Глава третья

Языки огня, голоса огня,

Воздух пахнет мятой и дымом костров.

Просыпайся, дева, услышь меня,

Сбрось скорее тяжесть своих оков.

Сны Саламандры «Спящая в огне»

1

Агна вытерла мокрые ладони прямо о тонкое платье, принимаясь за долгожданную уборку. Прежде всего она налила кипяток в деревянное, скрепленное старыми железными кольцами ведро и взялась с особым усердием протирать каждую из имеющихся бутылей. Стекло засверкало даже в тусклом свете из окна. Добрая часть утра ушла у ведьмы на распоряжение склянок и трав по небольшому дубовому сундуку с тяжелым ржавым замком и нескольким полкам под самым потолком. На некоторых снадобьях Агна меняла этикетки, выписывая на толстой дорогой бумаге — единственном излишестве, на которое она не смела скупиться — замысловатые названия своим чётким квадратным почерком. Пыль смиренно утекла в приготовленное ведро, и даже дышать стало легче. В завершение ко всему целительница развесила бечевку поближе к камину и принялась привязывать к ней ножки собранных недавно трав — землянику лучше всего было сушить по-горячему. Когда согретые работой пальцы аккуратно зажали последний лист, входная дверь протяжно заскрипела, и дом наполнился тревожным звоном колокольчика. По полу полился стылый поток воздуха. — Что-то срочное? — крикнула Агна, не отрываясь от работы. — Я сейчас немного занята. Оказалось, срочное и безотлагательное. На пороге, пошатываясь из стороны в сторону, точно ковыль на злом ветру, стоял трактирщик. На его лице выступал крупный бисер грязного пота, щёки бледнели и следом тут же по-болотному зеленели. Рука, начиная с плеча и заканчивая крайней фалангой среднего перста, бурлила и лопалась, словно тягучая смола в большом котле. Ещё чуть-чуть и кожа начала бы скатываться с розовеющих в прогалинах костей истлевшей шелухой. Пахнуло жжёным мясом. Пришедший походил на восставшего из земли покойника, не понимающего, что наконец добрался до белого света сквозь плотную, смоченную ливнями землю — обессиленного, с дикими глазищами. — Я м-м-масло г-г-греться поставил, бадью целую, — заикался мужик. — А народу т-т-тьма, после празднику то… Агна торопливо уложила трактирщика на ошпаренный кипятком стол. Оценить меру травмы без пробирающегося до сердца вздоха оказалось трудно. Тем не менее, она сдержалась, лишь схмурив редкие, почти не заметные на багровеющем от напрягу лице, брови — без запинки читающиеся на мине знахарки чувствования могли повергнуть мужичка в нескладный к сию положению ужас. Разорвав жилет и рубаху больного, — оставалось, надеяться, что тот выживет и даже погорюет об утраченном добротном одеянии, — ведьма принялась за дело. — Так там п-п-подавальщица, Инка то, девка ладная, глаз не отведёшь, да на работу д-д-дурная, дрянь эдакая. Тьфу на неё! Ей бы коров доить, — не прекращал тораторить пострадавший. — Взяла и целый поднос посредь залу грохнула. Я к ней, п-п-пока убирал, забыл о масле к чёрту! Токмо отгроханный порядок развеялся с первым же обратившимся за помощью. Выставляя на соседнюю тумбу блестящие баночки с травами и мутными жидкостями, ведьма зареклась более тягой к чистоте не страдать. По-началу трактирщик бурно рассказывал о всевозможных деталях несчастного случая, послужившего поводом заглянуть в гости к хорошей знакомой, и Агна посчитала это пригожим знаком. Но чуть погодя шок от ранения отошёл. Страх и бодрость угасали в его глазах вместе с духом. Спустя несколько часов безрезультатной возни над мечущимся в агонии телом, ведьма изнеможденно осела на лавку. В комнате тяжелой пеленой висел запах лекарств. Надежд не оставалось. Если только пустых и бестолковых. От уже чистой, а потому и сильнее леденящей кровь, руки синими и фиолетовыми прожилками отходили гниющие сосуды. На лице вкняжилась жуткая безэмоциональная маска, и лишь редкое дыхание и судороги извещали знахарку о внутренней борьбе за жизнь. Заранее проигранной. В дверях раздался неуклюжий шорох. По-началу, девушке показалось, что это мыши чем-то чавкают у порога. — Батька умер? — детский голосок отразился от прогретых травяным паром стен. Несмотря на распахнутые ставни, грудь спирало от духоты. — Мамка прислала узнать. Она с Маськой сидит, та малютка совсем… Точно. Агна и позабыла совсем, что у трактирщика была целая орава отпрысков. Половина из них уже трудилась в корчме, с гордостью именуемой хозяином при очередной встрече с девушкой семейным делом, другая половина — ползала али ходила под стол. И в тех, и в других мужик души не чаял. Всюду таскал с собой нелепые подарочки младшеньких: камушки, пуговки, бантики, и с гордостью хвастался старшенькими кто: в ученики бездетному кузнецу пойдёт, кто десять мешков муки вмиг натаскает. Занятно, что ж станется со всем этим выводком? Н-да, ну и подкинул же трактирщик порцию головной боли. А утро так хорошо начиналось! — Не помер твой батька, — буркнула Агна, не оборачиваясь. — Скажи мамке, чтоб к вечеру пришла. Скрипнули ставни двери. Детские ботиночки торопливо простучали по порогу, спрыгнули на землю и помчались прочь от знахарской хижины. Ведьма отчетливо слышала, как дитя удаляется в глубь без передыху копошащейся деревни. Мужика вновь свело судорогой. Мышцы стали непокорными, пали во власти невидимых нитей, тянущих их в разные стороны. По подбородку покатились сгустки рвоты. На каком это масле готовят в «Лачуге старой ведьме»? Может и не стоило там вечерять время от времени?

2

Сухая ветка дикого крыжовника так и норовила изорвать рыцарские порточки в клочья. Благородный воин кряхтел, ерзал и, пытаясь отодвинуться от колючего кустарника на безопасное и покойное расстояние, толкал костлявым плечом затаившегося напарника. Небо было звёздным, свет несмело выглянувшей луны лился на землю сквозь узкие прорези меж густых ветвей, оставляя за собой тонкие светлые линии. Погода не шептала, распыляясь если не дождём, то тягучей хмуростью, поднимающейся прямо из рыхлой почвы. Солнечный день растворился, точно капля золотистого мёда в бездонной бочке дегтя, и теперь по низкой траве и плотному мху опадал туман, да такой, что хоть ножом режь. Влага бесцеремонно взбиралась под одежду, жадно целовала смоченную кожу, охотно лизала мелкие ранки, и оттого телу тут же становилось зябко. Лахнан молчал, раздраженно сжимая сухие, потрескавшиеся до крови губы. Рыцарь знал и то, что ландскнехт отлично разглядел его спину и таящиеся на ней полосы шрамов, и то, что он никогда не поднимет меж ними эту тему. Всяк, кто держал меч, видел смерть или хотя бы служил в парадном полке ведал — такие унизительно-глубокие раны несут в себе много больше, чем обычная физическая боль или проигранная схватка. Напоминать о таком или же, тем паче, глумиться — опятнать, в первую очередь, себя. И каков ты воин, если не ведаешь граней войны и боли? Химиш и не надеялся, что уважения к нему поприбавилось, но радовался, что Лахнан повёл себя, как настоящий мужчина — молча. — А я тебе говорю: обычная девка, — неожиданно зашипел Химиш, уставший сторожить лачугу знахарки вторую ночь к ряду. Холодно, голодно и, к большому сожалению, не одиноко. — Тихо! — возразил в ответ Лахнан. — У тебя есть идеи получше? — Да! Например, продолжить поиски. Сколько времени уже прошло? Не удивлюсь, если Ронан загнулся давным-давно… — Понравилась? — с издевкой оборвал напарник. — Чего? Кто? Знахарка? Не говори ерунды, — вогнался в яркую краску Химиш. — Понравилась значит. Наш мальчик вырос! Надеюсь, ты не назвал ей своего имени? По телу рыцаря прокатилась волна холодного ужаса. Дурак! Полная дубина! Любой сопляк знает: не называй настоящего имени чаровнице, а то душу твою сворует и отдаст на откуп Сатане. — Нет, я же не идиот какой-то, — соврал он, чванливо выпрямляя спину и сглатывая густую слюну. — У меня есть голова на плечах. Осталось надеяться, что Лахнан ошибался, и пришлая селянская лекарка ничем не отличалась от других таких же хорошеньких девах. Если только умудренными опытом целительскими руками. Защити Господь — не дружбой с Дьяволом. Хотя ведьмы… Они ж страшнющие, злющие — Бог красоты и доброго сердца не даровал. На кой им людей вылечивать да выхаживать? Если только на убой. — Что-то я не замечал, — задумчиво вытолкнул ландскнехт сквозь зубы. — От тебя разит волшбой. Да и как-то быстренько тебя поправили. Вон, румянишься даже, как баба — А ты хотел, чтобы я сдох? — Мечтал, — оскалился Лахнан. На мгновение речь в кустах оборвалась, уступая место недовольному кряхтению рыцаря. В конце-концов тот всё же дернулся прочь от колючек, и на плаще и штанах остались тонкие, ровные бреши. Высокие сосны застонали от неведомой натуги, с криком пронеслась ночная птица прямо над кроной. — Ты нюхал меня? — поморщился Химиш, устраиваясь на соседней невысокой кочке. — То есть тебя смутило только это? Боже, ты глупее деревенской девки, — с нескрываемой безнадегой простонал мужчина. — Следи за языком, наёмник, — огрызнулся рыцарь. — Знамо дело, ты смыслишь в ведьмах поболее других, иначе бы Яков, без сомнения, отправил лишь исключительно преданных ему воинов, а не пришлого бандита. Да и как ты определил, что та дамочка на площади не является чаровницей? Если я не озвучиваю каждую свою мысль или догадку, это вовсе не значит, что таковых у меня не имеется! Мужик оглядел парня с ног до головы, что-то прикинул в уме и с нахальной улыбкой проговорил: — Беру свои слова обратно. Ты чуть умнее деревенской девки.

3

Рука не нашла вовремя опору, и тело знахарки рухнуло прямо на пол. Колени и ладони проехались по камню, жадно хватая кожей каждый из зазубрин полотна. Колдовство отняло слишком много сил. Неожиданно много. Не оставалось даже на зажжение свечи у изголовья кровати, и оттого спальня сжималась до размеров тьмущего комка. Колючего и чужого. Ставни были плотно закрыты, свет полумесяца и созвездий не проникал внутрь комнаты. Горечь в желудке нарастала, но не смела вырваться. Сознание уплывало по волнам боли, тьмы и беспомощности. С первыми лучами солнца Агна распахнула припухшие веки, вперив взгляд в утопающий в рассветном сумраке сводчатый потолок. Протяжный стон сорвался с сухих губ. Что-то запамятовала она, как вчера вечером поднималась по ступеням в спальню и укладывалась в постель. Помнила, как ткани смоченные в настое на кожу трактирщика укладывала; как тот не издох чуть, заставив ворожить, как в последний раз за своё недолгое житьишко; как супружница его прибежала, сбивая пятки в кровь, а глотку — в натужное рыдание. Как здесь оказалась, хоть убейте, не разумевала. Ведьма вяло перевернулась на бок, растягивая тугие завязки на груди и чувствуя как поскуливают внутри неё затёкшие ребра. Встала на негнущиеся ноги. Спустя ещё несколько застёжек старое домотканое платье спало, а выпирающие кости бёдер и маленькие груди осталось защищать лишь серое, потрёпанное от частых стирок исподнее. Прохладный воздух защекотал плечи, ледяная вода, которой умылась Агна, обожгла розовые щёки. Ведьма распустила грязный и пропахший потом шарф с волос, накрыла спину шерстяной шалью и спустилась вниз по скрипучей лестнице. Там, уперевшись лбом в стол, тихо посапывала жена трактирщика. Женщина, на первый взгляд, крепкая и визгливая, в пламени занимающейся зари показалась Агне, наоборот, хрупкой и осунувшейся. Постаревшей на много лет за одну ночь. Запах дождя, а то и грозы с градом заставлял её ежиться время от времени, но из тяжелого сна не выпалывал. Самодельная свеча догорела до тла, измазав днище плошки жирным воском, и ведьма, желая заодно проверить собственную прыть, зажгла другую незаметным взмахом перста. Фитиль заискрился лишь со второй попытки. Сносно. Лоб женщины обогрело, и она начала маетно восставать от ночного морока. Ей бы, конечно, хотелось, чтобы всё случившееся оказалось лишь дурным сном, подосланным чёртом доброй хозяйке и любящей матери. Но нет. С сего моменту её жизнь изменилась. Об оном лете и так ходила дурная слава — доход придорожной харчевни сократился аж вдвое, и старшим детям пришлось податься на мелкие заработки, дабы семья уж совсем с голоду не опухла. А тут и отец слёг! Что ж будет? Пока она медленно ныряла в отпустивший на время сна ледяной, мутный овод ужаса, Агна успела заварить чаю с ромашкой и отрезать по куску позавчерашнего пирога с кислой капустой и картофелем. Звякнувшие перед самым носом тарелки заставили женщину дёрнуться и оглядеть мирно сопящего на устланной периной лавке мужа. Мертвецки бледного, шатко ходящего по кромке между тем и этим светом. По светлой простыне от руки и плечей, точно на водной глади, расползались розовые и коричневые пятна. В исходящий паром напиток закапали солёные слезы размером с крупные бусины из дешевого крашенного стекла. Огненный клубок страданий поднялся к горлу и вырвался на свободу со звонким бульканьем. Ведьма брезгливо поморщилась, но дала гостье выплакаться всласть. Держать в себе горе и страх вредно для здоровья. — Всё ж сразу наперекося-я-як пошло-о-о! — верещала раскрасневшаяся баба, то и дело шмыгая припухшим носом. — Сначала Михка, сыно-о-очек наш, заболел, кровью харкался. Потом с огороду всё смыло-о-о дождями этими про-о-оклятыми. Агне не впервой было видеть чужие рыдания, но из-за того те не становились менее отвратными. Сама она не плакала никогда. Вот ещё, тратить время на такую гнусную слабость. — А ещё на днях двое му-му-мужиков зашли, — с трудом молвила женщина. — Про какую-то Гестию спраши-и-ивали. Чужаки-и-и. Кровь отлила от лица ведьмы, и вид её сделался ничуть не лучше вида трактирщика. Ладонь, что успокаивающе поглаживала трясущуюся спину плачущей, замерла, точно высеченная из мёртвого камня. Зарево рассвета вмиг обернулось пламенем кострища, и в нос дыхнул запах горело мяса. Замутило. — Один — с шрамом на пол бороды, второй — шмыгающий и сопливый? — осторожно, делано безразлично спросила Агна. — Да! — взбудоражено подскочила на месте женщина. — Верно! Так он ж тебе их и отправил — парниша еле ноги передвигал. Ты думаешь, это они такую подлянку Гомешу устроили? Насолить хотели, что узнать ничегошеньки не вышло? Девушка промолчала. Вместо какого-либо выражения на её лице воцарилось одно сплошное бледное пятно. Рука отмерла и соскользнула со стана наконец успокоившейся женщины. Агна вскочила, принялась судорожно переставлять скляночки, баночки, перекладывать с места на место хрупкие веточки трав. Когда сее действо перестало приносить ведьме и толику спокойствия, она взялась мерить небольшую комнатушку размашистыми шагами — два шага, поворот, два шага, поворот. — Агнушка, девочка, — взмолилась удивленная гостья, глядя на то, как знахарка становится серее больного. — Случилось чего? Они тебя обидели? — Нет, — буркнула девушка, продолжая расхаживать по дому. Решение нашлось в дальнем от входа углу. Бежать. Нужно уносить отсюдова чудом уцелевшее тело. А знала ведь она, что с тем громилой что-то неладное! Знала, дура, и всё равно пропустила зов чутья мимо себя самой! Агна юркнула в спальню, ловко взобравшись по хлипким ступенем, распахнула тяжелый сундук с железными окова и принялась набивать кожаную суму тёплыми вещами. В дверь затарабанили так, что слюдяные оконца второго этажа судорожно задребезжали.