Тени

      После долгого пути процессия остановилась в Южном Замке верного вассала французской короны графа Гвидо. Замок окружала жиденькая речушка, и Бернар вместе со слугами с удовольствием пересек ее вброд, немного обогнав торжественную процессию, двинувшуюся, как подобает, по мосту.       У ворот уже галдели встречающие. Так Бернар одним из первых узнал трагическую и одновременно волнующую новость: скончался старый король. Что ж… Оставалось лишь вместе с домочадцами графа провозгласить славу новому королю, переступившему порог гостеприимного дома!       В честь прибытия знатных гостей развернулось пиршество. Никто не скупился на похвалы для короля и королевы, обильно сыпались добрые пожелания для молодой четы — не все из них пристойные, надо сказать. Когда все утолили первый голод после долгого пути, настал черед труверов, прибывших из Пуатье и даже самого Парижа.       Бернар смотрел во все глаза. А поглядеть было на что! Разодетые в бархат и золото менестрели с важностью выступали перед сиятельными зрителями. Песни их, с хитропереплетенными фразами на старинном наречии звучали изысканно, и впрямь по-королевски. Гости не скупились на похвалы — и на золотые монеты, которые ловко подхватывали совсем молоденькие мальчишки-жонглеры.       Когда раззолоченные артисты уселись на свои места, дабы промочить горло вином, герцогиня Эленор встала со своего места. Все почтительно умолкли и устремили на нее свои взгляды.       — Благодарю за представление. Вы славно повеселили нас. Теперь я хочу услышать иную музыку. Бернар! — нашла она его взглядом. — Сыграйте нам. Сыграйте песни Аквитании!       "В память о вашем друге", — хотела добавить она, но вместо этого опустилась обратно в кресло.       Бернар обомлел. Он? Здесь? В своем дорожном платье и стоптанных башмаках? На едва уцелевшей в сражении с разбойниками виоле?       Ну, что поделать… одним глотком осушив свою кружку, он вышел под насмешливые взгляды. Вскинул виолу, занес смычок… Перевел дух. Смычок, словно живой, заупрямился под чужими пальцами.       "Эх. Вот так-так! Не ко времени! Что ж ты, такая-растакая? Позора моего хочешь? — мысленно взмолился Бернар. — Нет, так не пойдет. Мы не должны с тобою стать посмешищем! Разве этого заслужил друг Гийом?"       Среди знатных зрителей зашуршали смешки и фырканье. Бернар встряхнул головой, сверкнул глазами.       — Ну… — и выдохнув, опустил смычок на нервные струны. И виола запела. Послушно, ровно, наверное, как никогда раньше не пела в неискусных руках Бернара.       Зрители перестали смеяться и чавкать. Эленор вся подалась вперед, кажется, даже не дыша. Да что она! Оказалось, и сам Бернар забыл вдохнуть, пришлось даже перевести дух, прежде чем начать петь самому.       "…кажется, не опозорил своего учителя", — подумал он, опуская виолу. Взмок так, будто весь день колоды перетаскивал! Но королева, кажется, довольна. И она, и новоиспеченный король, и… Все, кроме знатных музыкантов. Их физиономии будто разом прокисли. Это, надо думать, верный признак того, что выступление удалось!       — Смеха ради, сверху глядя? — вдруг насмешливо протянул один из поэтов, одутловатый толстяк с пышным пером на шляпе. — Да, высокая поэзия! Какая рифма!       Остальные менестрели охотно подхватили с хохотом:       — Да-да! Бед-свет! Почему же не обед? Какая культура! Нам бы поучиться у господина трубадура! Ха-ха!       — Ха-ха! Тень-день! Как тонко! Меч-свеч! Дайте мне перо, я запишу эти чудные стихи!       К смеху присоединились и другие гости. Бернал поглядел на Эленор — на побледневшем лице ее выступили алые пятна. Но она промолчала.       Бернар склонился в низком поклоне перед ней. Потом выпрямился, и, не глядя на глумящихся над ним менестрелей, вышел из зала.

***

      Анжуйское вино. Это все оно — легкое на языке, тяжелое в уме. Не следует так налегать на рубиновый дурман, ведь потом он овладеет тобою, и как знать, что ему вздумается изречь твоими устами.       Потому Бернара не огорчили те обидные слова, что услышал он от столичных поэтов. В конце концов, они привыкли к другому обхождению и сами — другие. Сменяя один знатный дом на другой, много ли увидишь, много ли узнаешь? Вольная дорога истинного поэта знает больше, на ней больше увидишь и волей-неволей тебе придется расширить свои взгляды. Можно ли таить зло на того, кто слепо пялится в одну точку и не видит мир твоими глазами? Глупо. Недостойно. Вот Бернар и не злился, лишь со снисходительной усмешкой вспоминал попытки уязвить его.       Все так. Однако было и то, что все же причиняло ему некоторую душевную муку, и тут Бернар не мог себе лгать. Его не задели те обидные слова, что были сказаны — он огорчился из-за непроизнесенных слов. Эленор. Она не вступилась за него. Не вступилась за поэта, чьими устами говорила ее родина, ее земли, которые она принесет своему супругу. И, понимая, что по большому счету, ничего ужасного не произошло — кто он такой, чтоб за него заступалась сама королева? — Бернар ощущал предательство.       Желая проветрить голову, он забрел по пустым коридорам слишком далеко, надо бы вернуться.       Погруженный в свои невеселые мысли, он только сейчас заметил, что давно не один. Тень человека в капюшоне скользила за ним следом и сейчас маячила невдалеке.       — Кто вы? И чего хотите? — громко произнес Бернар. — И простите, если я буду с вами неучтив: что взять с бродяги-деревенщины!       Преследователь отозвался сухим смешком.       — Простите и вы меня, любезный трубадур. Я не осмелился мешать вашим раздумьям, когда решился с вами поговорить. Считаю неуместным тревожить погруженных в свои мысли поэтов: вдруг из-за меня погибнут великие стихи?       Бернар только усмехнулся. Незнакомец, подходя ближе, продолжал:       — Я слышал ваши песни сегодня. Я был поражен их глубиной, и так же сильно я разгневан тем приемом, что им оказали. Это… святотатство, не меньше.       Бернар поднял руку, но тот продолжал:       — А еще более я рассержен тем, что наша прекрасная королева поддержала эти насмешки над вами. Ужасно! Неужели она принесет Аквитанию своему мужу под ноги, на поругание? И парижские франты сменят наших поэтов? И детишки на улицах станут петь по-провансальски? …впрочем, это я уже хватил лишнего.       Бернар молчал. Неведомый в плаще будто подслушал его мысли.       — Мы не должны этого допустить, дорогой поэт. Мы — я говорю о народе Аквитании, — доверительным тоном продолжал тот.       — Чем же я могу помочь народу Аквитании? — скривился в усмешке Бернар.       Человек в плаще замер. Потом медленно произнес:       — Я рад, что вы первым заговорили об этом. Скажите, Бернар… Вы действительно хотите, чтобы наша земля была свободной? Вы действительно против засилья парижан на своей родине?       Бернар помолчал, и пристально вгляделся в тьму, что скрывал капюшон таинственного незнакомца. Потом ответил.       — Да. Если вы спрашиваете именно то, что хотите спросить — мой ответ: да.       Снова сухой колючий смех прошелестел из-под капюшона.       — Я в вас не сомневался. Что же! Юная королева мечтает владеть вашей виолой. Вне сомнения, это только лишь игрушка для нее. Поддайтесь, дорогой Бернар. Порадуйте ее.       Из складок плаща незнакомец вынул крошечную склянку и поставил ее на камень.       — Возьмите это и смажьте смычок перед тем, как Эленор возьмется за него. Не бойтесь! Это деяние зачтется вам на небесах.       Бернар застыл, как оглушенный.       — Нет-нет, это не смертельный яд, и она не умрет, — усмехнулся незнакомец. — Будет лишь долго болеть. Так болеть, что ее дорогой муж довольно скоро задумается, что ему нужна другая жена. И все его прихвостни уберутся к чертям! Вы понимаете, Бернар?       Поэт кивнул, не сводя глаз со склянки.       — Я рад. Что ж, любезный мой… На вас последняя надежда Аквитании!       С этими словами незнакомец отступил в тень коридоров и бесшумно исчез.