Глава I. Verhasstes Date.

***

Я никогда не любил большие праздники. Эти громадные здания, гигантские помещения и столы, на которых, казалось, еды хватит не то что на роту - на дивизию голодных солдат. Особенно меня раздражали бесконечные потоки бесновато-снующих, мечущихся во все стороны людей, притом людей самых разных: толстые офицеры, флиртующие с иностранными актрисами, тощие дипломаты, с пеной у рта докащывающие свою позицию какому-нибудь глупому упёртому чиновнику, но всех ненавистнее мне каста пьяниц и обжор. Конечно, их так называю я. Само собой, они не ходят в обмотках и пьют не этиловый спирт, а совсем наоборот, выглядят в высшей степени прилично и имеют вполне аристократический вид... Но при одном взгляде на существ, для которых существуют лишь еда и алкоголь меня кривит душой. Радует то, что данные личности встречаются редко. На культурные праздники обычно приглашают действительно "достойных". Моя нелюбовь к этой шумихе, вернее всего, выработалась именно из-за них. Это было в 28-ом, когда я вместе с ГДР первый раз принял участие в подобном событии. Случай пригласить меня представился по достижению мною 10 лет. Для обычных людей это звучало бы дико, но организм воплащений работает иначе. Наше детство короткое, а состояние здоровья зависит от политики. Так, воплащение нельзя убить, если оно крепко стоит у власти. Тогда даже серьёзные травмы лечатся без особых осложнений. Но чем меньше граждан поддерживают строй, чем меньше лояльность верхушки, тем регенерация воплащения происходит всё хуже и хуже, а после её отстранения от власти биологические показатели воплащения с человеком становятся идентичными: старение, прекратившееся по меркам людей в 50, по меркам стран в 40, возобновляется, а травмы становятся действительно опасными. Не всем странам предоставлено счастье жить после окончания своего правления, однако мой дед стал одним из таких счастливчиков. Именно он устроил празднование, и пригласил меня в честь юбилея, который состоялся 24 октября 1928 года. Отношения у ГИ к моему отцу и дяде были ни тёплые, ни холодные: он никогда не проводил с ними много времени, всё время поглащённый в театр дипломатических боёв, предоставляя своим детям значительную свободу действий. Так что уговаривать отца не пришлось, и я с ГДР отправились в не столь далёкие Нидерланды. Там произошло и моё первое знакомство со Штатами... И теперь, 1 января 1957 года я, приглашённый на точно такое же мероприятие, организованное именно Америкой, готовился принять в состав федерации протекторат Саар. Только по этой причине я не стал искать какую-нибудь важную работу, ничуть не подозрительно совпадающую с датой торжества.

***

Народу было, вопреки моим худшим ожиданиям, не так много, только по настоящему высший свет. С другой стороны, глупо было ожидать, что на, де-факто, политический праздник приедет провинциальный чиновник. Если бы это пиршество происходило в Бонне, где у меня бы, безусловно, нашлись важные дела, я бы непременно ушёл. Однако Саарбрюкен - не Бонн. Здесь мне делать было решительно нечего, поэтому я даже не пытался уйти под каким-либо благовидным предлогом. Смысла в любом случае не было. Для воплащений был предусмотрен отдельный, хоть и небольшой, зал, что меня приятно удивило. Особенно учитывая, что стран было немного: кроме меня и Саара, были страны, как учавствовавшие в судьбе бывшего протектората, так и не принимающие участия в ней. К числу первых относились США, Британия, Франция и Бельгия, к другим - страны германской нации: Австрия, ГДР и Люксембург. Последний, впрочем, был довольно тихим, и я даже не почувствовал его присутствия. Австрии я был рад. Он был приятным собеседником и мы поддерживали всегда тёплые, и, позволю себе сказать, дружеские отношения; наши пацифистские и демократические взгляды были близки, мы оба видели войну( а Австрия даже две), и нам всегда было о чём поговорить. С ГДР всё было, мягко сказать, не так однозначно... В детстве мы были близки. Те тяжёлые для государства годы, когда как бы высоко ты ни стоял на социальной лестнице(а особенно если твоя душа не была подобна чёрствому сухарю), была видна простая жизнь простого немца, и это не могло не разрывать сердце на части... Но время шло. Мы оба проявлял интерес к политике, и именно политика отдалила нас друг от друга ещё в юношестве. Тогда наш возраст соответствовал люлским 16-17 годам. Однако тогда мы не отстаивала свои национальные интересы, мы всё ещё были семьёй, жили бок о бок, и просто избегал и разговоров на эту тему... С отцом было также. Я любил его, я помнил его хорошее обращение к нам, его заботу. И вместе с тем я видел, каков он с другими. Когда я это видел, ненависть к его идеологии разжигалась во мне снова и снова, и он, похоже, это заметил. С 42-ого он перестал доверять мне важные документы. В 43-ем почти перестал общаться, и говорил всегда холодно и недовольно. А с 44-ого я лишился спокойной жизни. Странные личности, постоянно подсиживающиеся ко мне в ресторанах и кафе, сомнительные продавцы, задающие вопросы о политике, слежовавшие за мной по пятам прохожие дали мне понять, что отец перестал быть мне отцом. Он теперь и для меня был фюррером. Жестоким и расчетливым. Теперь я был не сын. Теперь я - политически неблагонадёжный гражданин рейха. Таким же он был С ГДР. Но ГДР проявил себя трусом. Он сразу пошёл на попятную, прекратил всякте попытки остановить безумие войны. В то время как я, рискуя свободой и жизнью, делал фальшивые данные о евреях и организовывал теракты в концлагерях, брат стал послушно марианеткой того, чьи действия презирал и поступки ненавидел. До конца войны я пытался поддерживать с ним, на сколько возможно, хорошие отношения, но ГДР вёл себя так, будто это Я сдался, Я перестал бороться, Я предал собственные идеалы... Пока мы жили под одной крышей, я терпел, но как только кончилось война, и я вновь увидел людей, которых я действительно любил, которые также боролись с нацизмом, как я, ГДР стал мне омерзителен. Мы не вели переписку, и виделись последний раз в Нюрнберг. Хоть мы, как сыновья главного нациста, не имели права участвовать в суде, мы были сведетелями происходившего там. 1 октября 46-ого мы виделись последний раз. Скупо попрощавшись, я выехал в Мюнхен, где жил до образования на оккупированных территориях правительства ФРГ, в котором стал канцлером. И теперь, во избежании ухудшения международных отношений Западного блка с Восточным, я вновь должен был играть роль любящего брата. Поздаровавшись с коллективом "англичан и французов", я подошёл к немцам с дружелюбной улыбкой, вызвать которую помогло лишь присутствие Австрии. Он сочувствую зе посмотрел на меня, зная о наших с ГДР отношения, и улыбнулся в ответ. Лицо ГДР походило на едкую презрительную гримасу избалованной аристократки, увидевшей потрёпанного воняющего немецкого нищего конца 20-ых, с висящей табличкой "Ищу любую работу". Физиономия его излучала неподдельное омерзение. Он попытался изобразить улыбку, но глаза выдавали его истинное чувство - чувство неприязни. - Здравствуй, Федеральная Германия - приветливо произнёс Австрия, намереваясь этим сгладить наколившуюся обстановку. - Здравствуй, Австрия. Здравствуй и ты, брат - я протянул руку ГДР. Тот с недовольством посмотрел на мой жест приветствия. Австрия незаметно ткнул его в бок. Тогда коммунист вздохнул, на секунду прикрыл глаза и пожал руку. Кажется, этого упёртого барана всё же удалось склонить к театральный постановке в этом "Шапито". Это будет очень "приятный" разговор...

***

- Слава Богу, я думал, этот день никогда не закончится - сказал я Австрии, когда мероприятие закончилось, и мы курили, стоя вдвоём возле здания, где проходила встреча. - как ты вообще можешь с ним нормально общаться? - Ну, я ведь все-таки нейтральная страна - улыбнувшись, сказал он - тем более, я ведь и его родственник, не только твой. - То, что он мой брат, не останавливает его от того, чтобы вести себя как последний ублюдок Австрия положил мне руку на плечо и затянулся. Мы немного помолчали, после чего он предложил: - Тебя подвезти? Я был удивлён - Разве у тебя есть машина? - А как я, по твоему, добрался до сюда? - Я думал, ты доехал на поезде, или что-то вроде того... От Вены до сюда добрая тысяча километров... Не думал, что ты такой любить автомобилей Он снова улыбнулся - Я и не любитель. Но в этот раз отчего-то захотелось прокатится, знаешь, что-то вроде путешествия. Итак, твой ответ? - Знаешь, я не против. Не очень-то хочется тащиться в гостиницу по такому морозу. Мы потушили сигареты и он довёз меня до гостиницы. По дороге Австрия рассказывал забавные случаи, произошедшие с ним по дороге в Саарбрюкен. Я от души рассмеялся, когда он рассказал про одного надменного господина, с которым мой дядя познакомился в баре. Затеяв разговор о политике, этот джентльмен так разгорячился, что зло крикнул Австрии: "Да кто вы такой, чтобы спорить со мной?Вы вообще ничего не понимаете в политике!". Знал бы он, с кем тогда говорил... Впрочем, повседневная одежда и более длинные волосы, которые он давно не стриг, действительно сильно меняли Австрию до неузнаваемости. Если не знать его в живую, а лишь пару раз видеть на размытом чёрно-белом экране телевизора, его действительно можно не узнать. Вскоре мы подъехали к моей гостинице. Я попращался с дядей, и мы договорились, что встретимся завтра в одном ресторане неподалёку. Я скоро поднялся по ступенькам, перешагнул порог номера и, обессиленный, вскоре уже валялся на кровати, засыпая под радостное чувство наступиашего долгожданного отдыха.