Глава первая

Над моей колыбелью шептала мать: «Как тебе красавицей, дочка, стать, Как тебе в медны косы вплетать рукой Бузину, крапиву да зверобой»

Артемизия «Ведьмина дочь»

1

Ворожба в Феньорах, изрезанном скалами королевстве, была строжайше запрещена, и всяк лэрд старался сжигать в своих владениях, по меньшей мере, три ведьмы в годину. В наказание, урок и проявление глубочайшей преданности законам. Звавшая себя лекаркой Агна появилась в обмазанных сажой и пылью Сохнах, землях доброго лэрда Ивара Гордого, к осени прошлого года. Чудом в ту же пору её не раздели догола, не отхлестали режущими розгами нежные ребра и не изжарили в лёгкий пепел прямо на парадной площади. Совсем старые бабы с исполосанными морщинами лицами кудахтали, мол, сам Святой Дух привёл Агну в их земли, потому что уже к зиме девка спасла аж с несколько дюжин чахоточных и ещё больше чумных. Ни один человек не слёг в могилу раньше положенного. Тогда то и потекла мирная, почти спокойная жизнь в маленьком городишке, примыкающем одной шаткой околицей к тёмному густому лесу, другой — к широкому торговому тракту. Лишь обязательные походы на воскресную службу омрачали короткие, забитые обязательными знахарскими делами дни. — В конце недели ведьму жгут, слыхали? — окликнул её сально-паклый мужичок с краснючим лицом на выходе из храма. — Глядеть подёте? С серого неба накрапывал колючий дождь. Хмурое солнце терялось в серых дождливых тучах, низких, словно обветшалых потолок в промерзшем сарае. Конец августа стоял промозглый и сырой, отчего у местных всё чаще возникали намоки и лихорадки. Высокая, ровненькая церковь из светлого камня смотрелась в полуденных сумерках ещё угрюмее прежнего, а круглое окно с дешёвыми, плохо выполненными витражами будто бы даже с покором глядело на скрывающуюся под обыкновенной людской личиной чаровницу. Непроглядная, глухая тоска. — Хвала Господу! На одну лиходейку станет меньше в этом местечке, — откровенно солгала Агна, медленно поглаживая выбившиеся из-под платка кудри. — Приду обязательно, если больных не прибудет. Погода вон какая сыпется, разболеются ведь. По правде своей, ведьме мало делу было до здоровья местной народа. Был бы в деревне али в ближайшем городке какой-никакой, хоть самый плохенький лекарь, то она непременно бы напросилась к нему в помощницы. Но, к большому счастью или же горю, таковых в ближайших милях не имелось, и роль спасительницы от жутких похмелий и зудящий ночами угрей легла на хрупкие плечи рыжеволосой проходимки. Можно было, конечно, устроиться служанкой к родовой, богатой даме, но кому хотелось выносить чужие горшки? — Верно, верно, — замычал мужик. — Эх, чтоб мы без вас делали, душенька? Слякотное утро мало кому из городских приходилось по нраву, оттого центр и махонькая рыночная площадь, вымощенная глыбами дешевого камня и вымокшей глиной, просыпались неохотно. Лениво зазывали торговки к прилавкам с пучеглазой рыбой и гнилыми овощами, мерно, убаюкивающе стучал молоток в ближайшей кузне, в окнах, точно перед наступлением ночи, зажигались огни. Никто не желал выходить в тягучий туман, мочить ботинки в жидкой грязи, дышать густой сыростью, но тем не менее всё равно уныло шли, мочили и тягостно вдыхали. Девушка мирно улыбнулась и склонила голову, приготовившись исчезнуть с глаз приставучего прихожанина. Тот не успокаивался. Мужичок догнал Агну, легонько прихватил за костлявый локоть и увёл от сонного потока люда. — Так а если подёте всё-таки, — он принялся тараторить ей прямо на ухо, наскакивая каждым словом на предыдущее. — Так вы далековато поживаете. Надобно вас сопроводить, — ухнул мужик, переходя на шепот. — В день аутодафе нечисть бурней всего бесчинствует, чувствует силу руки Господней, а вы у самой околицы… — А я полынь за пазуху, — прервала его Агна. — И мчусь поскорее к церкви. Да и крест меня защищает, — она приложила руку к прикрытой груди, у которой ничего не висело. — Нет, так не подёт, — отрезал прихожанин. — Сопровожу вас, душенька, так и знайте. С этими словами мужичок откланялся. Гад эдакий. Агне, впопыхах добиравшейся до дома, оставалось лишь давиться жгучей ненавистью по отношению к тому, чьего имени она даже не помнила. Брот? Берт? Бод? Он заходил к ней по нескольку раз на неделе, покупал что-то от квасной болезни и, всегда шатаясь и тихо постанывая, отправлялся восвояси. У Агны учащенно, словно пытаясь выскочить из груди, билось сердце. Она не желала глядеть на муки ни в чем не повинной девушки, по несчастью перешедшей кому-либо дорогу. Так оно было по-обыкновению, и если прошлый обряд сожжения настоящая ведьма ещё кое-как смогла вынести, то на следующем она поклялась себе не появляться. Но этот участливый пьяница! И как отказать? Разболтает ведь, что дорогая наша знахарка запах горящей человеческой плоти не привечает! Промчавшись через всё жужжащее точно встревоженный улей городище, в один вдох Агна вбежала по хлипким ступеням, затворила тяжелую дверь дома. Над проемом колыхнулись обеспокоенные веточки пижмы и маленький, но звонкий колокольчик. В ноздри ударил запах теплой, распаренной древесины, свежего хлеба и трав. Дом её стоял без тамбура — входящий сразу попадал в небольшую комнату с низким, но светлым потолком, большим, всегда тёплым камином, старым креслом и широким дубовым столом с бесчисленным множеством склянок. По правую сторону находилась худая лестница, ведущая в скромную, ещё меньшую по размерам спальню, и дверь в кухоньку. Не густо, но жить можно. Агна стянула с плечей насквозь промокший плащ, стряхнула его и бросила на спинку кресла. Оглядев бардак, она не сразу, но нашла жестяной чайник, подвесила ручку на крючок над камином. Огонь затрещал, принялся лизать дно и кипятить ледяную колодезную воду. Когда горячий пар рванул из аккуратного носика чайника, ведьма плеснула себе кипятка в чашку с сушеной ромашкой и, присаживаясь в кресло, стянула, наконец, мокрый платок с кудрей. Дождь за окном забил с новой силой, точно силясь остудить разгорячившийся с досады пыл ведьмы. Спустя время Агна задремала и проснулась лишь от звонкого дребезжания колокольчика. Открыв заспанные глаза, она увидела перед собой мальчонку с большими воспалёнными глазами и зелёным насморком. Ведьма потянулась к остывшему чайнику, но тот вдруг сбивчиво заговорил: — Мамка помирает. Рожает. Агна вскочила, накинула ещё не просохший с дождя плащ и выбежала под ливень вместе с мальчонком.

2

Пахло сырым туманом, что стелился по широкому дну, казалось, бесконечной пустоши. Вокруг миль на двадцать ни единого деревца. Копыта снаряженных коней глухо отбивали уже поднадоевший за долгие дни пути ритм. Постепенно в тёмном небе зажигались яркие звезды. Двое путников, не боясь наделать шуму, разрезали собирающуюся мглу. Первый из них, Лахнан Маккей, был громаден и измазан ничуть не меньше своей потрепанной одежды. Второй — поменьше и почище. На поясах у обоих виднелись ножны с блестящими, вымытыми лучше хозяев мечами. До имения лэрда Ивара Гордого оставалось совсем ничего. Химиш, рыцарь королевской охраны, с наслаждением мечтал о горячей снеди да бане. Вся кольчуга его и лицо покрылись пылью из-под копыт коня, ботинки облипли тяжелой грязью. Последняя еда — полоски сушеной оленины — закончилась ещё вчера, а города или даже мелкой деревеньки больше не встречалось. Оттого в животе и урчало, подобно раскату злого грома. Когда на горизонте показались невысокие, но острые скалистые массивы, Лахнан заставил своего коня замедлиться, достал грязными пальцами из прилаженой к седлу кожаной сумы флягу и жадно отпил. — Чего творишь?! — возмутился Химиш, плавно натягивая оба повода на себя. — Последнее пойло! — Не бухти, мальчик, — хищно улыбнулся напарник, и в его бороде заиграл глубокий, но уже давно зарубцевавшейся шрам. — За теми скалами начинаются владения Одноглазого Ивара. Следи за своим языком при нём и не болтай лишнего. — Одноглазого? Лишнего? Но Лахнан не ответил. Он вскрикнул громкое: «Но!», и, надавив обеими ногами за подпругой, ринулся вперёд. Тотчас же с его коротко стриженной головы слетел темный капюшон плаща. Маккей раздражал Химиша до чертиков. Королевскому рыцарю приходилось подчиняться этому нахальному ландскнехту, нанятому исключительно для одного поручения, и делал он это скрипя душой и зубами. Смачно выругавшись в пустоту, парень во всю глотку повторил: «Но!», и помчался. Через два с лишним часа Химиш всё же понял почему Лахнан назвал Ивара Одноглазым. Он бы прибавил к этому прозвищу ещё и Одноногий. Ведь разбуженный посреди ночи хозяин замка — нескольких двадцатифутовых башен, больше походящих на огромную массу темного камня и окруженных толстой круглой стеной — не только прикрывал левое око черной, почти блестящей в отсветах желтого света лучин повязкой, но и прихрамывал с опорой на деревянную палку вместо ступни. — Лахнан! Проказник! — Ивар сердечно заулыбался, сгребая в охапку давнего знакомого. — Уж думал и не увижу тебя до дня зимнего солнцестояния! Старик отказался решать все дела в ночь, отправив путников греться в горячей воде и ужинать. Перечить хозяину было бы грубо, да и, честно говоря, не хотелось. Ведь как только они выведают то, зачем явились, им придется вновь отправиться в путь. Химиш отчетливо чувствовал, как сильно ноют мышцы, и после купания и доброй трапезы принялся клевать носом. — Молли, приготовь для наших гостей постели, — по-отечески хмыкнул Ивар. Химиш скрылся в отведенной комнате раньше, чем Лахнан перестал дербанить пальцами целую запеченную куропатку. За спиной раздавался громкий смех давних друзей и звон железных кубков. Повалившись на жесткую кровать, рыцарь тут же уснул. Когда светлые полосы зари едва протянулись над дымкой тяжелого тумана, Химиш разомкнул воспаленные веки. Он нехотя умылся приготовленной кем-то из служанок ледяной водой, причесал непривычно чистые темные кудри, свисавшие до плечей, и вышел в большую залу, где Лахнан уже завтракал со всем семейством Ивара Гордого, или Одноглазого, или Одноногого. Напарник Химиша сидел на том же самом месте, что и ночью, и, казалось, даже с него не сходил. Рыжеволосую, непозволительно худую для такого холодного края женщину, представленную как хозяйку замка, звали Гобнет. Она была изящна, узка в плечах и слишком красива для этого старого слизняка. Вокруг неё расселось несколько таких же меднокудрых мальчишек с россыпью веснушек по носам. Если жену хоть немного и занимало то, о чём говорил её муж, то ребятишки лишь изредка поднимали глаза от тарелок, да и только ради того, чтобы попросить добавки того или иного блюда. В гостинной пахло пылью, и рыцарь, сделавший над собой усилие, дабы не прочихаться, вдруг осознал как сильно у него першит в горле. Будто колючки сухого репейника загнали внутрь. Химиш шумно присел за стол. Тут же на его тарелке появились картофельный хлеб и запеченная сельдь. Слуги пронырливо сновали у краёв стола, то и дело докладывая на посуды явства и подливая ароматное пиво гостям. — Так значит вы ищете женщину по имени Гестия? — внезапно обратился к Химишу Ивар. Стало быть Лахнан уже обозначил причину их приезда в столь далекие от королевского замка земли. Химиш злобно глянул на ландскнехта и, проглотив кусок картофельного хлеба, подтвердил: — Именно так. Король искренне надеется, что вы подсобите нам в поисках. С самодовольного лица Лахнана тут же спала улыбка, а Ивар сделался непомерно серьезен. Сбоку охнула Гобнет, сжимая собственные губы тонкой ладонью. Мальчишки, услышав слово «король», лишь на мгновение подняли головы от еды да тут же припали к тарелкам обратно. — Так вы от светлейшего короля нашего Якова, — беспокойно рассмеялся Ивар, похлопывая друга по плечу. — Маккей! Проказник! Чего же ты сразу не сказал? Лишь по одному взгляду вынужденного напарника Химиш понял, что Лахнан не желал открывать давнему приятелю свою связь с королём. Для него это показалось откровенной чушью. Лэрд — прямой подданный короны. Стоило бы умалчивать перед ним свою пусть даже мимолетную связь с Яковом? Королевский рыцарь гордился службой на благо страны, и не понимал тех, кто скрывал своё такое же положение. Некоторых даже считал врагами. А как иначе? Химиш произошёл из древнего рода, всё детство прожил в замке, вкушая привычный быт вельмож, и сильно переживал свою разлуку с въевшейся в кожу праздностью на время обучения военному делу. Быть может именно поэтому Лахнан, отвернувшийся от неприятного разговора к камину, считал своего напарника тепличной мимозой, а не рыцарем. — Так что насчет женщины? — продолжил Химиш. — Ох, — сокрушился Ивар. — Кому как не вам знать как сильно я предан королю? Да продлит господь дни его правления! Я и рад бы помочь, только вот знать не знаю такую. Вы можете пролистать книгу переписи, да ведь женщин там не учитывают — лишь мужчин и скот. Одноглазый ещё долго сокрушался на тему того, что ничем не может помочь королевским посланникам. Он приказал собрать им в дорогу еды да побольше, и только стоя уже у ворот собственного замка вдруг обронил: — А у нас в Сохнах на завтра поутру ведьму жгут, — Химиш и Лахнан переглянулись. — Праздник будет. — Ведьму? — Ох да! Развелось лиходеек! Повадились скотину губить. — На праздник приглашаешь, хозяин? — улыбнулся Химиш, довольный первой стоящей информацией, полученной за множество дней пути. Лахнан осмотрительно молчал, запрягая бодрую, наконец отдохнувшую и наевшуюся лошадь. — Так я мыслил, вы торопитесь, — замялся Гордый Ивар. — Оставайтесь тогда, а завтра вместе отправимся, нечего по трактирам вам валандаться. — Спасибо за предложение, — встрял Маккей, ставя ногу на стремя и седлая коня. — Но нам надобно ехать, да поскорее. К концу недели, говорю по секрету, Наше Величество прибудет в твои края, Ивар. Быть может, он уже в пути, а мы ещё ничего толком не разузнали по его поручению. Некогда нам по праздникам шастать. На том и попрощались. Одноглазый хозяин замка и его стройная красавица жена смотрели вслед удаляющимся в тумане путникам через каменную арку ворот. Лахнан гнал свою лошадь так, что Химиш еле за ним поспевал. В уши вился холодный ветер, пахло сыростью и взбученной пылью дороги. День только начал распаляться, но толку от этого было мало — солнце, точно ненастоящий отблеск заканчивающегося лета, совсем не грело. Звук копыт звучал в тумане неожиданно звонко, будто вторя шуму скоро бьющегося сердца. Через полчаса, когда на горизонте показались покосившиеся крыши деревни, ландскнехт свернул к густой роще перед самым трактом. Широкая крона Каледонского леса тотчас же скрыла путников от любопытных глаз снующих по дороге торговцев. — Зачем ты солгал ему? — злобно спросил запыхавшийся Химиш, нагнав наконец замедляющегося напарника. — Затем, что хоть у одного из нас должна быть голова на плечах! — приглушенно рявкнул Лахнан, стараясь не потревожить окружающую их живность. — Почему я должен объяснять тебе, что не всем подряд стоит мелить о своём любимом короле? — Ивар — лэрд! На кой чёрт мне нужно было ему лгать? — Где тебя растили? В теплице? — Я служил на границе с Лоблосом! — Что ж ты там делал? Тискал молоденьких шаболд за непрорезавшиеся титьки? — злой, красный лицом, на котором ещё больше стал выделяться бледный шрам, Лахнан спешился и привязал лошадь к широкой ветке. — Впредь слушайся меня, если хочешь остаться цел. — С какой стати? — Химиш почувствовал, как струйки пота быстро покатились по его щекам и спине. — Ты всего лишь наёмник, когда я состою в королевской охране. Рыцарь всё еще сидел на коне и смотрел на ландскнехта сверху вниз, но из-за насмешлово-злобного взгляда напарника не чувствовал ни капли превосходства. — С такой, что у тебя молоко ещё на губах не обсохло, — выдохнув Лахнан добавил, — Одноглазый ненавидит Якова. Это по его милости он стучит деревяшкой по полу, когда ходит, и живёт в самой глуши. Как думаешь, пожелает ли лэрд ему отомстить? — Что? Почему? — искренне удивился Химиш, почувствовав себя полным идиотом. — Спроси у своего папоньки, когда прибудем ко двору. Если прибудем. Чтобы не навлечь на себя подозрения людей Ивара, ночевать пришлось прямо в лесу. Днем путники поспешили добраться до ближайшего водоёма, а едва на чащу опустились сумерки, разбили лагерь на небольшой поляне. Лахнан отправился спать, оставив Химиша на самую легкую первую вахту. Рыцарь, упершись спиной в шершавое дерево, не мог отделаться от навязчивой картины: целая орава преданных Одноглазому бандитов выслеживают их по лесу, а позже выпускают наружу все кишки до последнего.