Глава 8

      Я признала, что была неправа. И это изменило все.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона ошибалась в Малфое.       Она все чаще замечает это — так странно осознавать, что из раза в раз она оказывается неправа. Но больше всего ее тревожит тот факт, что для нее это становится чем-то привычным. Словно если бы ты каждое утро наблюдал, как солнце восходит на востоке, и продолжал удивляться тому, что живешь в мире, в котором огненный шар поднимается в небо, как подвязанная за нити марионетка. Осознать это — гораздо тяжелее, чем просто увидеть, и поэтому Гермиона продолжает напоминать себе, что быть ошеломленной из-за Малфоя — совершенно нормально.       Гермиона уже привыкла к его странной задумчивости и пристальным взглядам, казалось, направленным только на нее, — теперь она знает, что в Малфое нет ничего обычного. И в то же время ничего особенного — тоже. Конечно, он, как и все, просыпается на рассвете, большую часть времени держится обособленно, молчит и не переставая что-то пишет в своем блокноте, словно реинкарнация Барда Бидля.       Но она ошиблась в том, как Малфой ведет себя с другими. Она была уверена, что большую часть дня он будет сидеть в своей палатке, презрительно глядя на каждого, кто хотя бы подумает открыть рот в его сторону. И хотя с ней он ведет себя именно так, Гермиона уже перестала в ужасе задерживать дыхание, когда кто-то решался подойти к нему.       Она понимает, почему Малфой поначалу избегал остальных — есть какая-то уязвимость в том, чтобы открыться незнакомому человеку, и хотя Гермиона нашла утешение в том, что никого здесь не знает, она подозревала, что он от этого чувствовал себя дискомфортно. Его сдержанность по отношению к окружающим и потребность незаметно отстраняться от серьезных разговоров все еще присутствуют, и как бы тяжело не было признавать, она понимала, почему. Инстинктивная защита, которая возникает среди незнакомцев, ее собственная потребность уединиться к концу дня, чтобы отдохнуть, и моменты, когда она незаметно прикрывает глаза, чтобы просто ничего не видеть и не поддаваться давящему шуму в ушах — ей до боли знакомы.       Но Гермиона наблюдала за ним достаточно внимательно, чтобы заметить, как часто другие охотно подходят к нему, чтобы о чем-нибудь поговорить, и как редко он делает это первым. Когда Малфой с кем-то разговаривает, его тело словно преображается. Он поворачивается прямо к собеседнику, его глаза неотрывно смотрят на лицо напротив. Его пронзительный взгляд всегда заставлял любого чувствовать себя некомфортно, но при этом давал ощущение, словно в мире не было никого, кроме них двоих. Она видит, как он завораживает этим людей, как заставляет желать дать ему нечто большое, что принадлежало бы только им. Мысль о том, что у нее с Малфоем может появиться что-то столь интимное — причина, по которой она так хочет подойти к нему, и почему никогда этого не сделает.       Они путешествуют уже несколько дней. Зеленые холмы сменяются суровыми заснеженными скалами, которые превращаются в сухие равнины, поросшие деревьями арганы и оливы. Из соседнего окна открывается вид на бирюзовое сверкающее побережье Атлантического океана, исчезающее между гор и густых лесов. Небо цвета индиго окрашивается в коралловый, прежде чем полностью растворяется во тьме.       Каким-то образом Гермиона каждый раз оказывается в одной машине с Малфоем, несмотря на жесткое распределение мест, о котором он говорил Тони, и она подозревает, что Амина, обманщица, определенно как-то в этом замешана.       В начале пути они меняются местами, но она знает, что сзади слишком тесно для его длинных ног, и поэтому уступает ему переднее сиденье. Странно находиться в таком маленьком пространстве, так близко к нему, но она не жалуется на этот негласный ритуал, который они устанавливают во время дальних поездок. Ей нравится ощущение ожидаемой близости, которое возникает, когда садишься в одну машину с Малфоем.       Иногда они играют в их игру через зеркало и ждут, кто первым отведет взгляд, а иногда ей приходится слушать, как Малфой разговаривает с остальными, свободно переходя с арабского на французский, но временами все же возвращается к английскому, чувствуя на себе ее пристальный взгляд. Гермиона решает продолжить изучение языка и часто практикуется в разговорах с другими членами команды. Она не так хороша, как Малфой, и это не дает ей покоя, но она радуется, когда начинает понимать некоторые фразы, которыми он быстро перебрасывается с остальными.       Временами, когда он замечает, как она пытается обратить на себя внимание или наклоняется чуть ближе к нему, чтобы лучше слышать их разговор, он начинает четче выговаривать слова, жестами подчеркивая смысл. Она не знает, делает он это неосознанно или специально для нее, но это помогает, и она это ценит.       Поскольку они всегда едут в одной машине, бывают моменты, когда он говорит с Гермионой напрямую. Конечно, это сложно назвать полноценным разговором, и Малфой никогда не начинает его первым. Но они хотя бы как-то общаются, правда всегда по существу и в основном заканчивая свирепым прожиганием друг на друга взглядом. Она понимает, что Малфой в открытую издевается над ней, чувствуя некое превосходство, но она спокойно принимает все, что он ей говорит.       Конечно, ни одна поездка не обходится без ссор, что, несомненно, делает их очень неловкими для остальных членов команды. Гермиона старается не вести себя по-детски, но он как будто специально выбирает слова, которые, как он знает, точно выведут ее из себя.       Один раз они поссорились из-за открытого окна, которое Малфой отказался закрывать, когда Гермиона пожаловалась на летящую из него пыль. Он сказал, что ему слишком жарко, а она посоветовала пересесть назад и проверить, понравится ли ему вкус песка во рту. Он ничего не ответил, и только после ее резкого «Малфой!» драматично закатил глаза и все-таки закрыл окно.       Затем они поссорились, когда Малфой попытался отрегулировать свое сиденье, но в результате «случайно» отодвинул его слишком далеко, больно придавив ее ноги. Гермиона крикнула ему, чтобы он пододвинул сиденье обратно, а он, в свою очередь, сухо ответил, что не знает, как это сделать. Поэтому она назло ему еще сильнее вытянула ноги между его сиденьем и машиной. Она специально раздражающе постукивала ботинками по стенке машины и ждала. Все это время он пристально смотрел на нее в зеркало, а она лишь с вызовом поднимала на это бровь.       Когда он сжал челюсти и отвернулся, Гермиона торжествующе откинулась назад и, не убирая ног, занялась чтением книги. Она перелистывала страницы с преувеличенной силой и достаточно громко, чтобы он слышал это, но затем почувствовала, как что-то скользнуло по ее коже. Она вскрикнула, и ее взгляд метнулся к бледным пальцам, обхватившим ее лодыжку. В тот день на ней опять были шорты. Его кожа была гладкой, за исключением мозолей, образовавшихся в тех местах, где он держал палочку. Мурашки побежали по ее ногам, а волосы на затылке встали дыбом от его прикосновения.       Она мгновенно подняла глаза к зеркалу, где Малфой ответил ей выжидающим взглядом.       Гермиона прищурилась — ее сердце бешено колотилось в груди, и она попыталась вырваться из его хватки. Но он перехватил ее лодыжку и мягко притянул обратно к себе.       Она, замерев, уставилась на него.       Уголки его губ дернулись, когда он встретился с ней взглядом, хватка на ее лодыжке ненадолго усилилась, а затем он полностью отпустил ее. Она сразу почувствовала отсутствие его прикосновений.       Она тяжело сглотнула, притянув к себе ноги, и опустила взгляд в книгу.       Ее пальцы дрожали, касаясь уголков страниц.       До конца поездки она так и не решилась поднять глаза.

***

      В ее крови бурлит ярость.       Руки, в которых Гермиона крепко сжимает документы, дрожат — она прикусывает изнутри губу с такой силой, что на языке ощущается неприятный привкус металла. Ее глаза следуют за красными линиями, нарисованными на белой пергаментной бумаге, она переворачивает страницу и видит еще больше зачеркнутых слов и предложений.       Она совершила ошибку, отдав законопроект Малфою.       О чем, черт возьми, она только думала?       Без сомнения, это была крайне досадная оплошность с ее стороны, но правда заключалась в том, что она просто напросто была сбита с толку… из-за того случая в машине. И по какой-то причине подумала, что было бы разумной идеей спросить его мнение о ее проекте. Возможно, она сделала это потому, что просто хотела поговорить с ним и решила, что, обратившись к нему под таким предлогом, по крайней мере, получила бы хоть какой-то ответ. Но себя убедила в том, что для нее важно помочь Невиллу, а в последний раз, когда они говорили об этом с Малфоем, он, казалось, согласился с ее позицией. Теоретически, это казалось хорошей идеей, учитывая его большой опыт в… бизнесе? Финансах? Зарабатывании денег?       Она понятия не имела, чем именно он занимался, но поскольку он, видимо, все еще был вопиюще богат, у него это неплохо получалось.       Гермиона ожидала услышать слова о том, какой у нее хороший слог письма, насколько гениальными были ее мысли. Но, естественно, она ошиблась. И хотя она наверняка убьет его, как только найдет, перед этим ей нужно было от души на него наорать.       Гермиона обводит взглядом лагерь и сразу же находит Малфоя — его волосы всегда были красным флагом. Он как обычно склонился над своим блокнотом и небрежно перебирал страницы в руках. Гермиона делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, ведь она разумный взрослый человек, умеющий цивилизованно решать конфликты, и затем направляется к нему.       Она бросает законопроект поверх его блокнота — возможно, немного грубовато.       — Что, черт возьми, это такое, Малфой?       Он намеренно делает паузу. Затем медленно поднимает голову и сквозь светлые ресницы встречается с ее пристальным взглядом. У него совершенно скучающий вид — словно он ждал, что она набросится на него, и в итоге оказался разочарован, что это вообще произошло. Он шумно выдыхает, закрывает свой блокнот и двумя пальцами берет законопроект в руки.       Его глаза лениво пробегают по странице.       — Полагаю, твоя попытка принять закон.       Она точно его убьет. Жестоко и беспощадно.       — Это не попытка, Малфой. Это законопроект.       — Тогда, полагаю, моя помощь больше не требуется.       — Да ну, правда? Вот, посмотри, что это такое? — Она указывает пальцем на строчку, в которой он вычеркнул слово «незаконно». — Что это значит?       — Я бы, наверное, использовал другое слово.       Она складывает руки на груди.       — Например?       — Запрещено.       — Это то же самое, что и незаконно.       — Это просто предложение, Грейнджер. — Он небрежно проводит рукой по волосам, и его кольцо отсвечивает под лучами солнца. Его большой палец оставляет чернильное пятно возле левой брови. Ее рука дергается, и она крепко сжимает ее за спиной.       Она снова переводит взгляд на его глаза.       — Я же просила тебя отнестись к этому серьезно.       Малфой непонимающе смотрит на нее.       — Я так и сделал.       Она переворачивает страницу.       — Вот здесь ты просто нарисовал вопросительный знак.       — Недостаточно.       — Чего?       — Я не могу все делать за тебя, Грейнджер.       — Малфой!       — Честное слово, еще слишком рано для Безумной Грейнджер…       — Безумной что?       Малфой проводит перед ней рукой, как будто это должно было что-то объяснить.       — Ну, знаешь… Безумная Грейнджер. У тебя такое выражение лица… — он делает паузу и смотрит на нее широко раскрытыми глазами, которые, как она подозревает, копируют ее собственные, и она тут же хмурится, — …каждый раз, когда что-то идет не по-твоему. Твои глаза кажутся такими дикими, а рот странно подергивается, когда ты что-то бормочешь себе под нос. И я клянусь, твои волосы становятся еще зверинее, чем обычно. — Он делает паузу, словно глубоко задумываясь. — Знаешь, мне всегда казалось, что в Большом зале становилось слишком опасно, когда ты выходила из себя. В такие моменты я в самом деле начинал сочувствовать Уизли.       Не было такого понятия, как Безумная Грейнджер.       Гермиона даже не задумывается над тем, когда Малфой успел ее изучить, чтобы так описать. Да, иногда она немного перегибала палку. Но это было только потому, что ее зачастую окружали идиоты — Рон и Гарри, и по какой-то причине она всегда брала на себя обязанность помогать им или исправлять любую сделанную ими глупость. Но она никогда не сходила с ума.       Или сходила?       Она недоверчиво усмехается.       — Я не становлюсь Безумной Грейнджер.       — Все знают, что становишься, — просто отвечает он и еще больше вытягивает ноги. — Этот взгляд, обещающий смерть. Почти… сумасшедший.       — Сумасшедший, — повторяет она категорично.       — На грани помешательства.       — Хорошо, мы закончили. — Гермиона наклоняется, чтобы забрать законопроект, но он кладет руку поверх пергамента, останавливая ее.       — Слушай, ты хотела, чтобы я помог тебе, и я это сделал. Я не виноват, что ты не в состоянии воспринимать критику.       У нее отвисает челюсть.       — Я в состоянии воспринимать критику, Малфой.       Он закатывает глаза.       — И когда последний раз ты спокойно принимала факт того, что неправа?       — Потому что чаще всего я оказываюсь права, — парирует она.       — Всякий раз, когда я думаю о Хогвартсе, в каждом своем воспоминании я слышу раздражающий гул. Сначала я не мог разобрать его, но потом понял — это ты, спорящая с правильным ответом: два или два с половиной оборота зелья. — Он наклоняет голову, игнорируя ее ошеломленный взгляд. Его глаза блестят, когда он принимает задумчивый вид. — Что же заставляет тебя быть такой? Может, ты так рьяно требуешь подтверждения своей правоты потому, что, когда кто-то критикует тебя, твоя самооценка существенно падает, и ты чувствуешь себя настолько некомфортно, что единственной защитой становится Безумная Грейнджер?       Гермиона пораженно смотрит на него:       — Да как ты смеешь…       — Может быть, потому, что ты единственный ребенок в семье, тебе так трудно слушать все, что не подтверждает твое превосходство и уникальность…       — Полагаю, тебе виднее, — кипит она. Ее лицо, несомненно, покраснело от гнева. — Ты ведь тоже единственный ребенок, Малфой.       Он небрежно отмахивается от нее, и от этого жеста у нее еще больше отвисает челюсть.       — У меня склонность к другому.       — Например, к бесконечной и утомительной драме, которую нам всем приходится терпеть, когда ты не получаешь того, чего хочешь?       — Иногда ты приходишь ко мне во снах в образе зловещей ведьмы, окутанной облаком тьмы, и шепчешь на ухо одну и ту же фразу, снова и снова, пока я не понимаю, что схожу с ума… Я же тебе говорила.       Она наклоняет голову.       — О, так я тебе снюсь.       Наступает напряженное молчание, и воздух между ними сгущается.       Он смотрит на нее, слегка удивленный, и она бросает на него взгляд, словно говоря: «Ну и?».       Это должно было быть ничего не значащим комментарием, ответом на его язвительную речь, но она видит, как он замирает, и это заставляет ее задуматься, ведь, на самом деле, она не могла ему сниться. Она несколько раз моргает, не зная, как отнестись к столь интересному откровению.       Но затем он прочищает горло, и его маска быстро возвращается на место.       — Я не говорю, что твоя работа плоха…       — Я знаю, что она неплохая.       — …но есть несколько моментов, которые ты могла бы подправить, чтобы ее улучшить.       Он откидывается на спинку стула и встречает с ее пристальным взглядом.       Ждет, что она возразит ему.       Словно она не поймала его смятение всего несколько секунд назад. Словно покрасневшие кончики его ушей не имеют к ней никакого отношения… Словно он полностью контролирует ситуацию, потому что нашел в ее работе недостатки, которых она сама не заметила.       Гермиона знает, правда знает, что, обращаясь к нему за помощью, она сама напрашивалась на критику в свой адрес. И не то чтобы она никогда раньше не получала замечания по поводу своих работ — она принимала все правки Амины своих книг и научных статей с большой благодарностью. Но по какой-то причине замечания от Малфоя выводят ее из себя. Возможно, это связано с первоначальным шоком при виде исписанных страниц, словно весь ее проект нужно было выбросить и переделать заново. А это то, что Гермионе никогда не приходилось делать ни с одной из своих работ.       Но она также может признаться себе, и только себе, что, скорее всего, это связано с тем, что на этот раз Малфой, возможно, в чем-то был прав, а она — нет. И для нее это имеет значение только потому, что она знает, что он умен. В школе они всегда были на одном уровне, так что если он в чем-то ее превосходил, это означало, что он оказывался лучше, умнее нее. И это было хуже, чем ошибаться в его характере или в том, нравилось ли ему общаться с людьми или нет.       Однако она должна это сделать ради Невилла.       Гермиона с силой сжимает челюсти.       — Какие, например?       — М?       Конечно, он не стал бы так просто ей помогать.       — Ты сказал, что есть несколько моментов, которые могли бы улучшить проект. Но все, что ты сделал, это изменил слова и понатыкал вопросительных знаков. Так скажи мне, что, по-твоему, я должна исправить, потому что мне начинает казаться, что ты сделал это специально только для того, чтобы я пришла к тебе.       Уголки его губ дергаются, словно он пытается сдержать улыбку, и это доказывает ее правоту.       Невыносимый придурок.       — Итак, ты хочешь, чтобы я…       Она бросает на него испепеляющий взгляд.       — Не заставляй меня просить дважды, Малфой.       Малфой изучает ее еще мгновение, а затем кивает.       — Хорошо.       Он перелистывает страницы, ища нужный абзац. Гермиона подходит чуть ближе и наклоняется. На нее тут же обрушивается аромат ванили, и она с трудом сглатывает комок, откидывая волосы с плеч. Они падают обратно, слегка касаясь страницы, и она снова отбрасывает их назад в попытке отвлечься от запаха.       Между ними возникает пауза, когда она наклоняется еще ближе, и Малфой заметно напрягается то ли из-за их близости, то ли из-за ее непрекращающейся борьбы с волосами. Когда они, наконец, оказываются у нее на спине, а Гермиона перестает двигаться, он прочищает горло и продолжает:       — Здесь ты пишешь об остановке проекта, но не учитываешь, что спрос на люциан остается таким же. Ты правда веришь, что сделав это, они не займут следующую территорию и не посадят растения в другом месте?       — Конечно же, нет, — как ни в чем не бывало отвечает Гермиона, поднимая на него взгляд. Его глаза упрямо устремлены на страницу, но с такого близкого расстояния она может оценить блеск его волос под яркими лучами солнца. Ей интересно, каким шампунем он пользуется и почему его волосы имеют такой объем, но при этом остаются совершенно послушными. Может, это шампунь так пахнет ванилью? — Сделав это, мы не остановим всю фармацевтическую промышленность. Поэтому я и написала про полное прекращение всех текущих и будущих проектов. Также я надеюсь, что информация в СМИ отпугнет их настолько, что они полностью остановят проект.       — Никто не напишет об этом в СМИ, — заявляет он. — Их не интересуют законы, принимаемые вне поля зрения общественности. Чтобы гарантировать, что это больше не повторится, должны быть последствия, которые в конечном итоге увеличат затраты и снизят прибыль. Или какой-нибудь стимул для того, чтобы проект не перешел на территорию другого завода.       — Я уже потребовала от них возмещения ущерба, нанесенного территории хинслуидов. — Гермиона тихо стонет, когда ее волосы снова спадают с плеча, и выпрямляется. Малфой выдыхает. — Какой еще может быть стимул?       — Ты можешь попросить построить тепличную фабрику, достаточно большую, чтобы хватило для высадки и сбора растений, поскольку проблема не в люциане, а, скорее, в способе его выращивания.       — Тепличная фабрика? — Гермиона недоверчиво смеется. — Невиллу с большим трудом удалось собрать группу из четырех человек, включая меня. Министерство ни за что не выделит на это средства. Я даже не знаю… у кого вообще есть столько денег, чтобы построить целую фабрику?       — У меня.       Ее глаза устремляются к его лицу, рот приоткрывается от удивления. Она уверена, что ослышалась.       — У тебя?       Малфой пожимает плечами, изображая полное безразличие на своем лице.              — У меня есть деньги.       — Я знаю, что у тебя есть деньги. — Она качает головой, не понимая. — Но зачем тебе это делать?       — Тебе нужна помощь, — осторожно произносит он.       — Да, нужна.       Малфой странно смотрит на нее и резко произносит:       — Почему ты не веришь, что если просто попросишь меня, я могу…       — Просто назови настоящую причину, Малфой, — нетерпеливо перебивает она.       — Это и есть настоящая причина, Грейнджер. — Он отводит взгляд, проводя языком по внутренней стороне щеки. Малфой качает головой, словно мысленно отвечая сам себе на что-то, а затем снова переводит на нее взгляд. — Это прибыльный бизнес с многообещающими результатами. Разумеется, я хочу получить процент от акций, а также место в совете директоров.       И внезапно все становится на свои места. Она делает паузу, обдумывая его предложение.       — Я… я не знаю. Мне нужно поговорить с Невиллом и разработать потенциальный план…       — Делай, что тебе нужно. Но это укрепило бы законопроект, — Малфой внимательно смотрит на нее, когда она рассеянно кивает.       В этом он прав, и хотя Гермиона не может полностью понять его мотивы, она постарается придумать, как сказать об этом Невиллу, потому что это действительно помогло бы в их деле.       Малфой продолжает объяснять другие моменты, благодаря которым, по его мнению, законопроект можно было бы улучшить, а Гермиона внимательно слушает и кивает, соглашаясь и иногда прикусывая язык, чтобы удержаться от комментариев, когда он предлагает что-то банальное.       — Это было несложно, правда? — говорит Малфой после прохождения последнего пункта.       — Что именно?       — Принять критику, — объясняет он и приподнимает плечо. В его тоне появляется другая, более легкая нотка, которая заставляет ее поднять на него взгляд. — Уверен, с практикой ты станешь лучше реагировать на любую критику в свой адрес.       — Никакой практики не будет, потому что твоя оценка мне больше не понадобится, Малфой.       При виде ее растущего гнева его глаза вспыхивают от удивления, и он понижает голос:       — Нам предстоит пройти долгий путь, Грейнджер. Так что, если ты почувствуешь, что тебе необходимо как-то сбросить свою усталость…       — Я не устала, — рычит она.       — …или если захочется наорать на кого-то, я готов принять удар на себя. Понимаю, всем иногда нужно расслабиться.       Малфой откидывается на спинку стула и ждет.       Он делает это специально, Гермиона. Не сходи с ума.       — На твоем месте я была бы поосторожнее с такими предложениями. — Она наклоняет голову, встречаясь с ним взглядом. Но он лишь ухмыляется в ответ. — Скажем так, что бы я с тобой не сделала, последствия будут тяжелыми. За эти годы я выучила несколько потрясающих заклинаний, которые мне просто не терпится опробовать. — Гермиона выпрямляется и складывает руки на груди. — Уверяю тебя, я уже не тот человек, которого ты когда-то знал, Малфой.       Серые глаза впиваются в нее, и она колеблется, внезапно чувствуя себя беззащитной и дезориентированной. Она старается стоять твердо, когда его пристальный взгляд медленно опускается с ее лица на волосы, а затем на ее шею и плечи. На ней клетчатая рубашка с воротником, и, хотя обнажено не так уж много участков кожи, путь, который проходит его взгляд, оставляет после себя легкое покалывание. Она заставляет свои руки оставаться на месте и не начать сдирать горящую кожу, которую она уже не могла признать своей.       Наконец, он снова поднимает на нее глаза, и она вздрагивает, когда видит вместо них лед.       — Поверь, Грейнджер, — тихо говорит он. — Я вижу.       От того, как он это произносит, у нее учащается пульс.       Фраза, которая, по сути, ни к чему не обязывает, но явно что-то значит для него.       Гермиона открывает рот, чтобы что-то ответить — она хочет сравнять счет, сказать что-нибудь остроумное и столь же неожиданное для него. Что угодно, лишь бы избавиться от этого странного чувства и вновь одержать верх. Но все, о чем она может думать, — это о том, какие блестящие у него волосы, и что он пахнет ванилью и теплом, как у нее дома, и ей так хочется погрузиться в его уют.       Ее рот закрывается, когда она с трудом сглатывает комок в горле. Он поднимает бровь и смотрит на нее с преувеличенным ожиданием, от чего ей хочется яростно опустить ее большим пальцем и навсегда стереть с него это раздражающее выражение.       — У тебя чернила на лице, — говорит она наконец, забирая документ обратно. Но это выходит довольно слабо, и она отворачивается прежде, чем он успевает ухмыльнуться или сказать что-нибудь колкое.       Гермиона прижимает пергаменты к груди, ее лицо вспыхивает от жара, вызванного чем-то совершенно новым, что она слишком боится понять.

***

      Драко Малфой играет грязно.       Гермиона выигрывала в их бессмысленной игре в зеркале, но должна была понимать, что ненадолго. На самом деле, она сама виновата — нельзя было терять бдительность и позволять маленьким победам вскружить ей голову. Гермионе следовало знать, что у Малфоя всегда был припрятан тайный козырь в рукаве. И, наконец, он использовал его против нее.       День клонился к вечеру, и они остановились, чтобы поужинать. На равнине, которую они выбрали для отдыха, была установлена пара палаток. Закончив есть, она отходит от костра и идет в наименее людную и тихую палатку, чтобы вернуться к дневнику Сафии.       Так совпало, что Малфой уже сидит там. Его длинные ноги вытянуты и скрещены в лодыжках. На нем темные брюки и светло-серая рубашка. Одной рукой он листает свой блокнот, а другой тянется к тарелке с апельсинами.       Ее апельсинами.       Теми самыми, которые она просила купить Амину несколькими остановками ранее. Теми самыми, которые она искала весь день как сумасшедшая, потому что все, чего ей хотелось после долгой дороги под палящим солнцем, — это просто съесть один единственный апельсин. Теми самыми апельсинами, про которые Гермиона спрашивала у Малфоя, не видел ли он их, на что тот бросил на нее недовольный взгляд и коротко ответил: «Нет».       Кровь в ее венах разгоняется с новой силой, и она проводит языком по верхним зубам, впиваясь в Малфоя взглядом, который смог бы заморозить саму преисподнюю.       Каждый божий день он усложнял ей жизнь. Но на в этот он зашел слишком далеко.       Это ее апельсины.       Ей хочется подойти, забрать тарелку и накричать на него за то, что он взял их без спроса… но нет. Не сегодня. Она отказывается становиться Безумной Грейнджер из-за каких-то апельсинов и доказывать его правоту.       Вместо этого она целенаправленно идет к стоящему напротив него плетеному креслу и старается не смотреть на Малфоя, чтобы он не подумал, что она пришла в палатку специально из-за него. Но она все равно физически чувствует на себе его взгляд — он следит за каждым движением ее тела, как аспид, ожидающий удара. Жар его взгляда заставляет ее на мгновение замедлить шаг, но она лишь сильнее сжимает челюсти и выше поднимает голову. Гермиона старается как можно спокойно и равнодушно сесть в кресло, а затем придвигает его поудобнее и скрещивает ноги.       Она роется в своей расшитой бисером сумочке и достает дневник — испепеляющий взгляд пристально следит за ней. Она притворяется, что не замечает его, наугад открывает страницу, которую уже читала, и углубляется в текст.       Но он продолжает смотреть на нее, если, конечно, прожигающие дыры в ее голове что-то значат.       Она поднимает глаза, издавая резкий и раздраженный вздох. Встречает его тяжелый взгляд — дневник, уже забытый, так и остается лежать у нее на коленях.       Его лицо не выражает ничего, кроме очевидного вызова в глазах. Он переводит взгляд на апельсины, а затем вновь смотрит на нее. Гермиона окидывает его сердитым взглядом, потому что очевидно, он знает, почему она злится, и кажется, это еще больше забавляет его.       Он закрывает свой блокнот и кладет поверх сцепленные руки.       Ну что ж, хорошо.       Они повысят ставки, если он так этого хочет. Они впервые играют без бокового зеркала или барьера в виде его сиденья, поэтому она превращает свой гнев в решимость и прищуривает глаза.       Они смотрят друг на друга пять секунд, затем десять, пятнадцать. Ее взгляд остается непоколебимым, но затем Гермиона замечает движение его рук, и на мгновение опускает глаза. Его пальцы касаются апельсина, а уголки губ тянутся вверх.       И вот тогда она начинает проигрывать.       Он ни на секунду не отрывает взгляд от ее лица — немигающие серые глаза прикованы к ее карим. Гермиона пытается не отводить от него взгляд, остро ощущая, как пальцы ласкают фрукт на его коленях. Вероятно, ей следовало догадаться, что он не забудет инцидент с клубникой, ведь Малфой всегда возвращает долги. Она сжимает дневник так, что белеют костяшки пальцев, уже зная, чем все закончится.       То, что он делает, незаконно.       Его пальцы, длинные и бледные, медленно перекатывают в руке апельсин, надавливая на его поверхность, словно ищут болевую точку. Указательный палец скользит вверх, глубоко проникая в цедру апельсина. Гермиона прикусывает изнутри губу, чтобы не отвести взгляд, когда чувствует, как жар приливает к ее щекам.       Он надавливает чуть сильнее и медленно, одним плавным движением счищает кожуру с апельсина.       Затем отделяет дольку, и у Гермионы перехватывает дыхание, когда она видит, как пальцы, пропитанные соком, подносят ее ко рту.       Не сводя с нее глаз, он слегка приоткрывает губы, высовывает язык и ловит каплю сока, стекающую по тыльной стороне ладони и краям апельсина. Его язык скользит точно вверх, после чего он, наконец, отправляет дольку в рот. Его челюсти сжимаются; он специально медлит, тщательно прожевывая апельсин — сок слегка стекает по его нижней губе. А Малфой, черт бы его побрал, только ухмыляется, когда снова высовывает язык и проводит им по краю своих губ.       Боже, она, должно быть, выглядела полной идиоткой со своей клубникой, если он вот так ест апельсин.       Гермиона сглатывает одновременно с ним, и жар разливается по ее груди и шее.       Отчаянно нуждаясь в передышке, она отводит взгляд от его губ и вместо этого изучает его лицо.       И как будто все это испытание с апельсином лишь сильнее подчеркнуло его черты, потому что она внезапно замечает, как его белая челка мягко ниспадает ему на лоб. Она замечает объем у корней его волос, оставшийся после того, как он провел по ним руками — от досады или просто по привычке. Его светлые ресницы нежно касаются века при каждом моргании глаз, и в ее голове звучит голос, кричащий от ревности из-за их несправедливой длины. Он открывает глаза, и ресницы почти достигают бровей.       Морщинки вокруг его глаз только подчеркивают их серость, и хотя она находится слишком далеко, чтобы по-настоящему это заметить, она знает, что огни костра дают косой золотистый свет, который лишь подчеркивает их кристальную чистоту. Это чистое серебро с россыпью бледно-серых вкраплений, проявляющихся время от времени на солнце. И она знает это, потому что уже видела раньше — смотрела на то, как солнечный свет танцует в его глазах, пока он был отвлечен чем-то другим, и восхищалась красотой его глаз.       Ее взгляд перемещается на идеально прямой нос, и она ловит себя на мысли, что хочет, едва касаясь, провести по нему пальцем. Гермиона замечает, что синяки под его глазами немного уменьшились с тех пор, как она впервые увидела его в саду, и задается вопросом, стал ли он лучше спать. И хотя синевы стало меньше, тени под выступающими скулами и челюстями только усилились.       На верхних частях лица, возле щек и носа, куда падает солнечный свет, проступает легкая краснота, и она думает, что это придает ему здоровый румянец — совсем не похожий на его обычный задумчивый и затравленный вид.       Ее взгляд скользит ко рту, который он слегка приоткрывает, и она замечает, что его губы, ставшие вишнево-красными от апельсина, идеально очерчены четкой дугой и заканчиваются небольшой ямочкой посередине. Мягкость его губ резко контрастирует с чертами его лица, но она думает, что в этом есть смысл — он должен выглядеть именно так, как создается идеальная скульптура.       Она понимает, насколько красив Малфой.       И это не новое осознание, просто оно вновь обрело силу. Она всегда знала, что Малфой был хорош собой — была вынуждена признавать этот факт всякий раз, когда видела толпу девушек, бегающую за ним в Хогвартсе, причем не из Слизерина.       Гермиона не понимала этого, пока не услышала, как на четвёртом курсе Лаванда заговорщически шепталась с сёстрами Патил о том, что «не возможно быть такой высокомерной и богатой задницей и настолько хорошо целоваться». Это было во время Рождественского бала, и девочки ходили по Большому залу, гадая, какой из мальчиков, по их мнению, хорошо выглядит и так же хорошо целуется. Она хотела закатить глаза и огрызнуться, что у них были поважнее поводы для беспокойства, например, что Гарри чуть не погиб во время первого задания Турнира Трех Волшебников, но по какой-то причине остановилась и посмотрела через весь зал на Малфоя, сидящего рядом с Блейзом и Пэнси.       Мальчики в тот год переживали пубертатный период, и казалось, что все на ее курсе решили отрастить волосы — возможно, подсознательно, чтобы отвлечь девочек от необычных изменений в баритоне их голосов. И хотя она умоляла Гарри и Рона разрешить ей подстричь их, но глядя на Малфоя подумала, что никто не должен приближаться к нему с ножницами. Его волосы были настолько длинными, что начинали слегка закручиваться на концах. Ей захотелось провести по ним рукой — тогда эта мысль заставила её вздрогнуть.       Он наклонился к Пэнси и что-то сказал ей с лукавой и теперь уже знакомой улыбкой, от чего та покраснела, а Гермионе пришлось отвести взгляд — щеки вспыхнули, словно Малфой прошептал на ухо именно ей. Оставшуюся часть ужина она не могла не думать о том, каково это — привлечь внимание такого человека, как Малфой, и получать комментарий о чем-то, кроме чистоты ее крови. Он был красив, объективно так оно и было, но Гарри нужна была ее помощь в Турнире, Рон вел себя с ней как настоящая задница, а это был чертов Драко Малфой, так что в конце концов она забыла о нем и с головой погрузилась в то, чего от нее требовали друзья.       Сейчас она задается вопросом, откуда у него такие черты лица. Гермиона видела Люциуса и Нарциссу всего несколько раз, и каждая встреча была хуже предыдущей. И хотя воспоминания о том времени были ужасны, теперь, когда война осталась позади, она могла увидеть, как идеально они подходили друг другу не только по силе, но и по своей красоте.       Светлые брови нахмуриваются, и Малфой замирает с апельсином в руке, когда замечает, что Гермиона уже не просто наблюдает, а действительно смотрит на него.       Кажется, он колеблется — смущен и растерян в тени ее взгляда.       Но затем его пальцы быстро возвращаются к апельсину, отламывают еще одну дольку, и Гермионе ничего не остается, кроме как, покраснев, отвести от него взгляд. Уголки его губ приподнимаются еще выше, и она понимает, что он знает, что на этот раз он сделал больше, чем просто выиграл в их глупую игру.       Гермиона никогда не была так благодарна, услышав, как кто-то зовет ее по имени — она вскакивает со стула и спешит прочь от Малфоя.       Амина машет ей рукой в сторону карты, над которой склонилась вместе с Тони и Линой. Гермиона, к своему ужасу, слышит позади себя медленные шаги, отдающиеся эхом в ее голове.       — Мы пытаемся составить оставшуюся часть маршрута, — объясняет Амина. Гермиона встает между ней и Линой и всматривается в карту. — Мы выехали отсюда, из Марракеша, проехали мимо побережья и сейчас приближаемся в наш конечный пункт — Сахрит. Он находится на берегу океана недалеко от Атласских гор. Оттуда мы доберемся до Уарзазата, который откроет нам путь в пустыню — это чуть меньше недели пути на юг.       — А что находится в этом городе? — Спрашивает Гермиона, указывая на область, которую Амина определила как Сахрит. Она чувствует присутствие Малфоя прежде, чем видит его тень, нависшую над картой. Она заставляет себя не отводить взгляд со стола.       — Это город волшебников. Мы выбрали его, как место телепорта в случае любых чрезвычайных ситуаций в пустыне, поскольку там есть волшебная больница. Мне нужно попасть туда, чтобы настроить портключи и забрать кое-какие вещи, необходимые для дальнейшего путешествия. Оттуда мы сможем вернуться в Агадир, чтобы уехать. Это также место, которое было указано для отправки или получения писем. Как только мы окажемся в пустыне, связь с внешним миром будет закрыта. Поэтому пока есть возможность, отправьте, кому нужно, письма.       — В дневнике Сафии упоминалось о несчастном случае. Половине команды пришлось уехать. Сафия была одной из немногих, кто остался. — Гермиона прикасается к карте, обводя буквы, отмечающую пустыню. — Кажется, это была какая-то песчаная буря, накрывшая их лагерь. Мы знаем, где это произошло?       Амина вздыхает и проводит рукой по волосам.       — Нет, к сожалению, нет. Песчаные бури настолько распространены в этой местности, что трудно точно определить, где они начинаются, а где заканчиваются. Я очень надеюсь, что мы не столкнемся с ними, но погоду предсказать сложно.       — Как будто слишком большая опасность ради пещеры, которой, возможно, даже не существует, — замечает Тони, закуривая сигарету и указывая рукой на карту. — Мы уверены, что она вообще есть?       — Немного поздновато для переоценки наших действий, тебе не кажется? — Снисходительно растягивает Малфой.       — Разве не для этого мы все здесь собрались? — Быстро вмешивается Гермиона, бросая на Малфоя сердитый взгляд. — Чтобы найти пещеру?       Тони пожимает плечами, выпуская облако дыма. Лицо Малфоя морщится от отвращения.       — Нет, не все. Для некоторых путешествие гораздо ценнее самой цели. Кроме того, вероятность того, что мы найдем пещеру, очень мала, и я боюсь, что вы, дамы, возможно, не сможете дойти до конца, учитывая надвигающуюся гибель.       — И что это значит? — Спрашивает Лина, прищурив глаза и сложив руки на груди. Гермиона и Амина одновременно поворачиваются к нему и встают в похожую позу. Малфой тоже смотрит на него и ухмыляется, словно желая увидеть, как Тони попытается выползти из ямы, в которую сам себя закопал.       — Ты знаешь, — Тони выглядит смущенным и снова машет рукой, как будто хочет подчеркнуть что-то, что, по-видимому, должно быть очевидно для всех. Он смотрит на Малфоя в поисках поддержки, но в ответ получает лишь ледяной взгляд. — Говорят, что человек не может найти пещеру, потому что по природе своей не способен постичь просветления.       — Верно, человек не может найти пещеру из-за своего отвратительного характера. Но, к счастью для тебя, Тони, — Гермиона твердо смотрит ему в глаза, — мы не мужчины.       Лина и Амина смеются, а Тони пытается отмахнуться, издавая нервный смешок. Амина обнимает его за плечи, и они уходят, когда Дана зовет их готовиться к отъезду.       Она отвлекается, размышляя об их разговоре, пока не понимает, что Малфой все еще стоит рядом и задумчиво смотрит на нее.       Она вздыхает и поворачивается к нему. Они стоят так близко друг к другу, что ей приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Что, Малфой? Хочешь и от себя добавить нотку женоненавистничества?       — Ты думаешь, в песчаной буре есть что-то еще.       Утверждение, а не вопрос. Она озадачена тем, что он вообще смог уловить ее нерешительность.       Она медленно кивает.       — Я читала отчеты других экспедиций. В них всегда пишут о том, как они чувствуют, что близки к обнаружению пещеры, а затем что-то мешает им продолжить путешествие.       — Например, что?       Она изучает его, пытаясь понять, в чем подвох. Но лицо Малфоя ничего не выдает, и она решает осторожно продолжить. Если уж на то пошло, она может, по крайней мере, притвориться, что совершенно не растеряна после сцены с апельсином.       — Иногда возникали проблемы с ориентацией — гид следовал карте, но в конечном итоге терялся и ходил кругами, возвращаясь к одному и тому же месту. В других случаях приходили песчаные бури, о которых упоминала в своем дневнике Сафия, и очень сильные. У кого-то заканчивались припасы, и они оказывались на грани истощения и обезвоживания. Чаще всего экспедицию останавливали, даже не добравшись до пустыни.       — Возможно, это совпадение.       — Ты правда так думаешь? — Она лениво теребит кожу вокруг большого пальца. — Сколько еще можно списывать все на простые совпадения? Если мы действительно считаем, что это обычная случайность, тогда вообще нет смысла верить, что Сафия нашла пещеру или что записи в ее дневнике правдивы и могут привести нас к Кахиф аль-Нур. Как мы можем полагаться на то, что произошло случайно?       — Значит, мы не верим, что это совпадение, — просто отвечает он. Малфой прислоняется к столу и задумчиво прикусывает нижнюю губу. Глаза Гермионы улавливают это движение, и она краснеет, вспоминая, что его рот только что делал с апельсином. К счастью, в этот раз Малфой не заметил ее взгляд.       — Если мы действительно хотим верить в существование мифической пещеры, обещающей просветление тем, кто ее найдет, мы должны задуматься над тем, что произошло во время других экспедиций. Что если все эти люди, которые утверждали, что находились на полпути от нахождения пещеры, столкнулись с чем-то, что не позволило им это сделать? Все должно что-то значить.       Он переводит взгляд на нее, и Гермиона отводит глаза.       Повисает молчание.       — Малфой, я думаю, что должна предупредить тебя, потому что я не собираюсь повторять это дважды, и, возможно, ты можешь умереть от шока после того, что услышишь. — Она снова поднимает на него взгляд и делает паузу для пущего эффекта. Он настороженно прищуривает глаза, ожидая кульминации. — Думаю, ты прав.       Он поднимает брови.       — Похоже, это было больно.       — Я могу признать, когда кто-то прав.       — Конечно, но разве ты могла когда-нибудь предположить, что скажешь нечто подобное мне? — Он пытается выглядеть задетым, но безуспешно. Уголки его рта снова приподнимается, и она понимает, что никогда не видела, чтобы он улыбался искренне и от всего сердца. По крайней мере, никогда для нее. Она внезапно чувствует непреодолимое желание сказать или сделать что-то, что могло бы заслужить его улыбку.       Она смущенно отводит взгляд, когда он ловит ее пристальный взгляд.       — Это ведь мифическая пещера — возможно, и правда существует какая-то магическая сила, которая физически не дает людям найти ее.       Он соглашается и просто кивает.       — Итак, мы готовимся к препятствию или к чему угодно, что собьет нас с курса.       — Ты правда думаешь, что сможем ее найти?       Она не знает, почему ей нужно услышать его мнение, но ей внезапно становится важно, что он думает. Может быть, потому, что они, наконец-то, говорят о чем-то важном, значимом. И она знает, что, несмотря на то, что Малфой не принимает активного участия в путешествии, как Гермиона с дневником Сафии или остальная команда с их конкретными заданиями, он все равно наблюдает, слушает. И ей хочется знать, что он думает обо всем этом.       Он, задумавшись, делает паузу, и искренность в его голосе сбивает ее с толку:       — Если мы верим, что дневник Сафии и ее рассказы об экспедиции могут привести нас к пещере, тогда кто, как не ты, сможет найти ее?       Она удивлена, что он вообще сказал это вслух.       — Не понимаю, почему все продолжают это говорить. Я собираюсь всех глубоко разочаровать.       — Ты нашла крестражи, Грейнджер. Сможешь найти и это.       Она съеживается при воспоминании и отводит взгляд в сторону машин, где остальные собирают вещи. Они остались последними, и совсем скоро им придется покинуть эту палатку.       — Мы сделали это вместе.       Он фыркает.       — Эти идиоты не смогли бы отличить и мандрагору от розы, если бы не ты.       Гермиона снова краснеет, и тот факт, что это продолжает происходить из-за него, так же странен и сюрреалистичен, как и то, что Малфой говорит ей что-то похожее на комплимент — пусть и за счет ее друзей. Это их самый продуктивный разговор за последнее время, и им даже удалось провести его без споров.       Она встречается с ним взглядом и неуверенно улыбается.       — Похоже, это было больно.       Уголки его губ дергаются, и Гермиона борется с искушением протянуть руку и создать на его лице настоящую улыбку.       — Вообще-то и правда больно. — Он кладет руку на грудь, рядом с сердцем, и делает к ней шаг. — Определенно, больше так делать не буду.       Гермиона опускает взгляд на пространство между ними. Ей даже не пришлось бы двигаться — она могла бы легко протянуть руку и прикоснуться к нему.       Ее рука дергается, и Гермиона убирает ее за спину. Она прочищает горло.       — Хотела бы я, чтобы было больше времени на исследования и просмотр других книг. Нужно было воспользоваться твоей библиотекой. Слышала, она впечатляет.       — Да, наверное.       Она вздыхает от его безразличия. Богатый хорек.       Она жалеет, что не смогла увидеть знаменитую библиотеку поместья Малфоев. Это безумная мысль, учитывая, помимо того факта, что Малфой никогда бы не пригласил ее к себе домой, слухи, которые она слышала о том, что книги были заколдованы против нечистокровных, не позволили бы ей прикоснуться ни к одной из них. Не говоря уже о том, чтобы вернуться в само Поместье…       Но одной мысли обо всех этих книгах, достаточно, чтобы она погрузилась в мечты.       — Я слышала, там собраны все первые издания — от Чар до Древних рун. Размер библиотеки и правда настолько большой, как все о нем говорят?       Он пожимает плечами. Но затем что-то вспыхивает в его глазах, когда он ловит ее задумчивый взгляд, и он прикусывает изнутри губу, словно сдерживая улыбку.       — Да, на самом деле, теперь, когда я думаю о размере, я бы сказал, он довольно большой.       — Да, я так и сказала…       — Вообще-то, огромный.       Она кивает.       — Надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло.       — О да, и безмерно благодарен за это, — растягивает Малфой, взглядом блуждая по ее лицу. — Думаю, у меня самая большая библиотека во всей Магической Британии.       Ох.       Губы Гермионы приоткрываются, когда до нее наконец-то доходит, что он имеет в виду. Эта шутка вместе со сценой с апельсином — ей с трудом верится, что они дошли до такого уровня… знакомства. Ее не удивляет, что он решил пошутить именно таким образом, но то, что он сказал это именно ей…       — Да, спасибо. Думаю, я поняла…       — На самом деле, никогда не получал жалоб по этому поводу. Пэнси подтвердит…       Гермиона не может понять, что хуже — эти образы или визуализация апельсинов.       — Хорошо, Малфой…       — Настолько, что стены ломятся от книг.       О, Боже мой.       Он ухмыляется, когда у Гермионы отвисает челюсть, и она закрывает уши ладонями. Ее лицо просто пылает.       — Малфой…       — Честно говоря, думаю, тебе стоило бы это увидеть…       Это.       Это еще хуже.       — Господи, Малфой!       И тогда происходит самая странная и безумная вещь.       Малфой смеется.       И Гермиона не может не думать о том, что это лучше, чем любая другая улыбка, которую она когда-либо получала от него. Низкий, хриплый смех, который, кажется, исходит прямо из груди, царапает его горло. По ее телу бегут мурашки, а дыхание сбивается.       Когда он смеялся в последний раз? Потому что кажется, будто его дрожащее от смеха тело, не знает, как это остановить.       Она озадаченно наблюдает, как он сгибается от смеха. Гермиона так поражена этим звуком, что ей приходится физически отступить назад, чтобы осознать происходящее.       Она сделала это, победоносно думает Гермиона. Она заставила его рассмеяться.       Малфой выпрямляется и делает вид, что вытирает слезу, и тогда Гермиона вспоминает, что он смеется над ней.       Ей хочется ударить его по голове.       — Кто-нибудь должен проверить, откуда взошло солнце, потому что Драко Малфой в самом деле смеется, — саркастически бормочет она. Но в ее словах нет злобы — только дрожащие руки. — Серьезно. Не могу поверить, что здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать это.       Гермиона хмурится, когда он делает драматический вздох, чтобы успокоиться.       — Закончил? — сухо спрашивает она, складывая руки на груди, когда он, наконец, останавливается.       Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но затем передумывает и прислоняется к столу — вновь совершенно холодный и собранный. Если он и удивлен, что рассмеялся, то никак не показывает этого. И от осознания того, что этот момент прошел, бесследно угас, как-то странно щемит в груди.       — Кажется, мы узнали твой фетиш, Грейнджер. Честно говоря, я не удивлен, что библиотеки заводят тебя. Очень подходит к твоему образу сумасшедшей пожилой библиотекарши, нюхающей страницы пыльных книг.       Гермиона свирепо смотрит на него, собираясь что-то ответить, но затем он пересекает пространство между ними, и она замирает. Она не может пошевелиться, не может дышать, когда он низко наклоняет голову, так что серебро сталкивается с ее карими глазами сквозь светлую челку. Ее взгляд опускается на его рот, и ее живот болезненно сжимается.       Ну почему они всегда так заканчиваются?       — Если тебе понадобится моя библиотека, Грейнджер, дай знать, — говорит он, и его голос отдается у нее в костях. — Я покажу тебе все уровни.       Ее сердце бьется о грудную клетку с такой силой, что она резко приходит в себя и физически ощущает опасность пространства между ними. Ей каким-то образом удается закатить глаза и толкнуть его грудь, чтобы она вновь смогла дышать. Но она ни на сантиметр не сдвигает его с места, и ей приходится заставить себя отвернуться, чтобы уйти.       — Только через мой труп, Малфой, — бросает она через плечо так небрежно, как только может. Яростная волна жара обрушивается на ее лицо, и она уходит, закрывая лицо руками в надежде избавиться от нее.       Да, она определенно ошиблась в Малфое. И хотя на этот раз она не совсем уверена, в чем именно, ее это вполне устраивает.