Глава вторая

Княже мой, княже,

Шёлкова пряжа

До ворот твоих мне дорогой легла;

Враже мой, враже,

Грозна твоя стража,

Что ж от меня-то не уберегла?

Мельница «Княже»

1

Красные флажки, протянутые на тонкой верёвочке через всю парадную площадь, несмело трепыхались на тёплом ветру. Гурьба деревенской мелюзги со свистом и визгами носилась мимо ломящихся от товаров прилавков. Там и тут продавали обереги от злой чародейской силы (а оберег у людей на любой случай был один — сушеный и свежий чеснок) да тянули народные напевы. С края площади доносился задорный писк волынки. Сохны праздновали смерть ведьмы. Дожди этим летом лили бурно, наискось сметая ростки и бурля в неглубоких корнях пшеницы. Вода дарует жизнь, но и отобрать её стихии не стоит никакого труда. Так и с посадками вышло — половину смыло, вторая половина сгнила, не успев обзавестись плодами. Даже ближайшее озерко заболотило. Влага жадно дотянулась до камышей и накрыла собою хлипкую отмель. В другие дни, далекие от праздников, в деревеньке стояло тяжелое, липкое ощущение грозы. Сегодня же страх, вызванный в народе точным знанием о предстоящем голоде, торжествующе вылился на бедную девчонку. Та, что, разумеется, ведьмой никакой не была. Но это и не имело никакого значения. — А она, говорять, бедного Ильяна, кузнеца нашего, совратила, — не с того ни с сего выпалил торгаш, раскладывая перед Агной деревянные гребни с росписью на любой вкус: синие, красные, жёлтые. — Ну, ведьма. Тьфу на них! Его ведь жена тряпькуми с дому прогнала, а оно вона как, оказываеться и не виновать кузнец… Утро стояло на удивление жаркое, что ещё больше утверждало народ в богоугодности сего деяния. Земля, смешанная недавними дождями в грязевую хлябь, постепенно сохла, выгоняя из себя всё новые и новые ростки сочной травы. Пахло пылью, снующими всюду лошадьми и травами, которые добавляли в традиционный торт с сухофруктами и пивом. Агна согнулась перед вынесенным на улице прилавком мастера украшений. До этого момента седой купец рассуждал лишь о прелести своего товара, не сумев остановиться не на мгновение, но тут старик резко завернул содержание разговора. Девичьи пальцы будто в судороге сошлись. Рука Агны медленно отпрянула от безделушек, а тонкие рыжие брови совпали друг к другу. — Как зовут то её? — спросил стоящий рядом участливый пьяница, вызвавшийся проводить девушку на праздник. Она узнала — его кликали Броком. — Кого? — Ведьму! Кого ещё? — А! Тяк ведьму! — купец растерянно почесал затылок, и старое лицо его вытянулось, точно застиранная холщовая ткань. — Да кто ж её знаеть? И зачемь, спрашивается? Сожгуть ведь — туда и дорога. — Верно, верно, — закивал красный от жары Брок, смахивая платком пот с толстой шеи. Мужчина был одет нарядно и даже чисто. Одутловатые щеки его алели не из-за выпитой браги, а лишь из-за разгулявшегося летнего зноя. Тонкая, когда-то белая рубаха и отделанный коровьей кожей жилет с завязками на груди хоть и были все усыпаны застарелыми, уже не отстирывающимися пятнами, всё равно выглядели свежее, чем в прошлую их встречу. Брок даже волосы помыл, зачесав их за уши. — А вы, душенька, выбирайте, выбирайте гребень. Это мой вам подарочек будет. Торговец Агне не нравился — уж слишком зло на ведьм роптал, да и товар его своей яркостью не приглянулся. Но признаться в этом девушка никак не могла. Привыкла быть дружелюбной даже со отъявленными тварями, ведь те, не приведи Господь, могли донести на зеленоглазую лекарку за колдовство. Прибегут в слезах и скажут, мол, видели, как Агна в пустоши голая с дьяволом танцевала. Вот и вся недолга. Быстренько костёр смастерят те же, кто лечиться от зверских недугов к ней мотался. — Зелёный гребень есть? — спросила Агна, улыбнувшись привычно очаровательно. Стоило по-хорошему лишь отмахнуться от тревожащий дум и недовольств. Во всяком случае любой торгаш славился своей охотой к болтовне. — Сейчась посмотрим, — лавочник, прихрамывая, скрылся в дверях. Мягкое, пушистое облако лизнуло ногу. Агна посмотрела вниз. Чёрная кошка, ловко выгибая спинку, ластилась к девушке, силилась забраться под тяжелый подол сарафана. Ведьма несмело огляделась. Брок внимательно осматривал складывающийся для казни костёр, думая о чем-то своем и находясь непременно в приподнятом настроении. Позади громко и весело сплетничали женщины, все одетые в лучшие, пестрейшие платья. Повсюду металась ребетня. Агна вновь вернула свой взор надоедливому животному, встретившись с ним взглядом. Глаза у кошки были ярко-ярко зелёные, обрамленные по кайме блестящим на солнце золотом, шерсть гладкая, лоснящаяся и, наверняка, приятная на ощупь. Красавица. Ох и задерут такую. Кошек в Сохнах не любили, считали прислужниками ведьм и Сатаны. Часто их били, ещё чаще — безжалостно топили в ближайшем ведре или лужице. Диво даже, что доросла до такого размеру, а не утопла кутёнком. Надо ли упоминать, что крыс в городе водилось тьма тьмущая? — Кыш! — зашипела Агна, чуть пнув как назло прилипшую животинку под тонкое пузо. Киса не сдавалась. Она лишь недоуменно глянула на взбеленившуюся девку, обратно прильнув к ноге. — Кыш тебе говорю! — повторила ведьма чуть громче. — Вы это мне? — отмер Брок. — Ох, нет, — Агна припала рукой к бледной шее. — Кхе-кхе! Что-то в горле запершило. — Могу помочь? — Кхе-кхе! — Так, вам надобно испить чего-нибудь освежающего, душенька, — чуть испуганно откланялся сопровождающий и тут же улизнул в центр ярмарки. Ведьма с облегчением выдохнула — уж и не надеялась его отвадить хоть на секундочку, — схватила кошку под лапы, устремляясь в самый темный из возможных в полдень переулок. Животинка со своей участью мириться не сильно желало: извивалась ужом, выла выпью. Как только прохлада росшего у дома из каменной кладки орешника коснулась кожи Агны и шерсти кошки, последняя умело выскользнула из рук первой, юрко приземляясь на упругие четыре лапы. — Кыш! — повторила девка, как можно грознее притаптывая ногой. Не хватало ещё, чтобы её увидели вместе с чернющей кошкой посредь деревни. Кто-то позади хлопнул дверью, заскрипел несмазанными петлями. Ярко-зеленые глаза кошки с интересом распахнулись. Она была уже готова вновь удрать на праздник, когда ловкая рука лекарки перехватила её брюшко. Агна была уже научена на излов различной живности — больных приводили и приносили в разных состояниях, бредовые могли и ударить, оттого приходилось извиваться да тренировать свою прыткость. — Бестолковое создание! Кошка такого свойства в себе, судя по огорченному шипению, не признавала. Заярившись пуще прежнего животинка принялась издавать донельзя мерзкий вопль. Ишь ты, какая обидчивая. — А ну пшла отсюдова! Или в ведре поплавать захотелось? Глаза животного обрели ясность. Или же Агне это только показалось. Впрочем кошка смиренно прекратила визжать и спустя мгновение уже скрылась в тёмном переулке, покачивая длинным хвостом из стороны в сторону. На прощание послышалось лишь игриво-недовольное мяуканье. Только сейчас ведьма унюхала гнилое благоухание, исходящее из тёмной канавы в окончании улицы, полной различного рода мусором. Она сжала ладони в кулаки. Возвращаться на праздник, вызванный чьей-то смертью мочи не было. То и дело Агна представляла на месте бедной девчонки, в жутких воплях задыхающейся в гари собственной плоти, себя. Глаза тут же мороком приобретали болотный оттенок, волосы завивались в рыжие локоны. Ведьма знала, что этой ночью ей непременно привидятся кошмары и ужасы, какого именно содержания оставалось тайной. Делалось тошно. — Люди никогда не станут тебе ни друзьями, ни хотя бы добрыми знакомыми. Убей! Или убьют тебя! Агна отряхнула запыленный подол зеленого платья и, пригладив распушеную косу, вынырнула в гущу веселья. Она благодарно приняла в подарок зелёный гребень с россыпью нарисованных роз прямо на ручке и выпила целую чарку вереского пива, благородно врученную на диво обходительным Броком. Хмель немного сгубил омерзение от происходящего.

2

— Не слыхал о такой, — заключил трактирщик, накладывая путникам порции квашеной капусты и жареного со шкварками картофеля. — К лэрду загляните, коли так нужна, он то уж точно знать должен. Химиш и Лахнан тоскливо переглянулись, принимая посудины со снедью. Весьма пустой и безвкусной, стоит сказать. Здесь мало что готовили сносно, а пиво и того подавно отдавало горечью да привкусом сырого теста. Тем не менее в трактире «Лачуга старой ведьмы» словно в насмешку нынешнему празднику яблоку негде было упасть. Все гости нарядные, пудренные, чистенькие и пьяные, официантки — в ведьмовских шляпах и с метлами наперевес. На колком названии и прелестных задом подавальщицах достоинства сего заведения заканчивались: посуда грязная, к табуреткам прилипаешь портами. — Апчхи! — раздалось так громко, что аж заглушило радостный возглас хохочущей толпы. Несколько сочувствующих пьяниц пожелали Химишу «крепкого здоровья», прежде чем вернулись к заветной выпивке. — Апчхи! — Сопляк, — выплюнул Лахнан, смеривая напарника внимательным взглядом: взор туманный, щеки неестественно красные, дышит часто и неглубоко. — Подхватил лихорадку. Ещё не хватало с тобой, как мамке возиться. Сиську дать пососать? — Пошёл ты, — рыцарь торопливо вытер грязным рукавом выступивший на лбу крупный бисер пота. — Ты лучше скажи куда нам дальше. — К чёрту на куличики. Всё равно на тот свет отправят. — С чего это? — Химишу становилось стыдно от гнусавого, больного звучания собственного голоса. — А ты что много нужных нам ведьм здесь наблюдаешь? Вот я — ни одной, — наёмник зло взабрал на ложку масляную картошку с луком. Участок поисков неизвестной никому женщины неумолимо сужался, а возможность получить хоть какую-либо стоящую информацию таяла на глазах. Только вступив в город, напарники подкупили местную охрану. Перекинувшись парой слов с бедной «ведьмой», Лахнан с уверенностью заявил, что та имеет с колдовством общего меньше, чем он с пудреницей и девичьим корсетом. Химишу, не желавшему кликать на себя гнев и без того озверелого после очередной вынужденной ночевки в лесу ландскнехта, оставалось лишь усмехнуться, но строго про себя. Пораспрашивав народ в «Лачуге старой ведьмы» они оба пришли к выводу, что арест девки был на диво удобно связан с изменой некого Ильяна, местного кузнеца, и горячей ревностью его женушки. В другой раз Химиш непременно бы в лез в ход местного правосудия, но Лахнан строго настрого запретил привлекать к себе внимание в землях Одноглазого Ивара. — С чего Яков вообще взял, что ведьму, настоящую, искомую ведьму, до сих пор не сожгли на чьём-то праведном огне? Неужто он думает, что она ждёт, пока королевский отряд явиться по её душу? — вспылил рыцарь. — Тише ты. Не кричи так, — зашипел ландскнехт. — Ты о моём мнении относительно Якова и сам без труда догадаться можешь. — Но ты всё равно взялся за заказ. — Кому не нужна лишняя пригоршня золота? — хмыкнул Лахнан. — Жуй, остынет. Доев, они протёрли жирные руки, расплатились и решительно поднялись. Как по звону колокола народ в трактире вскочил вслед и шумно вывалился на площадь. В окне, заметил Химиш, заклокотало пламя акта веры, в комнату проник запах жженой плоти, заглушая вонь тухлятины и жира. Вот тебе и весь сказ. Приговор исполнен, а в жалобные вопли можно и не вслушиваться. — Апчхи! — раздалось вновь. — Апчхи! Напарники застучали тяжелыми ботинками по липкому деревянному полу. Корчмарь прикусил брошенную ему золотую монету и, скрываясь за стойкой, торопливо проговорил: — Коли подлечиться желаете, то загляните к Агне, что у северной околицы живёт, — немного поразмыслив мужик добавил. — Токмо вот она, скорее всего, сейчас на празднике. — Лекарка у вас завелась в Сохнах? — со всем возможным благодушием поинтересовался Лахнан. — Пришла с годину назад, служила до того у городского знахаря, пока его за долги не зарубили. Хорошая. Ландскнехт кивнул, толкая тяжелую дверь с ярким окошком из битого цветного витража на уровне глаз. Химиш поплелся следом, всеми силами сдерживая порывы к чиху. Сопли текли ручьём, растекаясь зеленой лужицей по рукаву рубахи, которым рыцарь старался как можно скорее и незаметнее подтереться. З-з-зараза... — Тебе и впрямь стоило бы подлечиться, — буркнул Лахнан, не оборачиваясь. — И в какой стороне тут эта ваша северная околица?

3

На ступенях лачуги ждали двое чумазых, усталых мужика. Столько же запряженных в добротные на вид сёдла коней паслось за хилой околицей. Тёплый, схожий на жидкое золото свет несмело выглядывал из-за стоящих неподалёку елей и замысловатых верхушек раскидистых дубов. Закат заботливо ласкал натруженные спинки животных, отчего гладкая, лоснящаяся шерстка блестела и переливалась, точно рябь неглубокого озерца или ручья. Пахло жженым, распаренным деревом — чуть поодаль топили печь али баню соседи, тонкой струей взбирался к пшеничному небу светлый дымок. Брок, уже не сумевший ровным строем перебирать шатучие ноги, благородно скрылся в сенях собственного дома, как только Агна до того его дотащила. Тушка оказалась тяжеленькой и, что не удивительно, неустойчиво вихляющей из стороны в стороны, потому ведьме опосля пришлось уныло и хромо ковылять до своей лачуги, время от времени придерживаясь за измученную поясницу. Благо, никто больше к девушке в провожатые не набился и остаток пути она могла мирно проклинать пьяницу всей возможной и неслыханной доселе бранью. Завидев гостей издалека, Агна подобрала подол холщового сарафана и принялась с небольшим усилием месить ботинками токмо-токмо начавшую просыхать грязь тропинки. Возникшее в теле беспокойство девушка списала на не вовремя прихвативший прострел. Приблизившись, ведьма высмотрела у пришедших крепкие ножны, отнюдь не походящие на хилые, уже протёртые кожаные верёвочки местных, с длинными клинками в них. Рукоятки оружия тоже отличались резьбой и крепостью. Мужчины поднялись, и Агна различила их по росту: первый был чертовски высок, второй — чуть ниже, но все равно, наверняка, превосходил девушку дюймов в семь, не меньше. Одеты они были хорошо, добротно, пусть и грязно — в ровно сшитые штаны из темной материи и такого же цвета плащи из плотной шерсти. Агна медленно втянула носом воздух, натягивая притворную улыбку на побледневшее лицо. — Чем могу помочь, господа? Вы ищете постоялый двор? Он находится… — Просим прощения за вторжение, миледи, — перебил бритоголовый громадина с бледным шрамом в сальной бороде. — Вас нам порекомендовали, как хорошую знахарку. Не подсобите? Час от часу не легче. Несмотря на дружелюбный тон чужака и намечающуюся на его лице улыбку, Агна не позволяла себя обмануть — с такими гостями стоило быть осторожнее, держа ведьмино ухо в остро. Не оборванцы, не нищие, при оружии и в теле. Зарубят, и бровью не поведут, а, быть может, и того чего похуже. Ведьма прикинула про себя, что те, наверняка, были если не разбойниками, то наёмниками, другие в таких нарядах да при таких мечах по деревням не казывались. Если только отряд лэрда али короля, но у них на плаще красовался бы яркий герб Феньоры. Тут в разговор вступил второй чужак, тот что поменьше. Только сейчас ведьма заметила его распыляющие щеки, пот, струями стекающий по лицу и шее, и заплывшие глаза. Темные кудри прилипли ко лбу, рот в очередной раз жадно заглотил медленно стынущий воздух. Лихорадка. — Мы заплатим, — голос лишь подтвердил его болезнь и молодость. Будто бы и без платы у Агны был выбор! Попробуй отказать в помощи таким здоровякам — костей не соберёшь. А коли она решит защищаться привычными ведьминскими методами, то непременно окажется на праведном костре, ведь ни один ещё рыцарь большой дороги не гнушался приволочь девку на божий суд за добрую плату. И если всё же удастся вырваться, придётся стремительно и судорожно менять место своего обитания на стоящую по другую сторону королевства глушь, до которой слухи о кровожадной рыжей девке не доползут или доползут со значительным опозданием. Плюнув на бесполезные в данной ситуации размышления, Агна обошла разлившуюся у степеней грязевую лужу и приблизилась к двери. От густой чёрной жижи несло душком дрязги и тины. Надо бы засыпать её чем-нибудь. — Три серебряных, — ведьма обреченно озвучила цену, меньшую разумной раза в три. — Эх, ты так не разбогатеешь, красавица, — во всю ширь заулыбался громила. — А я этим не ради наживы занимаюсь, — как можно равнодушнее проговорила Агна, опуская тонкую ладонь на деревянную ручку входной двери. — За моей калиткой ещё никто не умирал. Не хотелось бы портить репутацию. Ведьма дёрнула рукой и бесшумно нырнула внутрь лачуги. Позади застучали тяжелые сапоги по деревянному порогу. — Репутация дамы — святое. Холодок обвил всё тело с головы до пят, заставляя ведьму вздрогнуть от неожиданной смены температур. Словно зашла не в родной домишко, а спустилась в жуткий, заброшенный погреб. За окном копошились птицы, вычищая созревшие плоды ежевики. Растение плотно обвивало деревянные балки, которые держали старую груду камней в форме, хотя бы отдаленно напоминающей дом, оттого и неудивительно, что пернатые облюбовали это местечко. Агна привыкла к их щебетанию — что днём, что ночью, а особо поутру раздавались трели, писк и безустанное чириканье. — Так я умираю? — больной приложился плечом к косяку и принялся ощупывать собственный живот и грудину, сверкая встревоженным взглядом в тьму комнаты. Из-за его спины выглядывал мягкий закатный свет, очерчивая искрящийся лёгкостью ореол вокруг парня. Лучи не прорезали мокрые кудри, а лишь заставляли их светиться. Точно тлеющая лучина в сумраке зимней вьюги. — Кто знает? Все мы рано или поздно с Ним встретимся, — пробормотала Агна, обходя разбросанные впопыхах вещи и приближаясь к пыльному столу. Громила прыснул едким смешком, его напарник обиженно дернул подбородком, складывая восковые руки на груди. По правде говоря, парниша действительно выглядел прескверно, — краше в гроб кладут, — удивительно даже, как доплелся досюдова на своих двух. Пошатавшись ещё немного дверях, он наконец осел на ближайшую лавку. Зорким взглядом Агна обвела деревянную столешницу, а точнее, творящийся на ней бардак: этикетки на пузырьках ароматного уксуса стёрлись, головки чеснока, используемые против различных воспалений, сгнили, а половина из них скатилась на пол, веточки сухой полыни и дягиля осыпались, оставляя на дубовой поверхности лишь бесполезную пыль. Переместила взор на подпотолочные полки. Там красовались кривые ряды настоек: красные — от подагры, зеленые — от насморку, синие, пользовавшиеся особым успехом среди посетителей знахарки, — от квасной язи. Неделя прошла в суматохе, и Агна искренне позабыла о собственном желании держать снадобья в чистоте или хотя бы приблизительном порядке. Весь четверг ей пришлось бегать от одного полного больными лихорадкой дома к другому, и сама она сумела добраться до жилища лишь за полночь. Агна уснула прямо в сырой, пропахшей травами и болезнью одежде, не зажигая очага, а с утра уже отправилась на сельскую площадь вместе с Броком. И как тут успеешь добраться до уборки? Ведьма развернулась и приблизилась к дрогнувшему от неожиданности больному. Разместив ладонь на его лбу, Агна прикрыла глаза и неутешительно приметила про себя силу горячки. Эх, значит свекольной водичкой тут не обойдётся, придется поработать. Девушка принялась проклинать саму себя за спешное решение продешевить, дабы поскорее отделаться от незваных гостей, ведь им всё равно придётся задержаться в её лачуге не меньше, чем на полчаса, а и то и на целый час. Хватаясь время от времени за ноющую поясницу, Агна раскрыла зашторенные оконца, схватила потрёпанный чайник и поставила воду кипятиться. — Раздевайся, — деловитым тоном приказала ведьма. Позади копошащейся знахарки не сразу зашуршали одежды. Лишь через несколько минут парниша разгладил недовольное выражение молодого лица и принялся стягивать с себя плащ и плотную рубаху. — Порты? — понуро уточнил он. — Оставь, — ответила ведьма, не оборачиваясь. Агна открыла скрипучую деревянную шкатулку, вынула из неё несколько пучков болотного багульника и, принюхавшись, поморщилась. За спиной вновь раздался стук сапог и неловкое замечание громилы: — Проверю лошадей. Скрипнули петли двери. Луч, прорезавшийся сквозь приоткрытую щель, исчез так же быстро, как и возник. Хлынул пар из носика старого чайника. Агна развернулась, пробираясь к огню. Увиденная картина заставила ведьма сжать губы в тонкую нить и напустить на лицо маску крайнего безразличия, прозрачной скуки. Тем не менее, больной, убедившись, что напарник точно не маячит под окнами, невесело улыбнулся: — Знаю, выглядит ужасно. — Видала и похуже, всадник, — не соврала девушка. — Химиш, — неожиданно выпалил собеседник с непривычным Агне виновато-жалким видом. Точно ребенок, знавший, что обязательно получит увесистую оплеуху за распущенные не по делу нюни. — Агна, — растерянно кивнула ведьма, ещё раз на всякий случай прикладывая ладонь ко лбу. Всё же шрамы, исполосившие глубокими бороздами всю грудину и живот, смотрелись действительно жутко и можно даже сказать, что отвратительно. По большому счету Агну они удивляли именно на розни с чистым, румяным лицом и бархатистыми руками. Ни один выглядывающий из-под одежды участок кожи не выдавал того, что творилось под слоями добротной ткани. Подойдя ближе, ведьма разглядела, что рубцы не походили один на другой, а каждый несколько отличался от своего собрата — какие-то были розовыми и тонкими, точно нарисованные острой кистью линии, другие — взбученными и тёмными, словно борозды вспаханной целины. Агна покачала деревянной плошкой с распаренными в ней кипятком травами, будто бы взвешивая. Девушка сощурила левый глаз, немногим опрокинула голову набок и, что-то строго про себя решив, всучила дымящуюся посудину больному: — Пей. Тебе бы отлежаться недельку, ноги в тепле подержать, бульончика похлебать с травками. Химиш что-то неразборчиво буркнул прямо в чарку, и Агна сочла это категоричным отказом. Мысль: «Грабежи большой дороги ждать не будут», ведьма предпочла оставить при себе. — Тогда придётся потерпеть. Горячие лепешки из перца и дягиля, смешанного с растопленной смолой и незаметно заговоренным молоком из-под соседской буренки, не пришлись больному по душе. Дымящиеся коричневые компрессы мало помалу занимали всю грудь и живот лежавшего на лавке Химиша. Тот скрежетал зубами, играл желваками и шустро втягивал распаренный воздух. Агна не понаслышке знала как сильно такой способ лечения болюч — мать лечила мелкую ведьмочку точно таким же образом, по делу и без. Напарник больного всё это время просидел на пороге. Солнце лениво упало за горизонт, и на небе постепенно зажглись редкие, но яркие звезды. Через оконца потянуло вечерней прохладой. — Полежи так немного, — ведьма вытерла мокрые руки о когда-то белый передник. — Долго? — сквозь зубы прошипел Химиш. — Часик или два, пока сознание не потеряешь, — не смогла удержаться от издевки Агна. — А это обязательно? — ещё сильнее побледневший от предвкушения собственных страданий, он выдавил из себя. Знахарка разочарованно присвистнула: — Я уж думала вам такая боль не страшна. По рассказам, воин может привязать торчащее из тело ребро к собственной груди грязным полотном и проскакать в седле еще с несколько десятков верст, не останавливаясь. Произносить вслух слово «разбойник» Агна не осмелилась. — Врут! — весело донеслось с улицы. — Получается, врут, — отчаянно согласился Химиш. Под конец лечения, — а завершилось оно ровно через одну лучину, — волосы парня насквозь пропитались потом, а тело — перцем. Пока с почерневший от влаги кудрей мерно капала солёная жидкость, Агна, стараясь не причинять больному пущей муки, сдирала ставшие крепкими корочками компрессы. Химиш тихо постанывал и пытался даже возражать неаккуратности заслуженного лекаря Сохн. Правда, под тяжелым взглядом ведьмы, мужчина перешел на легкое и тихое шипение. Ведьма поработала на славу. На прощание уже пободревший и остывший то ли разбойник, то ли воин вручил Агне аж две золотых, блестящих монеты. Будить собственную гордость ведьма не стала. Пусть спит себе спокойно. — Прощевайте, — буркнул усталый громила, взбираясь в седло. Девушка изможденно кивнула напоследок. Глухой стук копыт исчез в ближайшем лесу.