Прохожу к могиле брата, что сцеплена оградкой. И только тогда, слышу голос за спиной, — Постой. Ты Рита?       Откуда она знает, кто я такая? Мои глаза мечутся из стороны в сторону, но все же задерживаю их на ее лице.       — Да, это я, — произношу так, словно боюсь ее, — А вы?       Глаза девушки округляются, она ошарашена. Делает шаг ко мне, я стою и не двигаюсь. Она разглядывает меня, и следом легонько улыбается. Игнорирует мой вопрос, заводя тему не в то русло.       — Ты так похожа на него, — продолжает улыбаться, — Будто две капли воды.       Ничего не понимаю. Кто она? И почему говорит о моем брате так, словно знакомы с ним всю жизнь?       — Кто вы? — повторяю вопрос, и мне хочется скрыться от пристального взгляда. Внутри появилось ощущение, словно говорю с Вадимом. Такой же взгляд. Суровый, но знаю точно, что расслабленный. Девушка переводит глаза на могилу за моей спиной, выдыхает.       — Меня зовут Таисия, — она говорит это, продолжая пребывать в изумлении, — Как такое возможно?       Хмурюсь, так же отстраненно смотрю ей в лицо.       — О чем вы? — придерживаю цветы, вглядываюсь в карие глаза, разглядываю веснушки на ее лице.       Но Таисия, только отмахивается.       — О своем, не бери в голову, — переводит глаза на меня, — Он так любил тебя. Он так говорил о тебе, с теплотой говорил. Никого так сильно не любил, как тебя.       Ее слова укалывают меня. Но даже так, нет у меня слез. Нет слез, что хотят наружу вырваться.       — Вы были знакомы с ним, с Вадимом? — задаю вопрос, но она лишь усмехается.       — Мне нужно идти, — снова игнорирует мой вопрос, — Извини меня, если потревожила.       Ничего не дает сказать, разворачивается и спешит назад, к дороге. Продолжаю непонятливо смотреть ей вслед. Кто она? Что здесь делала? Много вопросов, которые останутся без ответов. Стою на месте, прижимаю к себе четыре гвоздики и провожаю девушку взором, пока она не выходит с территории могил и не следует к выходу. Кто же она?

***

      — Останови здесь.       Резко выпаливаю, обращаюсь к Вове. Он поворачивается ко мне, задумчиво смотрит, но все-таки заворачивает к бордюру и тормозит.       — До детского дома осталось пятнадцать минут, — говорит с тревогой, — Зачем остановились?       Хватаюсь за ручку двери, и бросаю напоследок.       — Хочу прогуляться.       Не дав возможности что-либо сказать, открываю дверь и выхожу на улицу. Знакомый район. Когда-то родной мне. Без энтузиазма оглядываю местность. Захлопнув дверцу машины, прячу ладони в карманах шубы и прохожу по снежным дорожкам, тротуару, разглядывая дома вокруг. Ходила этой тропой в школу. Этой тропой возвращалась вместе с Вахитом. Здесь, даже недавно, мы прогуливались с братом и говорили о Москве. Эти мечты были брошены в темную бездну. Туда же, полетело желание бороться с этой жизнью. Как не борись, в любом случае проиграешь. Ты уже проиграла, Рита. Проиграла в этой войне с собственной судьбой. Стоит смириться, проходить мимо этих мест и забывать когда-то родных людей. Все-таки, судьба сыграла со мной в игру. Увы, я не знала правил. Я не знала, как правильно ходить, как действовать и что будет в конце. Еще с раннего возраста играла с ней. Она была беспощадна со мной, вертела так, словно я кукла в ее руках. Не сжалилась, не пощадила. И остается вопрос, которым задаюсь с самого начала: Какова она, жизнь без горести? Как это, жить и не знать, что такое скорбь? Ответ всегда один: Тебе не положено знать.       Я погрязла в своих мыслях, гадких и горьких воспоминаниях и думах. Так погрязла, что не заметила, как забрела в знакомый район. Останавливаюсь на месте, словно статуя, смотрю прямо. Дом. Подъезд. Мимо меня проходят люди. Они не понимают, почему я стою тут и нужна-ли мне помощь. Но я, только уставилась на ранее близкий дом. Сроднившийся подъезд. Один вопрос.       — Почему? — тихо срывается с моих губ.       Никто не ответит. Нет смысла ждать ответ. Ты проиграла. Проиграла в долгой войне. Судьба потопила тебя в этом болоте, словно маленького котенка. Ты вырывалась, брыкалась и сопротивлялась. Как сопротивляются перед тем, как утонуть. Но все равно, не выкарабкалась. Не смогла.       В кармане звякнули ключи. Я знала, что рано или поздно приду сюда. И почему-то догадывалась, что это случится сегодня. Оно случилось. Выхода не остается. Делаю шаг, другой, третий. Сокращаю расстояние и приближаюсь к злосчастному подъезду. Мой взгляд прикован к двери этой, к окнам дома, к мимо проходящим людям. Останавливаюсь у ступеней подъезда, вздымаю голову наверх. Вглядываюсь в эти окна, в окна своей квартиры. Я не приходила сюда с момента переезда в приют, квартира стала пустовать, погрузилась в вечную тьму и мерзлоту. Вздыхаю, опускаю тоскливый взор и бреду по ступенькам наверх, к двери. Открываю ее, вхожу в теплый подъезд. В память въедается горькое воспоминание. Медлю, разглядываю небольшое помещение. Возникает в голове его образ. Лицо Вахита, его руки, улыбка, взгляд. Прохожу дальше, вбегаю по лестнице. Этаж за этажом прохожу, но на переплетении двух этажей, четвертого и пятого, я замедляюсь и останавливаюсь у окна. Устремляю взор на небо, рассматриваю спокойные и плавные тучи, что затянули небо и спрятали за собой солнце. Оно будет светить всем, стоит ему выйти из-за этих серых облаков. Всем, но не мне.       Провожу ладонью в кармане, ключи так же звенят. Отворачиваюсь от окна, от мрачного неба и дохожу по лестнице до своей квартиры. Когда-то, любимой и в которую хочется возвращаться. Стою немного, словно прислушиваюсь. Будто бы, хочу услышать за ним какие-то движения, голос. Этого не будет. Никогда не будет. Достаю связку из ключей. Связка из двух ключей. От квартиры и еще один, что я нашла до уезда отсюда. Ключ лежал внутри комода в прихожей. Ключ, принадлежавший Вадиму. Только, для чего и от чего он? Я не стала разбираться. Не до этого было. Но, быть может, сейчас ключ даст мне ответ на мои вопросы? Вставляю в замочную скважину. Щелчок. Дверь открылась. Впереди меня вторая дверь. Второй ключ идет в ход и тоже отворяет ее. Вот сейчас, столкнусь с отголосками прошлого. Немного медлю, но все же толкаю дверь и захожу внутрь. Меня встречает духота, встречает темнота и тишина. Странно то, что квартиру не разграбили, не выбили дверь и не растащили вещи тут. Закрываю за собой двери, вглядываюсь в коридор. Моя комната закрыта.       — Дом, — тихо произношу, безразлично кладу ключи в карман своего платья, разуваюсь, — Должен быть милым. Но ты мне не мил.       Скидываю шубку с плеч, вешаю на пустую вешалку. С тех пор, перед своим уездом, я убрала все вещи брата в его комнату. Было невыносимо возвращаться туда, где все кишит вещами и воспоминаниями о нем. Прохожусь по коридору. Все, как прежде. В гостиной убрано, чисто. Словно квартира готовится на продажу. Двери комнат закрыты. Гробовая тишина.       — Будто бы и не уезжал никто, будто бы и не погибал, — говорю громче.       Хочу зайти в свою комнату. Дохожу до нее. Дверь закрыта. Осторожно, будто это причинит мне вред, отворяю ее. Шторы плотно закрыты, в комнате темно. Прохожу по затемненной комнатке, хватаюсь за штору и отдергиваю ее в сторону. В лицо ударяет уличный свет, режет мои глаза, но они привыкают. Как странно. Когда-то, совершенно недавно, это было моим пристанищем. А теперь, кроме холода и отчужденности, я не чувствую ничего. Странно, но больно.       — Так не должно быть, — медленными шажками подхожу к кровати, застеленной и нетронутой, присаживаюсь на край и сцепляю руки в замок, — Все не так. Не правильно.       Но не мне решать, что правильно, а что нет. Не мне распоряжаться своей судьбой.       Рассматриваю стены, окно, всю комнату. Кладу ладони на постель, сжимаю мягкое покрывало, и затем поднимаюсь на ноги. Покидаю свою комнату, закрыв за собой дверь. Прохожу в гостиную. Ни единой лишней вещи, выключенный телевизор. Кажется, сейчас сюда зайдет Вадим и скажет мне, что завтрак готов, будет торопить меня. Невольно улыбаюсь приятному фантому воспоминаний. Но следом, идет ноющая боль в груди. Этого не будет. Ничего не будет.       — Смирись, — разговариваю сама с собой, — Этого не произойдет.       Обвожу гостиную еще раз, и задерживаю свой взор на двери в комнату брата. С самой его смерти, один раз зашла сюда. И то, чтобы вещи все убрать. После, ни разу не ступала туда. Возможно, стоит это изменить. Приближаюсь к ней, кладу ладонь на дверную ручку. Задумываюсь, не решаюсь ее открывать. Будто бы, что-то внутри меня тормозит, не дает шагнуть в эту комнату. Некий испуг. Ступор. Рука моя вздрагивает.       — Ну давай же, — шепчу, — Посмотри страху в глаза.       Дергаю ручку, отворяю дверь и делаю шажок внутрь. В комнате, еще тогда, я ничего не трогала. Ни к чему не прикасалась, ничего не убирала. Все лежит на своих местах. На столе стоит стакан, рядом лежит пачка с сигаретами и спички, пепельница стоит на подоконнике. На тумбе около кровати лежит книжка, сама постель не застелена. Словно, хозяин вот-вот вернется. Но увы, его нога не ступит в эту комнату, в эту квартиру, на эту землю. Прохожу по комнатке, заглядываю в окно. Тучи на небе сгущаются, не давая солнцу пробиться сквозь них. А я же, сажусь на постель, чувствуя приятную ткань одеяла.       — Ты должен был жить, — выдавливаю из себя, — Не должен был умирать. Не мог. Ты должен был.       Голос дрожит. Завожу руку в карман, чувствую хладной металл. Нужно понять, что это за ключ. И тогда, все встанет на свои места. Двигаюсь по кровати, сажусь рядом с тумбочкой. Возможно, ключ от него. Мимолетом смотрю на стол, в которой есть выдвижной ящичек. Но на нем, точно нет отверстия для ключа. Хмыкнув, поворачиваюсь обратно к тумбе. Достаю из кармана ключи и беру тот, что все это время без толку болтался на связке. Смотрю и вижу, что на ящичке есть скважина. Сую туда ключ, поворачиваю. Подошел.       — Неужели? — вынимаю ключ и рассматриваю его, — Зачем запирать тумбу на ключ?       Кладу связку рядом, хватаюсь за ручку и тяну тумбу к себе. Заглядываю в нее. Первым замечаю бинты, они лежат стопкой в уголке. Рядом лежат какие-то таблетки. Без упаковки, просто пластинками. Вадим что-то принимал? В дальнем углу лежит упаковка, видимо, от этих таблеток. Беру ее в руки и разглядываю.       — Флунитразепам, — читаю вслух название, — Что это?       Нахмурившись, со всех сторон осматриваю небольшую коробочку. На ней ничего не написано. Запрещенное вещество?       — Не помню, чтобы Вадим пил таблетки, — а может, я этого не видела и не знала?       Кладу коробочку на место. Замечаю несколько ножей в тумбочке. Целая коллекция, что сказать. Но единственное, что действительно привлекло мое внимание, кучка бумажек в углу ящика. Те самые записки? Их подбрасывали под дверь, и Вадим так яростно их прятал от меня.       — Теперь, я могу прочитать их содержание, — тянусь к смятым листам и беру несколько.       Их там много. Рассматриваю бумажки, и берусь за одну. Она выглядит потрепанной, сильно мятой. Читаю вслух.       «Ты заплатишь. Ты и твоя свора малолетних гандонов, заплатите. Можешь начинать собирать вещи. И молись, чтобы жив остался.»       Вадиму угрожали? Глаза мои расширяются, пальцы разжимают комок бумажки. Рядом лежать остальные. Откидываю записку в сторону, она падает на пол. Берусь за другой клочок бумаги.       «Ты смелый. Дохрена смелый. Но не бессмертный. Посмотрим, что ты будешь делать, когда мы прострелим тебе голову.»       Пальцы мои начинают вздрагивать. Ему угрожали. Но он молчал. Выбрал тихое молчание, чтобы меня не тревожить. И поплатился за это молчание. Поплатился жизнью. Рядом еще бумажки. Хватаю одну из них, она выглядит так же, как и все они. Смятая, не в лучшем виде, в некоторых местах надорванная. Судорожно хватаю их, читаю вслух.       «Думаешь, спасение себе найдёшь? Ты труп. Ты покойник. Мишень на твоей спине. И на спине твоей сестры. Вы поплатитесь за то, что развязали эту войну. Вы её начали, но мы закончим.»       Они и со мной хотели расправиться? Но тогда, почему я все еще дышу и живу? Или же, хотели надавить на брата? Надавить, чтобы он сломался. Ощущаю, как по щеке скатывается слеза. Затем другая. Третья. Рывком сжимаю бумажку в своих ладонях, кидаю в стену. Она падает на пол, а я же берусь за последнюю из тех, что я выбрала из всей стопки. Она выглядит свежее всех, хоть и прошло много времени       «Часики тикают. Пистолет приближается к мишени на твоей спине. Сестра на прицеле. Не миновать смерти.»       Роняю бумажку на пол. Как же так? Почему все так? Сжимаюсь всем телом, тихо всхлипываю. В груди зарождается новая боль, сильнее прежней. Ведь если бы он рассказал мне, если бы только позабыл про экзамены и мою учебу, сейчас стоял-бы рядом со мной.        — «Закончишь школу, сдашь экзамены и уедем вместе» — вспоминаю слова брата. Они, будто ножом проходятся по моей памяти, по моей душе, разрезая ее вдоль и поперек, — «Рванем в Москву. Поступишь в институт, я найду хорошую работу. Заживём заново. С чистого листа.»       Глупый поступок. Самая большая ошибка.       — Сдалась мне эта Москва, — громко говорю, утирая горячие слезы со своего лица, — Если тебя рядом нет.       Теперь, я поняла все. Поняла, что было с ним. Поняла, почему судорожно вырывал клочки бумаги из моих рук и не давал их читать. И поняла, почему Вадим проводил со мной время так, будто в последний раз. Действительно последний. Проводил время, потому что знал: Он обречен. Обречен на смерть. Но не говорил мне, хоть я и видела его поведение, его менявшееся лицо и эмоции.       — Разве оно стоило того? — смахиваю листы на пол, громко захлопываю тумбу и ложусь на расправленную постель, — Разве экзамены стоили твоей жизни?!       Я хочу подавить внутреннюю боль. Хочу справиться с ней. Но вместо этого, я начинаю рыдать навзрыд. Я чувствую слабый аромат от постели. Аромат одеколона Вадима. Зарываюсь посильнее в подушку, не сдерживая своих слез. Меня рвет изнутри от безысходности, горечи жизни и несправедливости. Этого можно было избежать. Если бы ты, Вадим, рассказал мне, и если бы мы умчались из этого проклятого города, ты был-бы жив. Жив и здоров. Но ты решил поступить иначе. И теперь, тебя не вернуть.       — Ты снова пожертвовал собой, — хнычу, задыхаясь, — Пожертвовал. Но кому от этого лучше?       Впервые за пол года, за последние пол года, я заплакала. И возможно, в последний раз. Как бы там не было, возвращаться в приют не намерена. И засыпаю в постели брата, сжимая в ладони край подушки, что до сих пор хранит аромат своего хозяина.