Глава 2

Виолетта не жмуриться, делая шаг в главный зал — Оливия отпускает еë руку, приветствуя своих знакомых и улыбаясь ослепительной улыбкой. Вита оглядывается по сторонам, поправляя тонкую лямку платья, и касается большого елочного шара, что вместе с изящной снежинкой поддерживает елочную ветвь, что пушистой змейкой оплетает фальшивый факел — иллюзия, создаваемая дорогой восковой свечей и позолотой, разгарается тёплым пламенем — оно почти такое же рыжее, как и волосы Бьюкейтер. На хрустальном столике, с небрежно разбросанными по его поверхности и мраморному полу светло-рыжими розовыми лепестками, фужеры с шампанским играют в замки — плавленное золото внутри них, подобно морю, бунтует, рассыпаясь пеной-пузырьками. Столики оказываются островками с вечностью пустынь, дающей способ забыться на некоторое время — простой алкоголь. Виолетта делает маленький глоток и не ставит бокал обратно, рассматривает гостей рождественской вечеринки, прикусывая губы и чувствуя во рту привкус ванили — еë помады. В центре собирается золотая молодёжь, танцую в свете люстры с тысячей и одним хрусталиком, что оказываются изящными стекляшками — робкие они трепещут от каждого звука, оставляя неловкие блики-поцелуи на красивых лицах и изысканных лепнинах, стенах и рождественских елях, что гордо тянутся к люстре — их собственному солнышку, что зажигается вместе с Эйфелевой башней. Дебюсси и Дюрей здесь давно сменились чем-то более современным — джаз остаётся за дверями, уступая место атмосферным трекам, что совсем не связаны с Рождеством — музыка мягко перетекает в предлог для близких знакомств, становясь более открытой и вульгарной — танцующие пары стремятся к вечной омеле. — Хорошее начало, не так ли, Виала? Виала остаётся только их прозвищем — вызывающем добрую улыбку у учёных и непонимание у непросвященных, что лишь хмурились, слыша звонкий девичий смех, звучащий вместо ответа. Бьюкейтер улыбается Соррел и кивает — почти утвердительно, почти отрицательно, словно она и сама не знает, а золотая середина никак не желает вычисляться. — Видишь того светлого шатена? Это Реми Шалье, наследник гостиничного бизнеса. Мне кажется, что он очень милый, а ты как думаешь? Виолетта старается на фыркнуть — смех остаётся пузырьками всё ещё не выпитого шампанского — Оливия, отчаянно не желая соблюдать правила, о которых им твердит преподаватель философии, кажется почти вульгарной — еë тонкие плечи с милыми родинками-звездочками собирают восхищённые взгляды — Оливия Соррел вечная королева красоты. — Лив, думаю, ты тоже ему нравишься. Он посмотрел в нашу сторону уже пять раз с того момента, как ты подошла. Вита улыбается подруге, отдавая пустой фужер услужливому официанту, ловко маниврирующему среди изысканной толпы. — О. Соррел поправляет свои медовые кудряшки, желающие свернуться пружинками, и переводит взгляд с Шалье на Бьюкейтер, что касается серьги-кольца. — Думаю, что мне обязательно нужно взять его номер телефона. Виолетта с удивлением в зелёных глазах смотрит на Оливию. — У тебя же есть номера всех личностей, входящих в «золотой круг». — Действительно. Значит, договорюсь о встрече. Вита лишь качает головой вслед убегающей подруге, касаясь завитых в кокетливые кудри рыжих волос. Она рассматривает узор, что старательно выводит дождь своими каплями на окнах, играясь с различными завитушками и бантиками, растягивая капли в воздушные ленточки. Часы в золотой оправе с длинной тонкой стрелкой тяжело отчитывают каждую секунду, вздыхая и шумно вдыхая, отпуская каждую секунду — считая мгновения до Рождества — до момента, когда всё должно измениться. Стоит часам отсчитать полночь, и вслед за шёпотом шампанского последует поздравления и рассказы о великих планах на предстоящий год и конец этого — декабрь за окном пользуется последними днями года, приводя дождь и даря на Рождество лужи и неповторимые мелодии ливня. — Виолетта! Бьюкейтер вздрагивает и разглаживает на платье несуществующие складки-волны на своём платье — светлая бахрома рукавов ласково касается кожи, приятно щекотя — а блестящие пайетки отражают блики хрустальной люстры, что хранит солнечный свет далёких восточных пустынь . Она узнает его сразу — Итен, кажется, совсем не изменился с их последней встречи — лишь светло-русые волосы стали чуть короче, а его карие, почти жёлтые глаза почти затвердели — тягучий мёд замёрз. Итер де Лаффéн вырос, но не сломался и не озлобился — дружелюбная улыбка всё так же придаёт его лицу почти мальчишеское выражение. — Ты стала ещё красивее с нашей последней встречи. — Я не обижу тебя, если скажу, что ты совсем не изменился? Виола смеëтся и отмахивается от его комплиментов, меняя любезности на шутки — еë весёлый тон вряд ли мог кого-то обидеть. Игривые искорки в изумрудных глазах могли свести с ума. — Я только рад остаться старым добрым мишкой Итеном. Лаффéну идёт тройка, а светло-голубая бабочка оттеняет бледность кожи — Итен не был до чёртиков высоким — но его метра восемьдесят семь хватало, чтобы свести с ума девушек, что стремились занять местечко в сердце доброго Лаффéна, что не мог найти ту самую — с которой проживёт всю жизнь, не смотря ни на что — с которой даже слезы перестанут быть такими солёными. — Адель тоже здесь. — Это здорово! Я вас не видела уже целую вечность, а последний ваш приезд из Нидерландах, мне кажется, был ещё до моего поступление в Имперский. — Всё таки Англия. Чем тебя Сорбонна не прельстила? И я слышал, что в Страсбурге есть хороший университет. Итен смеëтся, наблюдая за скорчившей милую гримаску Бьюкейтер, что уже успела позабыть бесконечные вопросы о выборе университета — еë билет в будущее ждал одобрения комиссией проекта. — А ты почему не стал поступать в «Лигу плюща», как хотел? Неужели, ты решил, что туманный Альбион примет тебя гостипримнее? Оксфорд привлёк тебя своим архитектурным очарованием? Или дедушку? — Туше. Я не буду тебя расспрашивать о прошлом. Виолетта довольно кивает — рыжие змейки извиваются в такт еë движениям — золотые колечки мерцают контуром спрятанной Луны в море рыжего солнышка, где даже месяц перестают быть холодным. Лаффéн рассматривает квадратные носики еë бежевых балеток с каким-то пудрово-розовым отливом — улыбается, осознавая, что Вита так и не переросла фарфоровую куклу, которую так напоминала. — Что на счёт танца? Думаю эта скучная песня Zaz идеально подходит. — Она не скучная, а душевная. Итен только фыркает — Бьюкейтер закатывает глаза и вкладывает свою ладонь в его — августовский загар, не желая сходить, придаёт коже желтоватый болезненный оттенок, медленно возвращающий привычную бледность. — Не забывай, что вальс это капельку не моё. — Не волнуйся, я знаю, что на тебе балетки, и ты не сможешь отдавить мне ноги шпильками. Виола легонько бьёт его локтем в живот и позваляет вести себя в танце, смотря на носики туфлей — следит за каждым своим шагом, а не эмоциями и чувствами Итена, коему очень нравится рыжее солнце. — Самое интересное, что ты не единственный химик, что по стечению обстоятельств напоминает больше фармацевта, на вечеринке. — Да? Значит, она не из «BioTempestas». Вита лишь пожимает плечами, беззаботно отмахиваясь от слов старого друга — почти знакомого, что является сыном лучшего друга еë отца. — Ты не права, Вита. Он тоже работает в компании твоего отца. И это он. Бьюкейтер вспоминает сотню лиц, что занимают высокие поста, обязывающие каждого сотрудника знать их — редко в этом обществе с дружелюбной улыбкой тебе раскрывали всю подноготную — но об образовании было легко узнать — и Виолетта могла с точностью до девяноста девяти целых девяти десятых сказать, что лишь она пришла в фармацевтику из химии. — Не понимаешь? Виола поджимает губы, смотря на лукавую улыбку Лаффéна, что не спешит с ответом. — Он мой друг, поэтому я и знаю, где он учился. — Он это кто? — в еë звонком голосе появляются раздражённые нотки, выдавая еë недовольство — мадемуазель Виолетта Бьюкейтер не могла что-то не знать. — Итен, не тяни. — Юджин. Ты должна его знать. Бьюкейтер сжимает кулачки. — Не смей при мне говорить об этом ужасном человеке! Некоторые оглядываются на неë, недоверчиво рассматривая — Виолетта позволила себе слишком долго игнорировать круг современной «буржуазии», потеряв так доверие — ошибки они никогда не прощали, мило улыбаясь и играя в добродушие. — И не спрашивай ничего. Она понижает голос и ведёт Итена за собой в край зала, да бы спокойно поговорить и выпить шампанского — чувствует закипающую злость, что так и не пропала спустя три, уже почти четыре дня. — Как Адель? — Она вместе со своим молодым человеком. Лаффéн вздыхает, словно молодой человек любимой младшей сестрички ему совсем на нравится — она с улыбкой смотрит на него, думая, что так и есть. — Не ревнуй. Адель всегда хотела выйти замуж и завести семью, а к своим племянникам ты еë тоже будешь ревновать? Виолетта почти смеëтся — знает, что и Лиси когда-нибудь выйдет замуж, следуя заветам матери, в отличии от неë, Виолы, что наслаждается своей свободой и совершенно не хочет еë терять. — Я не ревную, Виолетта. Он мне просто не нравится. Знаешь, он ведь актёр, который легко может притворяться кем угодно, а Адель такая ранимая и хрупкая. Ты ведь знаешь, что она думает, будто мама умерла из-за неë. Если он еë предаст, то это еë убьёт, ведь она унаследовала слабое здоровье. Бьюкейтер молчит — Итен был абсолютно прав, волнуясь за такую хрупкую девушку, как его сестра. — Виала! Куда ты пропала? — Соррел не хватает еë за локоть, как сделала бы сама Вита — в Оливии нет и капли тактильности еë рыжеволосой подруги. — А вы кто? — Итен де Лаффéн, мадемуазель. — Я Оливия Соррел, приятно познакомиться. Соррел с удовлетворением пожимает протянутую руку Итена, поправляя другой кудряшки, что падают на глаза, мешая смотреть на мир открыто и ясно, как она это делает. — Вы, наверное, друг Виолетты, да? Она не уединяется с недавними знакомыми, которых знает лишь несколько минут. — Я знал еë, когда она хотела поступать на журналистку. И даже на артистку. Оливия с удивлением бросает взгляд на Бьюкейтер и улыбается, словно подтверждая правдивость слов Лаффéну. — Смотрите, там омела. Будем стоять там, поджидая твоего суженного, ma chère. Соррел со смехом берёт Виолу под локоть, уводя еë к вечнозеленой гирлянде с белыми лампочками — ягодами и бархатными лентами, что удерживают еë для пар, что боятся спугнуть хрупкое счастье, а красный остролист заменяет шары. — Разумеется, папочка. Оливия не останавливается, а Бьюкейтер устаёт хмуриться — улыбка украшает еë светящиеся глаза на милом личике с маленькой россыпью бледных светло-коричневых веснушек. — Тебе никогда не говорили, что ты напоминаешь ёжика, колючка? — Виолетта лишь показывает язычок и берёт с подноса маленькое полено, что организаторы вечеринки готовят по-особому старинному рецепту, что поколения бережно хранят в старой книге с пожелтевшими от времени страницами, что чудесно пахнут. — Юдж! Бьюкейтер держит себя в руках, не топая ногой от досады, и заламывает пальцы — на еë левом запястье всё ещё остаётся формула, написанная чернилами, напоминающими оттенок еë век — еë кожа была тонкой — на руках часто появлялись царапины, стоило Виоле заденуть краешек листа. Велнас подходит к Лаффéну, не замечая своей коллеге, которую, казалось бы, видел в первый и последний раз во двадцать первого числа — на самом деле они часто встречались, когда приходили к Корину — ругались, стоило одному из них пробыть не секунду больше, чем обычно. Вита всё ещё думала о том, что он мог проявить свою ненависть к ней во время презентации еë проекта — и ненавидела в ответ ещё сильнее — ненависть гармонично сочеталась с любовью к родным, что не уступала ей по своей силе. — Итен. Мадмуазель, а вы? Виолетта не сдерживается, закатывая глаза, когда Оливия наслаждается внешностью Велнаса — если еë кожа была светлой, то его по-настоящему бледной, вызывающей контраст с тёмными волосами и глазами — она знала, что они у него янтарные с шоколадной вязкостью и насмешливой карамельной искоркой, ведь видела его фотографию на сайте. Юджин был выше еë на голову, а Вита не хотела вставать на носочки, запрокидывать голову до боли в шее ради какого-то там Велнаса. — Соррел. Оливия Соррел. Он говорит вежливое «приятно познакомиться», лишь больше раздражая Бьюкейтер — ей хочется уйти отсюда и встретить двадцать пятое в своей пустой квартире, выбирая котёнка, что когда-нибудь будет делить с ней холодные и жаркие ночи. Виолетта невольно делает шаг ближе к омеле. — Как работа под руководством Корина? Отношения с коллегами? Она закатывает глаза, когда не-замечающий-еë-Юджин непонимающе хмурится. — С каких пор ты интересуешься моими отношениями с коллегами, Итен? Велнас усмехается — смешок больше напоминает надменное фырканье, в ответ на которое Лаффéн выразительно играет бровями. — Я просто знаю одну девушку, что тоже работает в «BioTempestas». И находится на вечеринке, в конце концов вы могли бы обсудить работу. Или просто поздороваться, не строя вида, что не знаете друг друга, что такого человека в принципе не существует. Велнас приподнимает бровь в излюбленной манере, словно только сейчас замечая рыжую макушку Бьюкейтер среди блондинок и шатенок, изредка брюнеток. — Мадмуазель Бьюкейтер. Он, подобно Виоле, чущирится, со смехом в глазах оценивающе оглядывая еë с головы до ног. Бьюкейтер отвечает холодной, фальшиво дружелюбной улыбочкой. — Месье Велнас. Юджин непроизвольно делает шаг ближе к омеле. Итен с Оливией переглядываются — Виолетте кажется, что воздуха вдруг не хватает — словно напряжение между ними накаляется до предела настолько, что Лаффéн и Соррел отходят дальше, да бы не удариться током, коего Вита и Велнас вовсе и почему-то не чувствуют. — Вита, Юдж, вы оба стоите под омелой. Итен начинает почти робко, словно готовясь сказать что-то неприятное, но важное — что-то имеющее большое значение для большинства людей. Оливия подхватывает его робость, превращая еë в веселье и уверенность. — Вы должны поцеловаться, иначе счастья в предстоящем году не будет ни у одного из вас. — Что за бред?! — Виола даже не пугается, когда их слова совпадают, чувствуя злость на друзей, что улыбаются, пытаясь сдержать смех — и, кажется, искренне переживают за ветренное счастье готовое в любой момент сорваться с места, оставив еë в привычном и почти любимом одиночестве. Бьюкейтер продолжает, не сдерживая себя. — Вы серьёзно? Какой человек, у которого с головой всё в порядке, захочет целоваться с человеком без сердца?! У которого камень, ледышка на месте этого жизненно важного органа?! Вы вообще думаете, что говорите? Наверное, ей стоило промолчать. Наверное, всё было бы проще, не начни она выплёскивать свою обиду. Наверное, Велнас тоже умел чувствовать — раз её слова разозлили его до такой степени, что он поцеловал еë. Бьюкейтер распахивает глаза, чувствуя, как Юджин касается еë губ — и понимает всю нелепость спустя несколько мгновений, отталкивая Велнаса в сторону под смех часов, отбивающих полночь.