Глава 6

      Я подготовила себя к откровениям своей души, пока ищу просветления. Но заслуживает ли моя душа этого стремления к свету? Я не верю, что найду оазис просто потому, что ищу его. Я не слепа к своему прошлому и грехам, которые совершала. Я также не забываю, что покаяния за эти грехи при жизни может оказаться недостаточно. И поэтому я должна задать себе вопрос, есть ли конец у пути, который я выбрала. Если я выберу свет, выберет ли он меня?       Достойна ли я нура?       — Сафия аль-Джабар, 1915       — Нур.       Гермиона закрывает дневник Сафии и смотрит в окно. Это слово повторяется так много раз, что она не может отделаться от ощущения, что в нем должен быть скрыт тайный смысл. Она чувствует судорогу в ноге и пытается устроиться поудобнее, следя за тем, чтобы голова Лины не упала на ее плечо.       Через три часа они делают остановку, чтобы размять ноги. Выйдя вслед за всеми, Гермиона, передает Амине пакет с мандаринами, чтобы та поделилась с остальными. Они остановились на большой зеленой поляне возле утеса, с которого открывается прекрасный вид на тропические леса Марокко. И пока большинство членов команды прячется в тени пальм, Гермиона оглядывается в поисках белокурых волос.       Малфой прячется в джипе, припаркованном чуть поодаль от остальных. Он сидит впереди, дверь машины полностью открыта, ноги широко расставлены. Она подходит чуть ближе и понимает, что он опять склонился над своим блокнотом, задумчиво выводя что-то пером на его страницах. И блокнот выглядит толще, чем она помнит.       Но Малфой не пишет. Штрихи слишком мелкие и сосредоточены на одной части листа, а сам блокнот повернут горизонтально. Она наблюдает, как он проводит большим пальцем по странице, размазывая чернила, и осторожно дует. Длинные бледные пальцы обхватывают перо и вновь начинают выводить замысловатые линии. Светлая челка падает ему на глаза, и он рассеянно зачесывает ее назад. Он вскидывает голову, когда волосы вновь закрывают его лицо, и она неосознанно дергает руками, словно желая самой их поправить.       Несмотря на то, что поблизости никого нет, он все-равно прикрывает страницу ладонью, и одно это действие вызывает в ней желание подойти и выхватить у него блокнот. Она даже думает приманить его Акцио и узнать, наконец, что он прячет. Но вместо этого молча отходит к краю утеса.       Обрыв огорожен шатким металлическим забором. Здесь так тихо — ее окружают лишь деревья и едва различимый вдали смех ребят. Она прислоняет голову к стволу возвышающегося над ней большого дерева и закрывает глаза, прислушиваясь к шепоту танцующих ветвей и шелесту зеленой листвы.       — Гермиона, любовь моя, ты должна отпустить ее, — сказал отец, протягивая к ней руки.       — Я не могу, — захныкала она, широко раскрывая глаза и крепко держась за ствол дерева. Последние тридцать минут она обнимала иву своими маленькими ручками и, несмотря на сведенные судорогой мышцы, отказывалась спускаться. — Слишком высоко. Я упаду и сломаю шею, и не смогу пойти с мамой в музей. А мне очень нужно попасть в музей, папа.       Ее отец тяжело вздохнул.       — Гермиона, если у тебя хватило храбрости забраться на это дерево, значит, хватит и на то, чтобы слезть с него.       — А ты точно меня не уронишь? — Тихо спросила Гермиона.       В его взгляде читалась непоколебимая решительность.       — Никогда.       — Обещаешь?       — До самого конца.       Гермиона глубоко вздохнула и, не отводя от него глаз, медленно кивнула, а затем уверенно отпустила иву и упала в крепкие объятия своего отца.       Гермиона вскидывает голову и быстро моргает, чтобы избавиться от нахлынувших на нее воспоминаний. Она отпускает дерево и немного отходит. Она задумчиво убирает с лица выбившиеся пряди — ее сердце болезненно сжимается. Краем глаза Гермиона замечает белокурые волосы и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем переводит взгляд на возвышающиеся верхушки деревьев внизу утеса.       Малфой подходит к забору, недалеко от нее, и тоже устремляет свой взор вдаль. Руки спрятаны в карманах, дневника нигде не видно.       Гермионе неловко — она не знает, что сказать, но при этом чувствует острую необходимость хоть что-то сделать. Очевидно, было бы странно не замечать присутствия Малфоя, учитывая, что он подошел к ней достаточно близко. Будь на его месте кто-то другой, она бы кивнула в знак приветствия и завела вежливый разговор о погоде или открывающимся перед ними виде. Гермиона в полной мере прочувствовала на себе необходимость вежливых бесед, так как за эти годы ее не раз загоняли в углах лифтов и ловили посреди коридоров. По правде говоря, она готова была сказать что угодно, лишь бы скрыть оглушающую тишину или отвлечь от разговоров о чем-то личном или связанном с войной и ее достижениями.       Но мысль о том, чтобы завести вежливый разговор с Малфоем, не просто нелепа — она невозможна. Гермиона практически видит, как столкнется с презрительным закатыванием глаз или, что еще хуже, отсутствующим взглядом, который заставит ее обдумать каждое принятое ею решение и понять, за какие грехи застряла с ним здесь. Честно говоря, после того, что произошло на рынке и возле отеля, она даже не представляет, с чего можно было начать этот разговор.       Привет, Малфой, наслаждаешься видом? Невероятно, правда? Нам так повезло его увидеть, согласен? Мне даже почти захотелось остаться здесь навсегда. Кстати, не мог бы ты, пожалуйста, уточнить, что ты имел в виду, когда сказал «что угодно»?       Она переминается с ноги на ногу, пытаясь придумать правильную тактику, как подойти к совместному созерцанию утеса. Но когда Гермиона поворачивает голову и открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь глупость по типу «деревья такие зеленые», она неожиданно для себя замирает.       Ей виден лишь его профиль, но даже он поражает ее своими резкими чертами. Длинный аристократический нос, сжатая челюсть, желваки, играющие на скулах, плотно сомкнутые губы. Ее глаза скользят по изгибу шеи, и именно в этот момент он переводит свой взгляд на нее.       Она вздрагивает, ругая себя за то, как глупо попалась за разглядыванием, и отворачивается к лесу. Жар поднимается по шее, обжигая ее щеки — она не осмеливается дышать. Гермиона физически ощущает его взгляд на своей коже, время тянется мучительно долго, но затем все резко прекращается, и она думает, что, возможно, Малфой больше не смотрит. Но он словно север, воплощенный в человеке, потому что секунда — и вот, будто притянувшись магнитом, она вновь поворачивается к нему. Только он все так же продолжает смотреть на нее, и она снова позволяет загнать себя в ловушку его пристального взгляда.       Внезапно Гермиона чувствует себя незащищенной, обнаженной, несмотря на расстояние и слои одежды между ними. Она дрожит, вспоминая, как близко он был всего несколько часов назад. Сейчас на его лице нет ничего, кроме непробиваемой маски безразличия и жесткости, и если бы не ветер, танцующий в его волосах, она бы решила, что смотрит на ледяную мраморную статую.       Он дважды поймал ее за разглядыванием, и наверное, ей следует все-таки что-то сказать — честно говоря, любая его реакция была бы лучше, чем эта холодная напряженность между ними. Что там было про деревья? Она забывает все слова, но не то, как он смотрит на нее в ответ. Словно ждет, что она скажет какую-то глупость       Кто-то окликает их, и Гермиона сдается первой. Она прочищает горло и, слегка пошатываясь, идет к остальным. Она думает, что все закончилось, но позади нее раздаются тихие шаги, и Гермиона прерывисто выдыхает.

***

      По дороге они останавливаются пообедать в местном кафе. Они попадают в настоящее Магическое Марокко: их встречают парящие свечи, окутывающие помещение теплой дымкой, и порхающие феи, принимающие заказы от ведьм и волшебников. Приведение в феске и фартуке проводит их через парадную дверь, где стоят волшебные метлы, и внутренний дворик к большому столу.       У них принимают заказ, и Гермиона бросает быстрый взгляд на сидящего напротив нее Малфоя. Он, как и всегда, кажется отстраненным — спина прямая, мышцы напряжены до предела. Одна рука сжата в кулак, другая играет с фамильным кольцом. На подушечке большого пальца виднеется чернильное пятно, которое он забыл почему-то стереть. Малфой настороженно осматривает внутренний двор. Она гадает, что он пытался найти, потому что через мгновение его плечи значительно расслабляются. Правда, совсем ненадолго — она бы даже и не заметила этого, если бы вновь не взглянула на него.       — Мистер Малфой, — окликает его Тони, доставая сигару. — Не откажите в любезности, я хочу задать вам вопрос, который не выходит у меня из головы с тех пор, как впервые вас встретил. Финансировать экспедицию такого масштаба без каких-либо ограничений по расходам… честно говоря, это настоящее безумие. Мне интересно, чем именно вы занимаетесь? — За столом воцаряется тишина, и Гермиона радуется, что у нее наконец-то появляется веский повод на него посмотреть.       Малфой откидывается на спинку стула, его окутывает атмосфера ледяного спокойствия. Он переводит взгляд на Тони.       — Работаю, очевидно.       Гермиона кривит рот, ее интерес разгорается еще сильнее, и она внимательно наблюдает за ним. Кроме того факта, что семья Малфоев веками жила на наследие своих предков, она едва ли имеет представление, чем в свободное время занимается единственный наследник рода. Последствия войны, похоже, никак не отразились на богатстве семьи, несмотря на дурную славу, связанную с их именем. И еженедельные вечеринки в Поместье с приглашенными знаменитостями со всей Магической Британии только подтверждали этот факт.       Она предполагает, что в этом и заключается преимущество наследства — скандалы и культурные разногласия не влияли на золото и активы, поскольку они никогда не зависели от социальных норм и представлений. Если бы Малфой захотел провести остаток дней на яхте у побережья юга Франции, он вполне мог бы себе это позволить.       Но он не хотел. Или, по крайней мере, она так думала. Очевидно, Гермиона бы заметила статьи о его похождениях по Европе или как минимум язвительную колонку, указывающую на вопиющую наглость наследника рода, задолжавшего всему магическому обществу. Возможно, именно по этой причине Малфой и проводил все эти вечеринки.       — Как увлекательно, — замечает Тони, одаривая Малфоя наигранно серьезным взглядом. — И кем именно вы работаете?       Он любопытен, но Гермиона бы солгала, если бы сказала, что не испытывает облегчения от того, что кто-то задает вопросы, которые сама бы она никогда в жизни не осмелилась произнести вслух. Гермиона выжидающе смотрит на Малфоя.       Но его лицо остается столь же непроницаемым.       — Семейный бизнес.       Малфой выстроил между ними высокую стену, и стало понятно, что он больше не собирался отвечать на его вопросы. Она знает, что он старается быть осторожным, чтобы не переступить тонкую грань и не раскрыть себя и правды своего участия в войне. Он достаточно известен — даже больше, чем Гермиона, а, получив достаточно информации о его семье, можно легко обо всем догадаться.       К сожалению, она оказывается столь же любопытна, как Тони, и поэтому вновь смотрит на мужчину. Гермиона пытается телепатически убедить его не сдаваться — проигнорировать ледяной взгляд, обещающий расплату, и выведать что-нибудь еще. Но совершает ошибку — Тони встречается с ней глазами, и она понимает, что его интерес быстро переключается с Малфоя на нее.       — А вы, мисс Гермиона? — Спрашивает Тони, ухмыляясь и наклоняясь к ней чуть ближе. — Извините за мое чрезмерное любопытство, но мы все тут давно знакомы, а о вас двоих ничего не знаем. Считаю, что мы просто обязаны познакомиться поближе с нашим ученым, который не боится драконов. Скажите, что именно подразумевает под собой профессия ученого?       Она ерзает на стуле, нервничая из-за того, что все внимание теперь резко обращено на нее. Она замечает, как Малфой придвигается к ней чуть ближе.       — В основном я просто пишу научные книги. И иногда провожу разные исследования или составляю законодательные акты для Министерства.       — Гермиона — превосходный писатель, — вмешивается Амина, в ее голосе звучит гордость. — Она написала по меньшей мере дюжину книг.       — На самом деле, всего десять, — быстро поправляет Гермиона и съеживается от такого признания, с болью осознавая, что это выглядит как наигранная скромность.       — Ах, книги! — Радостно восклицает Тони, глядя на нее так, словно она только что заявила, что решила проблему мирового голода. — Это великолепно! А о чем именно вы пишете?       Гермиона чешет висок. Она часто ловит себя на мысли, что хочет поговорить на интересующие ее темы или о новых открытиях, с которыми она сталкивается во время своих исследований, но в итоге ей никогда не нравятся подобные разговоры. В основном они проходят по обычной схеме: она пытается объяснить, чем занимается, смиренно отвечает на вежливые вопросы, а затем все заканчивается, когда замечает смущенные взгляды и быстро меняет тему.       — Эм, — начинает Гермиона дрожащим голосом. Она внезапно забывает все названия написанных ею книг. — Ну, это либо академические тексты, например, «Теория магии: переработанный текст для младших уровней понимания», либо просто исследования по теме, в которой, по моему мнению, не достает информации.       — Сейчас она работает над законопроектом… о чем он, Гермиона? — Спрашивает Амина, совершенно не обращая внимания на панические взгляды, которые бросает на нее Гермиона.       — Я просто помогаю другу. — Она колеблется, пытаясь понять, что следует сказать, чтобы не показаться скучной или грубой. — Возникли некоторые проблемы с землей, на которой веками обитал хинслуид, и новым растением-паразитом под названием асклепийский люциан, выведенным Министерством травологии совместно с компанией по производству зелий. Поэтому мой друг Невилл Лонгботтом попросил меня разработать законопроект, гарантирующий, что хинслуидам вернут их землю, а завезенное растение уничтожат прежде, чем их вид окончательно вымрет.       — Понятно… А что такое хинслуид? — Спрашивает Тони, его улыбка увядает.       Гермиона прочищает горло, и на ее лице появляется небольшой румянец.       — Это растение.       — И для чего оно?       — Хинслуид? Ну, у этого растения нет особого лекарственного или растительного применения. В основном они просто растут в пределах своей местности и не посягают на другие виды, в отличие от люциана.       Тони медленно кивает.       — А люциан, какая от него польза?       — Ну, Департамент разработал их с целью получения энергетических веществ. Гной, содержащийся в их листьях, можно использовать для зелья, которое, как утверждается, оказывает некоторые целебные свойства. Однако определить, так ли это на самом деле, довольно сложно. Все эксперименты были необъективны, поскольку напрямую финансировались министром Департамента травологии, а испытуемая группа была недостаточно большой, чтобы считаться научно значимой.       — О. — Гермиона практически видит, как Тони пытается разобраться в том, что она сказала. — Но это же растения?       — Да, это просто растения. — Она с болью замечает неловкую тишину, когда Тони пытается найти способ вежливо сменить тему, не показавшись пренебрежительным. Она открывает рот, собираясь опередить его, зная, что будет лучше, если она сделает это первой, но Малфой останавливает ее.       — То есть, ты утверждаешь, что растение, обладающее потенциально целебными свойствами, способными помочь нескольким больным людям, должно быть уничтожено просто потому, что немного переросло?       Она удивленно переводит на него взгляд. На его лице отчетливо читается скука, но в глубине глаз виднеется что-то странное. Вызов.       — Предположительно обладающее целебными свойствами, и его подселили на территорию хинслуида. Тем более, я ничего не утверждаю. Это просто предложение.       — Семантика. — Он пожимает плечами, фактически отмахиваясь от нее, и ее глаза опасно сужаются. — Предположим, растение действительно работает. Почему бы тебе не построить завод, который смог бы не только предоставить рабочие места ведьмам и волшебникам для сбора урожая и варки зелий, тем самым создав дополнительный экономический стимул для Магической Британии, но и потенциально обеспечить пациентов медицинским лечением?       — Потому что земля, на которой они находятся, принадлежит хинслуиду, — повторяет она. Возможно, это прозвучало немного резче, чем Гермиона хотела. — Они были целенаправленно завезены на территорию хинслуида, что само по себе является нарушением. Ты не можешь просто уничтожить один вид только потому, что считаешь другой, созданный в пробирке, более ценным.       Она права — она знает, что права. И уж точно разбирается в этой теме лучше, чем Малфой. Гермиона потратила месяцы на подготовку законопроекта, общалась со множеством организаций натуралистов и коллег Невилла, работающих в природоохранной деятельности. Посвятила часы на опросы травников только для того, чтобы составить предложение, которое бы в полной мере отразило сложившуюся ситуацию.       Но в глубине души она знает, что дело вовсе не в этом. С ней никогда не спорили. Никогда. Все, что она когда-либо делала, ни разу не подвергалось повторному анализу на предмет неточностей или ошибок, так как на бумаге стояло ее имя. И это не имело никакого отношения к ее роли в войне — Гермиона гордилась тем, что все ее работы были безошибочно выполнены и исчерпывающе доказаны исследованиями. Гарри с Роном быстро научились избегать бурных речей Гермионы. И очень похоже, что Малфой сам скоро столкнется с ними, если сейчас же не остановится.       — Но ведь это так, — растягивает он, и ее недоверчивый взгляд превращается в яростный. — Если сопоставить затраты на выращивание каждого растения, очевидно, что люциана экономически более выгоден.       — Не все в этом мире измеряется деньгами, Малфой, — резко парирует она. — То, что сделало Министерство, просто неправильно. И необходимо предпринять юридические меры прежде, чем они пострадают.       — Это тебе растения сказали, Грейнджер? — он ухмыляется, откровенно насмехаясь над ней, но когда Гермиону не воспринимают всерьез, это только больше выводит ее из себя.       — Нет, Малфой, — огрызается она, отчаяние сдавливает ее грудь. Гермиона сопротивляется этому чувству, сжимая руку в кулак. — Очевидно, растения мне этого не сказали. Но обязанность каждого — высказаться от имени всех существ, которые лишены права голоса или способности говорить.       Он закатывает глаза.       — Как по-гриффиндорски.       — Что такое Гриффиндор? — Спрашивает Тони, переводя взгляд с одного на другого.       — И как по-малфоевски во всем искать для себя денежную выгоду, — хмурится Гермиона.       — Я лишь хочу сказать, Грейнджер, что, возможно, ты и права, но твои аргументы слабоваты, если они основываются исключительно на морали.       — Слабоваты? — усмехается она, откидывая волосы за спину. Гермиона настолько поглощена желанием доказать свою точку зрения, что не замечает не только веселья на его лице, но и того факта, что Драко Малфой согласен с ней. — Чтоб ты знал, моих знаний в этой области более чем достаточно, и их действия не только аморальны, чего уже должно быть достаточно для внедрения законопроекта, но и являются нарушением статьи 105, кода 2B закона «О защите магических растений и охране природы», принятого в 1989 году.       Он кивает.       — Отлично, используй это, когда…       — Следовательно, Малфой, незаконно вводить новые виды растений без тщательного исследования и оценки всех потенциально неблагоприятных и опасных последствий для данного…       — Грейнджер, — перебивает ее Малфой, его голос звучит жестко, что заставляет Гермиону остановить. — Я с тобой согласен.       Она замолкает на середине предложения.       Ой.       Ее лицо вспыхивает, когда она медленно оглядывает стол. Большинство группы погружено в свои разговоры, но она замечает растерянное выражение Тони, оценивающего напряженную атмосферу между ней и Малфоем. Амина просто усмехается, ее глаза искрятся весельем, когда она смотрит на нее поверх своего бокала и многозначительно играет бровями.       — Точно, отлично, ты согласен со мной. Хорошо. — Гермиона поправляет вилку на столе рядом со своей тарелкой и откашливается, отводя взгляд. — Это хорошо. Я рада, что мы пришли к единому мнению.       По милости всех богов, которые, видимо, решают сжалиться над ней, им наконец приносят еду, и никто больше не возвращается к этому разговору. До конца обеда Гермиона не поднимает взгляд и не произносит ни слова, понимая, что уже достаточно опозорилась за прошедший день. Но при этом она скучает по глазам Малфоя, которые ни на секунду не отрываются от ее лица.

***

      Остаток дня они проводят в дороге, время от времени делая короткие остановки, чтобы размять ноги и немного отдохнуть. Гермиона недолго разговаривает с Линой и рассказывает о путешествиях, в которых ей довелось побывать. Через какое-то время все засыпают, в машине становится тихо, и она переходит от законодательного акта к дневнику. Когда они проезжают мимо зеленых холмов и высоких пальм, а солнце садится за горизонт, Гермиона наколдовывает приглушенный Люмос и возвращается к чтению.       После семи часов езды они наконец доезжают до запланированного под лагерь места. Гермиона вылезает из джипа и, вытянув руки над головой, разминает шею. Ночью на улице становится прохладно, и она радуется, что все-таки захватила с собой шаль и теплый свитер.       Гермиона помогает Амине и Лине расставить их палатки с помощью Эректо, а затем приступает к своей собственной. Она накладывает заклинание расширения и принимается разбирать вещи из сумки, аккуратно раскладывая книги рядом с кроватью. Прописанные целителем зелья Гермиона расставляет в последовательности, в которой должна будет принять перед сном.       Девять месяцев жизни в палатке с двумя мальчиками-подростками многому ее научили, но она все равно испытывает острую боль от ощущения давящего замкнутого пространства. Сейчас все по-другому, говорит она себе, превращая кусок ткани в одеяло. Никакого панического бегства, постоянного преследования и отчаянной проверки защитных чар. Но она все равно накладывает на палатку еще одно заклинание расширения, чтобы стало легче дышать.       Гермиона заканчивает принимать вечерний душ, когда слышит, как снаружи доносится череда криков и смеха. Она измучена поездкой, но запах еды, просачивающийся в палатку, заставляет ее выйти на улицу. Натянув свитер и захватив расшитую бисером сумку, она следует на шум.       Наколдованные стулья образовали большой круг, в центре которого горит яркий костер. Бутылка огневиски вместе с ужином передается от одного человека к другому.       Гермиона поднимает взгляд на ночное небо и чувствует, как у нее перехватывает дыхание.       Оно не похоже на те, что ей доводилось видеть раньше. Белые звезды сверкают в темноте ночи, словно сотни бриллиантов, разбитых на крошечные острые камешки и беспорядочно разбросанных по черному покрывалу. Луны не видно, но благодаря звездному свету она может разглядеть человека на расстоянии вытянутой руки. Ей хочется лечь на землю и начать искать знакомые созвездия, как она делала когда-то в детстве со своим отцом.       — Даже спустя десятки экспедиций и сотни проведенных часов в дороге я все еще не устаю от этого. — Лина подходит к ней сзади. Она улыбается Гермионе, собирая седые волосы в пучок. — И надеюсь, что никогда не устану.       Гермиона кивает ей, пораженно распахивая глаза.       — Я никогда не видела их такими.       Гермиона ни один месяц жила под ночным небом во время поисков крестражей, но даже тогда звезды никогда не были такими яркими.       — Подожди, пока не доберешься до пустыни. После такого тебе точно не захочется возвращаться домой. — Лина берет Гермиону под руку и, улыбаясь, сжимает ее ладонь. — Пойдем, пора ужинать.       Они присоединяется к остальным членам группы. Тони издает громкое «Ах, bella!», как только видит ее, и она изо всех сил старается не скривиться от нового прозвища. Гермиона садится рядом с Линой и принимает от нее воду и тарелку с рисом и шашлыком. Когда ужин заканчивается, вокруг нее вспыхивают разговоры, и Гермиона украдкой бросает взгляд в сторону палатки, в которой, как она видела, спрятался Малфой. Она надеялась провести вечер в теплой кровати за чтением книг, но заметив Амину, разговаривающую с Малфоем возле палатки, Гермиона решает, что немного прохладного воздуха перед сном ей не повредит.       Она достает из сумки книгу, не сводя с них глаз и стараясь оставаться незаметной. Поджав губы, Малфой качает головой, когда Амина тянет его за руку. Он еще раз решительно отказывает ей и собирается вернуться обратно в палатку, но тут Амина указывает рукой в сторону костра, что-то неразборчиво говоря, — Малфой окидывает их взглядом и останавливается на ней. Гермиона опускает глаза в книгу и, не прочитав ни слова, перелистывает страницу. Мерлин, как ей вообще удалось провернуть такое с маховиком времени, если ее неуверенность в себе была настолько ужасающей?       Она слышит тихие шаги и сквозь опущенные ресницы замечает, как Малфой садится напротив нее по другую сторону костра. Мерцающее пламя отбрасывает на его скулы танцующие тени, отражаясь от светлых волос и создавая ореол из золота. Амина передает ему чашку, и Гермиона ошарашенно смотрит на непристойное количество сахара, которое он кладет в свой чай. Ее глаза в ужасе расширяются, когда в него падает четвертая ложка сахара.       — Думаю, перед сном стоит немного развлечься! — Внезапно восклицает Тони, делая глоток огневиски. Он передает стакан Малфою, который тут же, нахмурившись, отдает его Амине. — Поскольку никто не хочет слушать мое пение…       — Потому что оно ужасно, Тони! — Амина многозначительно смотрит на него. — Я бы хотела увидеть пустыню прежде, чем твой голос замучает меня до смерти.       Тони отмахивается от нее.       — Ах, истинный художник по-настоящему раскрывается только под гнетом критики. — Он нетерпеливо поворачивается к Гермионе. — Как насчет истории от нашего писателя?       — Истории?       — Может быть, что-нибудь из этой книги?       Гермиона опускает взгляд на книгу в своих руках. Это мамин экземпляр «Мифология: бессмертные истории о богах и героях» Эдит Гамильтон, подаренный Гермионе на ее пятнадцатый день рождения.       Она была удивлена, когда развернула свой подарок, и по началу отказывалась принять одну из самых любимых книг своей матери. Каждая страница греческих мифов была исписана неуклюжим почерком и наполнена подробными записями, которые она делала во время лекций института классической литературы. Мама писала на полях небольшие послания, соединяя их витиеватыми линиями с абзацами и предложениями, словно пыталась передать какую-то истину в своих словах. Мама часто сгибала уголки, чтобы запомнить страницы, на которых останавливалась после вечернего чтения, из-за чего листы книги были сильно помяты, а корешок — потрепан настолько, что было трудно прочесть название. Состояние, в котором она подарила ей книгу, всегда приводило в ужас не только Гермиону, но и ее отца.       Они одновременно вздыхали всякий раз, когда мама использовала книгу в качестве подставки под чай, проливала воду на ее страницы или забывала на улице в плетеном кресле во время дождя.       — Сумасшедшая! — потрясенно восклицал ее отец, качая головой. Однако Гермиона всегда помнила, как следом за этим появлялась любящая улыбка и полное обожание в его глазах при одном только взгляде на ее маму. Теперь Гермиона бережет книгу, как свою палочку. Она всегда носит ее с собой, уменьшая до размеров кармана или сумки, и постоянно проводит по ней кончиками пальцев, чтобы убедиться, что она все еще с ней. Она была с ней, пока они искали крестражи. Она была с ней, когда Хагрид выносил мертвое тело Гарри. В одной руке Гермиона сжимала ладонь Рона, а в другой — сумку, в которой была спрятана книга ее матери, и слушала, как Волдеморт провозглашал свою победу.       Она крепче сжимает сборник мифов и смотрит на Тони.       — Какую историю ты хочешь услышать?       — Удиви нас, — ухмыляется он, устраиваясь в кресле.       Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки и открывает книгу на случайной странице. Она прочищает горло и начинает свой рассказ о Дедале и его сыне Икаре. Все затихают. Над лагерем проносится порыв прохладного ветра, и огонь потрескивает в ответ ему, разбрасывая вокруг себя мелкие искры света. Рука Малфоя замирает на пути к губам.       Гермиона рассказывает историю об архитекторе, который был заточен в построенном им лабиринте Минотавра вместе со своим сыном Икаром из-за предательства царя Миноса. Стремясь сбежать из тюрьмы, Дедал создал крылья, с помощью которых они могли улететь с острова. Перед тем, как подняться в воздух, Дедал предупредил Икара, что не стоит подлетать близко к Солнцу, так как его жар мог расплавить крылья. Но Икар не послушал наставления отца. Он поднялся слишком высоко, воск расплавился, и Икар утонул в море.       Как только Гермиона заканчивает свой рассказ, между ними вспыхивают споры о морали истории. Она тихо закрывает книгу и убирает ее обратно в сумку.       — Икар не послушался своего отца и поэтому умер, — утверждает Тони, качая головой в ответ на слова Лины. — Это замысловатый способ сказать: слушай своих родителей.       — Он упал потому, что был слишком самоуверенным, — отвечает Лина, вытягивая ноги вперед. — Икар, простой смертный, подлетел слишком близко к Солнцу, думая, что может стать богом. Молодость здесь ни при чем, все дело в жадности. Жадность не делит людей на взрослых и детей.       — Человек склонен желать стать богом, — пожимает плечами Амина. — Бессмертие — основа всех саморазрушений. Каждый хочет быть богом, как только узнает, что под этим скрывается. Вкус великой жизненной силы Солнца заставил Икара забыть о том, что говорил ему отец.       Лина кивает.       — Даже войны и преступления против человечества можно рассматривать как акт жадности, как потребность увековечить себя в насилии над остальными.       Гермиона слушает, молча прокручивая историю у себя голове и соединяя мысли в единую логическую цепочку. Она знает, что все не так просто. Она видела войну, жадность человека и то, как это превратило его в нечто уродливое. Жажда бессмертия Тома Реддла была неоспорима. И хотя она понимает, что многие из последователей разделяли его идеологию и хотели быть увековечены в тени обещаний победы Волдеморта, она знает, что были и те, кто поддерживал его по причинам, выходящим за рамки основного человеческого инстинкта — жадности.       Она отказывается верить, что каждый последователь Волдеморта разделял ту же приверженность к насилию и ненависти, которая коренилась в нем. Гермиона не может смириться с ужасающим отчаянием, стоящим за возможным движением человека ко злу. Особенно когда свидетельствовала в пользу человека, сидящего перед ней.       — Слишком просто думать, что Икар пал из-за своей жадности, — перебивает Гермиона. Она сжимает руки так сильно, что белеют костяшки пальцев. — Мы забываем, что трагедия Икара началась с его отца.       Она рискует посмотреть на Малфоя, но маска снова надета, и его лицо старательно остается пустым. Его взгляд прикован к руке, крутящей фамильное кольцо вокруг пальца, — единственный признак того, что за маской что-то скрывается. Она подается вперед, вновь опуская глаза вниз.       — Если мы говорим, что любой из нас может стать Икаром, тогда мы также должны учитывать и сам контекст. История, рассказанная перед полетом, подтолкнула его к тому, что он сделал. Дедал ошибался, потворствовал собственным грехам, когда расширял границы смертных своими изобретениями, из-за чего и попал вместе с сыном в лабиринт.       — Какое значение имеет, что сделал его отец?       Гермиона встречается с Малфоем взглядом, пораженная холодностью его голоса. Пропал тот непринужденный тон, с которым он разговаривал с ней во время обеда, и лукавый смешок, окружавший его возле отеля. Свет костра подчеркивает тени под его глазами. Рука опускается на колени, и он переводит на нее напряженный взгляд. Серые глаза светятся в лучах огня, заставляя Гермиону внутренне съежиться.       — Дедал создал крылья для Икара и показал, как ими пользоваться. Они вместе летели, пока Икар не приблизился к Солнцу. — Гермиона с трудом сглатывает, в горле становится мучительно сухо. — Возможно, запретив Икару приближаться к Солнцу, он зародил в нем искушение. Возможно, именно Дедал предопределил судьбу своего сына.       Малфой качает головой, глядя на нее со смесью замешательства и недоверия. Внезапно она физически ощущает на себе тяжесть событий этого дня, понимая, что уже в третий раз за сегодня спорит с Малфоем.       И все же она достаточно в это верит, чтобы попытаться заставить его понять ее мысль — готова столкнуться с его презрением, если в конечном итоге он примет ее точку зрения. Гермиона изучала волшебные и магловские тексты по психологии о природе и воспитании и о том, какую роль они играют в становлении человека. Она даже встретилась с детским психологом перед началом заседания, чтобы доказать самой себе, что была права, защищая Малфоя. Гермиона не до конца уверена, почему ей так важно, чтобы он понял причину ее поступка, но когда перед глазами всплывает его неистовая ярость во время суда, она думает, что, возможно, просто хочет убедить в этом Малфоя так же сильно, как и себя когда-то.       Остро ощущая на себе взгляды окружающих и давящую тишину, Гермиона продолжает:       — Но Дедал тоже страдал. Он потерял своего сына.       Малфой моргает, на мгновение его маска спадает, но ненадолго — холодный взгляд вновь возвращается. Он вызывающе приподнимает бровь, плотно сжимает губы, и наклоняется вперед. Огонь — единственное, что их разделяет, но его жар, казалось, только увеличивает пространство между ними.       — Икар сделал свой выбор и действовал в соответствии со своим фатальным недостатком. Он столкнулся с последствиями, как и должен был.       — Он был ребенком, — просто заявляет она. — Ребенком, который совершал ошибки и страдал из-за них. Этого должно быть достаточно, чтобы остановиться. Зачем было подпитывать в нем искушение?       — И что? Он был ребенком, и это должно оправдывать его поступки? Должно оправдывать то, что он сделал, хотя знал, что это неправильно, знал, что губит свою душу безвозвратно?       Она качает головой.       — Я…       — Он переступил границы дозволенного для смертных, сделал то, чего не должен делать ни один человек, и поплатился за это.       — Но…       — Он заслужил свою смерть, Грейнджер. И всю жестокость, которая за этим последовала.       — Ты правда можешь винить кого-то в смерти, если жизнь, которую человек отнял, была его собственной? — Малфой отшатывается, резко вдыхая, и голос Гермионы смягчается. — С чего мы вообще решили, что это была жадность? Почему мы не можем оправдать это, как ошибку ребенка, которая привела к ужасной трагедии?       — Не имеет значения, как и почему это произошло. В конце концов, Икар получил, что хотел. Он стал богом, — отвечает Малфой с горечью в голосе. Но затем отрывает взгляд от огня и смотрит на Гермиону. И у нее перехватывает дыхание от того, как его лицо преображается. Она не может понять его взгляд — никогда не видела его таким.       Сломленный. Это кажется таким неестественным, таким непохожим на то, как он вел себя с ней последние два дня. И определенно не соответствует его образу в волшебном обществе, потому что Драко Малфой не ломается. Не так, как он, возможно, ломал других. Как однажды сломал ее.       — Он приблизился к Солнцу и был увековечен за это. — Голос Малфоя срывается, и она слышит в нем что-то еще. Слабая нить смирения, протекающая между твердо установленными словами. — И мир вечно будет помнить его за грех, который он совершил.

***

      Гермиона стоит в палатке, не в силах прийти в себя после разговора. Она ушла вскоре после разговора. Ей нужно было побыть одной, перевести дух, подумать. Ее разум переполнен мыслями и вопросами, все они крутятся и перемешиваются так быстро, что ей физически становится необходимо за что-то ухватиться. Она чувствует себя пьяной, словно спустя многие годы отвыкания ее вновь накачали наркотиком — Малфоем. Поездка только началась, а она уже боится, что оставшиеся дни будут похожи на сегодняшний — постоянные споры по пустякам из-за нежелания найти общий язык.       Этот разговор перевернул все ее представление о Малфое, а оно и без того было неполным, учитывая их историю. Он всегда был загадкой, вынуждающей Гермиону пытаться понять, кто он такой. Почему он так вел себя с ней во время учебы в Хогвартсе, и какую роль сыграл в ее жизни после той ночи в Поместье. Она часами, иногда в слезах, а иногда в пустом разочаровании, пыталась соединить неподходящие пазлы, а затем сдавалась и выбрасывала коробку. Но этот послевоенный, сломленный Малфой вызывает в ней желание перевернуть ее и начать сначала, имея на руках совершенно новый набор деталей.       Гермиона достает книгу и перелистывает до главы, в которой упоминается Икар. Там, в конце отрывка, витиеватым почерком ее матери выведена едва заметная подпись. Она и раньше пыталась разобрать ее, но каждый раз сдавалась. Однако в эту секунду ей кажется, что мама словно берет ее за руку и тихо шепчет на ухо: «Взгляни, любовь моя. Разве ты не видишь? Ты должна понять».       — Люмос, — бормочет Гермиона и подносит палочку к книге. Ей требуется несколько минут, чтобы разобрать буквы и объединить в знакомые слова. Она уже слышала их когда-то от своей матери. Это отрывок из стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса, написанного по мотивам картины Питера Брейгеля «Падение Икара».       У нее замирает сердце — Гермиона дрожит, проводя пальцами по чернилам и следуя за изгибами букв.       Слова сливаются воедино и обретают ясность, когда она читает стихотворение вслух. Ее голос — лишь шепот в одинокой палатке, а призрачная рука матери — родное тепло на ее запястье.       — И незамеченным совсем остался всплеск вдали от берега тонувшего Икара...