Глава 9

      Во время опасного путешествия я обнаружила, что мечтаю и думаю о мирах, непохожих на тот, в котором мы живем. Мне снится, как все, что мне когда-либо хотелось сказать тебе, я сказала. А все, чего так и не сказала, ты все равно понял. Иногда сны настолько реальны, настолько осязаемы, что я просыпаюсь, почти ожидая найти тебя рядом, всего в нескольких сантиметрах от меня. Но потом вижу тебя, и все становится совершенно уродливым и неприятным, и я боюсь, что ты никогда по-настоящему не поймешь, что я так надеюсь тебе сказать. Поэтому я вынуждена довольствоваться теми обрывками, которые ты мне даешь, и надеяться, что за всеми моими страшными словами ты увидишь то, что я действительно хочу сказать — что я твоя. Все мое уродливое и неприятное, все это навсегда, бесконечно, будет только твоим.       — Сафия аль-Джабар, 1915       За полчаса до того, как ночное небо озарится рассветом, мужчина открывает глаза.       Снаружи солнце еще несколько минут остается окутанным уютной тьмой. Сквозь ткань палатки доносится тихое пение птиц и неистовое жужжание насекомых, напоминая ему, что пора вставать.       Мужчина моргает, вглядываясь в пустоту. На стенках палатки не видно танцующих теней — весь мир еще спит. Он сразу замечает то, на что другим, возможно, требуются секунды привыкания — темнота никогда не была чужда ему, и он пробирается сквозь нее, как поезд, возвращающийся в тумане домой.       В его палатке не так много вещей. Ему не нужно многого для комфорта, он предпочитает суровую и холодную голость. Хотя, если вы спросите, когда-то это было не так. Одинокий стакан воды, все еще полный, стоит на подставке рядом с кроватью и тремя книгами с непримечательными названиями. Сапоги из драконьей кожи аккуратно выставлены при входе. Черная рубашка и брюки, похожие по цвету на те, что были на нем вчера, идеально выглажены и сложены на единственном стуле, стоящем в углу палатки.       Мужчине с волосами цвета лунного света и ледяным взглядом хочется прикрыть глаза и, возможно, насладиться привычной темнотой. Он мало спит, и все же за последние несколько дней замечает, как ловит краткие моменты покоя, когда не видит снов, ни о чем не думает. И конечно же, он знает, почему. Всегда знал.       Но пока что он продолжит притворяться, словно не понимает; преследуемые не чувствуют истинного покоя в омуте кошмаров, и каждый миг тишины украден лишь для того, чтобы вернуться обратно.       Поэтому он откинет одеяло, сядет на край кровати и, устремив взгляд в пол, обхватит колени бледными руками.       Он будет ждать и слушать.       А потом, за десять минут до рассветного часа, по привычке, от которой не в силах уже избавиться, он поднимет голову и посмотрит на слабый ореол света, сияющий в палатке напротив. Он будет наблюдать, как маленькая тень неуклюже поднимется с постели, запустит тонкие пальцы в густые кудри, и протянет ладонь к стакану.       «Дурак», — подумает он. Дурак.       Но все равно, затаив дыхание, продолжит ждать.       Он будет наблюдать минуту. Всегда минуту.       А потом отведет взгляд и встанет, чтобы вновь начать свой день.

***

      — Три книги трех разных авторов.       Гермиона роется в плетеной бисером сумке, ее рука натыкается на множество вещей сквозь разреженный воздух. Она поворачивает ладонь и тянется к углу, где хранятся ее книги. Она достает одну их них и отдает Тони, а затем тянется еще за двумя.       Тони смотрит на корешки книг и недоверчиво качает головой, когда видит имена разных авторов.       — Если честно, это было слишком просто, — слабо улыбается Гермиона. Она убирает книги обратно в сумку и, убедившись, что разложила их в том же порядке, ждет следующего вопроса.       Тони поджимает губы.       — Что-то зеленое, предмет, которым можно убить — не свою палочку, конечно, и… чья-то фотография.       Гермиона, задумавшись, делает паузу, а затем возвращается к своей сумке. Она достает маленький пакетик зеленых семян, купленных в Джамаа-эль-Фна, — достаточно одной капли воды, чтобы они выросли в яблоню размером с ее предплечье. Она роется в поисках ручки, кладет ее в руку растерянного Тони и секунду колеблется.       У нее есть волшебная фотография ее друзей из «Красного шота». На ней Рон, Гарри и Джинни сидят на барных стульях и широко улыбаются, подняв бокалы с огневиски — Гермионе пришлось сильно постараться, чтобы уговорить их сфотографироваться. Ей не меньше трех лет, в тот день они собрались, чтобы отпраздновать победу Джинни в матче по квиддичу. Но Гермиона опасается, что, хотя Тони не догадался, кто она, он мог узнать Гарри, а этого ей не хочется.       Есть еще одна фотография — ее родителей на вечеринке по случаю дня рождения их друга. Потертый кожаный диван, мама, сидящая на коленях отца, который крепко обнимает ее за плечи. На нем праздничная шляпа, слегка сдвинутая влево. Они оба смеются над чьей-то шуткой, на их щеках горит румянец, несомненно, после выпитых напитков в их руках. Они выглядят невероятно молодо, несмотря на то, что Гермионе на тот момент было уже тринадцать.       Она украла фотографию с каминной полки в их последнюю встречу. Это была ее любимая фотография — на ней не было призрачной пустоты вместо ее лица.       Гермиона смотрит на фотографию и проводит большим пальцем по гладкой пленке, покрывающей улыбающееся лицо ее матери. У нее сжимается горло и усиливается давление в глазах. Она даже не знает, почему до сих пор хранит ее, если так редко достает, чтобы посмотреть.       Она резко передает ее Тони. К счастью, он слишком поглощен рассматриваем ручки, чтобы заметить изменения в ее лице или задать какие-либо вопросы по поводу фотографии.       Он поднимает ручку и недоверчиво смотрит на Гермиону.       — Что это?       Гермиона прочищает горло, ее голос дрожит.       — Это ручка. Магловский инструмент для письма, по типу гусиного пера.       Он пристально смотрит на нее.       — Но как этим можно кого-то убить?       Она пожимает плечами.       — Например, ударив в глаз и вырвав его из глазниц или со всей силы проткнув паренхиму мозга. Или можно резко вонзить в горло, вот сюда, — она показывает на шею. — Порез заденет яремную вену или артерию и человек истечет кровью. Вариантов множество.       Гермиона забирает ручку обратно.       — Но все это не понадобится, потому что… — она щелкает держателем, и из другого конца ручки появляется тонкое лезвие размером с ее ноготь, — это еще и нож.       — Я… я не знаю, что сказать, — бормочет Тони, переводя взгляд с ручки на ее лицо и обратно. Он осторожно прикасается к острию. — Ты очень необычная, Гермиона.       Она смеется, но легкость сменяется тяжестью в животе.       — Мне это уже говорили когда-то. Надеюсь, на этот раз по-хорошему необычная.       Тони одаривает ее широкой улыбкой, и она настолько затягивает ее, что Гермиона отвечает ему тем же.       — А когда это было не так? Боюсь, мне придется держать тебя поближе. Ты раскрыла свои карты, и когда-нибудь эта сумка может спасти мне жизнь. — Он смотрит через ее плечо. — Как думаешь, мистер Малфой знает, на что способна эта ручка? Мне, наверное, стоит купить такую для себя, на случай, если ему взбредет в голову какая-то безумная мысль, и он решит превратить свое безумное соперничество в нечто более жестокое.       Гермиона перестает улыбаться.       — Он… он смотрит на нас?       — Ну, можно и так сказать, — Тони переводит взгляд обратно на нее. — Но я бы, скорее, назвал это убивающим взглядом. Подозреваю, он думает обо всех способах, которыми можно заставить меня исчезнуть, так, чтобы мое тело никогда не нашли.       Ей хорошо знаком этот взгляд, поскольку она часто ловила его на Гарри, а теперь и на себе. Слизеринский взгляд. В Хогвартсе она мысленно называла его так всякий раз, когда замечала, как он уходил в свои мысли или заговорщически шептался с Крэббом или Гойлом. Она считает, что умение лгать и плести интриги — это часть тайной учебной программы, разработанной специально для слизеринцев. Вероятно, паранойя Гарри передалась и ей — Гермиона тратит слишком много времени, пытаясь расшифровать каждый взгляд Малфоя.       — Ах да, мне знаком этот взгляд. — Гермиона пытается расслабиться, но теперь, когда знает, что Малфой наблюдает за ней, не может избавиться от сковывающего напряжения. Она чувствует легкое покалывание в затылке и потирает его рукой. — Не принимай близко к сердцу. Скорее всего, он просто не в настроении — поспал меньше положенных двенадцати часов или, возможно, выпил чай с одной ложкой сахара вместо обычных четырех. Но на самом деле он безобиден. Думай о нем, как о маленьком пушистом зверьке, боящемся приблизиться ко… льву или дракону.       — Пушистом зверке?       — Например, хорек.       Тони хмурится.       — Что, прости?       — Или капризный старик, который угрожает малышне побежать за ними с тростью, когда они слишком громко смеются или мешают ему вздремнуть второй раз за день, но в итоге быстро сдается из-за своих дряхлых коленей и возвращается домой, чтобы прикончить фруктовый пирог.       Тони обиженно вздыхает.       — Только не фруктовый пирог!       Гермиона серьезно кивает.       — Без алкоголя. И с огромной кучей изюма.       На его лице появляется что-то вроде ужасающего понимания, но затем он вновь бросает взгляд за ее плечо, и ей требуется вся сила воли, чтобы не обернуться вслед за ним.       — Даже не знаю. Это немного нервирует, нет? То, как он смотрит на всех? Словно хочет либо съесть тебя целиком, либо полностью уничтожить.       Гермиона просто хмыкает в знак согласия, неуверенная, есть ли вообще между этим разница. Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.       — Он вообще когда-нибудь улыбается? — размышляет Тони, отправляя в рот зеленое семечко.       — Предположительно, — Гермиона не рассказывает ему о том, что видела, как он смеется. Так странно — она знает, что другие могли его слышать, но это похоже на секрет, который она хочет сохранить внутри себя. Гермиона отдает ручку Тони и забирает пакетик обратно, быстро подсчитывая, сколько в нем осталось семян. — Но, возможно, тебе все равно стоит сохранить ее, на всякий случай.       — Как думаешь, почему он здесь? — Спрашивает Тони, убирая ручку в карман и вытягивая перед собой ногу. — Я спрашивал у Амины, но не думаю, что она знает. Довольно странно, что он просто сидит в углу и ничего не делает. И все же, каким-то образом находит способ, чтобы все дамы вились вокруг него.       Последнюю часть он бормочет себе под нос, и Гермиона хмурит брови, пытаясь понять, о ней ли он говорит. Она не вьется вокруг него, это уж точно. Малфой вряд ли подпустил бы ее настолько близко.       — Полагаю, он здесь по той же причине, что и все остальные.       — И по какой же?       — Чтобы что-то найти.       Тони выглядит неубежденным и бросает последний взгляд на Малфоя. Она хочет спросить, смотрит ли он еще на них, но понимает, что это не имеет значения и, вероятно, только вызовет новые вопросы у Тони.       Он внезапно оживляется, Малфой и его задумчивость почти забыты.       — Кстати, о фруктовом пироге, я рассказывал тебе, как однажды наткнулся на дикую химеру на острове Миконос?       Гермиона качает головой и позволяет Тони погрузиться в глубины своего рассказа. Время от времени она ловит себя на том, что смеется, а на третий раз слышит громкий хлопок закрытой книги. Резкий толчок стула.       Тони замолкает, и Гермиона оглядывается через плечо, смотря, как Малфой уходит прочь.

***

      Гермиона выглядывает в открытое окно и опускает подбородок на руки. Она закрывает глаза и позволяет теплому полуденному ветру откинуть ее кудри с лица. Она слышит отдаленную болтовню, щебет птиц на деревьях, стрекот сверчков около машины.       Они остановились немного передохнуть, в машине остались только Малфой и Гермиона. Они не сказали друг другу ни одного слова с тех пор, как уехали тем утром. Если бы ей не было так комфортно в тишине, она бы подумала, что он намеренно игнорирует ее. Или, по крайней мере, пытается игнорировать, насколько это возможно в тесноте машины.       Капелька пота скатывается от уха вниз по ее шее. Жара особенно изнуряющая, несмотря на то, как близко они находятся к океану. От этого ее слегка мутит и клонит в сон.       — Сегодня жарко, — тихо бормочет Гермиона, поворачивая голову набок. Солнце светит ей прямо в лицо, и она видит красные пятна у себя перед глазами.       Малфой не отвечает.       Ей не помешали бы охлаждающие чары, и она совершенно уверена, что Малфой создал для себя неспадающее заклинание. Это единственное объяснение, почему она до сих пор не видела, как он потеет. Лишь раз она заметила у него хоть какой-то признак дискомфорта из-за жары, когда он рассеянно начал закатывать рукава своей рубашки, но резко остановился и опустил их обратно. Он всегда прикрывает руки — и Гермиона подозревает, по той же причине, что и она.       Длинные рукава в сочетании с ее тяжелыми, густыми волосами, постоянно лезущими ей в лицо, создают удушающий беспорядок. Но Гермиона предпочитает жару — даже с нетерпением ждет ее, несмотря на весь дискомфорт. Солнечные лучи обжигают ее тело, разливаясь кипятком по венам — и это единственные осязаемые ощущения, которые убеждают ее в том, что внутри и вокруг нее что-то происходит, и она все еще часть всего этого.       Гермиона открывает глаза и лениво протягивает руку, ловя ладонью маслянистые лучи солнца. Белая стрекоза порхает возле ее носа, останавливается у окна Малфоя и в следующее же мгновение улетает прочь.       Она переводит взгляд на его окно и понимает, что он читает книгу. Его локоть опирается о дверцу машины, книга балансирует на правой руке и предплечье. Она прищуривает глаза и наклоняет голову, чтобы прочитать в боковом зеркале ее название.       «Приключения Тринити Тауэрс и маленькой нищенки» Джоанны Джолстикс.       Удивленная, увидев в его руках что-то, кроме дневника, она поднимает голову и опирается на ладонь.       — Ты читаешь книгу.       Малфой переворачивает страницу, но не поднимает глаз.       — Тебе вновь нужна моя оценка твоего синдрома воспринимаемой компетентности, Грейнджер? Потому что, если ты ищешь похвалы, чтобы снять напряжение…       — Нет, Малфой, — резко обрывает она его. — Я не буду просить тебя об этом, иначе у тебя случится аневризма мозга, если ты еще раз скажешь хоть что-нибудь отдаленно доброе.       — Думал, тебе нравится смотреть, как я страдаю, — голос отсутствующий, словно он все еще погружен в книгу и отвечает ей на автомате.       — К сожалению, с моей стороны было бы крайне неприлично позволить нашему благодетелю умереть во время путешествия, которое он же и профинансировал, — парирует Гермиона. — Поэтому, пожалуйста, отложи любые страдания до тех пор, пока мы не закончим поездку. И если вдруг соберешься умирать, сделай так, чтобы я смогла это увидеть.       Он хмыкает в ответ, по-прежнему не поднимая глаз.       Она закусывает нижнюю губу и наблюдает за ним. Едва заметная морщинка появляется между его бровей, а глаза лихорадочно бегают по странице. Ей интересно, до какой части он дошел.       Проходит минута, затем две, и она ерзает на сиденье, ее рука немеет под тяжестью головы. Она слегка наклоняется вперед, чтобы прочитать предложение или запомнить номер страницы, чтобы проверить, означают ли мимолетные изменения в его лице, что он добрался до самого интересного момента в книге.       Когда Гермиона начинает постукивать пальцами по дверце машины, Малфой шумно выдыхает. Он с громким хлопком закрывает книгу и поднимает на нее глаза, словно говоря: «Ну давай».       Гермиона фыркает, испытывая искушение проигнорировать его, чтобы подчеркнуть свою позицию, но в то же время чувствуя отчаянную потребность обсудить с кем-нибудь, что ей действительно нравится. Ей всегда было трудно найти кого-то, кто разделял бы общий или отдаленный интерес к тем же вещам, что и она. Но это Малфой, и показать ему свою уязвимость — значит подвергнуться риску оскорбления или презрения.       Она неловко ерзает, пытаясь взвесить все за и против, и на его лице появляется скука.       — Это одна из моих любимых книг, — начинает Гермиона, когда он возвращается к чтению. И тут ее словно прорвало, потому что она была уже не в силах остановить поток слов. — У этого автора есть еще одна книга из той же приключенческой серии под названием «Кайла Кингстон и огромный Кентавр». Не знаю, читал ли ты ее — в любом случае, это не спойлер, так что не волнуйся, — но Кайла приходится двоюродной тетей отцу Тринити. Джоанна блестяще провернула эту идею; в конце книги, которую ты сейчас читаешь, она вскользь упоминает Кайлу, и только в следующей раскрывает все карты. А поворот сюжета в конце просто безумен.       Он ждет продолжения, ожидая, что она еще не закончила. Но когда Гермиона молчит, он просто пожимает плечами.       — Я читал уже эту книгу. Мне показалось, что все было довольно предсказуемо.       Она удивленно смотрит на него.       — Предсказуемо? Ты шутишь! Ты не можешь всерьез говорить мне, что все это время знала, что констебль, которого она встречает в начале книги, — и есть тот, кто организовал смерть медсестры.       Его глаза вспыхивают.       — Они застряли на гребаном острове, Грейнджер. Это значительно сужает круг подозреваемых. И в каждой главе констебль упоминался хотя бы раз. Не нужно быть гением, чтобы понять, что это был он.       — Я не поняла.       — Все когда-нибудь бывает впервые.       — Не думаю, что ты в это веришь, — хмурится она, игнорируя его последнее замечание. — Как по мне, ты намеренно противоречишь себе, потому что тебе доставляет удовольствие думать, будто ты придерживаешься нестандартных взглядов.       — Мы уже выяснили, что это твоя прерогатива, Грейнджер. Я не удивлен, что тебя раздражает точка зрения, отличная от твоей, — криво усмехается он и откидывает голову на спинку сиденья. Пряди волос падают ему на глаза, словно порыв ветра на стопку карт, и он рефлекторно дергает головой, чтобы убрать их. — Кажется, это очень подходит к твоей неспособности быть гибкой…       Она усмехается.       — Я могу быть гибкой, Малфой. У меня масса практики в гибкости. На самом деле, ты удивишься, насколько я сговорчивая.       — Хочешь сказать, что могла бы уступить, если бы появилась возможность проявить гибкость?       Гермиона пристально смотрит на него.       — Если ты такого низкого мнения о книге, тогда зачем утруждать себя перечитываением?       Он ерзает на стуле, а затем снова пожимает плечами.       — Может быть, я мазохист. В конце концов, я ведь как-то же терплю твое общество во время наших поездок в машине…       — Даже не притворяйся, что тебя заставляют здесь сидеть. — Она обвиняюще прищуривает на него глаза. — Знаешь, тебя вполне мог бы заменить Тони. У нас случаются невероятно познавательные беседы. Ты можешь спокойно пересесть, если тебе так хочется сменить компанию.       Его лицо тут же хмурится.       — Она действительно одна из моих самых любимых писателей, — вздыхает Гермиона. — И кстати, к Рождеству выпустит третью часть «Хроник».       Он бросает на нее холодный взгляд, а затем снова возвращается к своей книге.       — Приятно слышать, Грейнджер. Я обязательно внесу ее в твой рождественский список. Есть еще какие-нибудь пожелания? Девятнадцатое сентября не за горами, может, и мне что-нибудь подаришь на день рождения?       — Что?       Он повторяет чуть медленнее:       — Я спросил, может, и мне что-нибудь…       — Я знаю… Я знаю, что ты сказал. — Гермиона пододвигается чуть ближе. Она проводит ладонью по спинке его сиденья, словно надеясь найти там ответы. — Я просто удивлена, что ты знаешь, когда у меня день рождения.       Гермиона физически ощущает, как бурлят остатки мозга Малфоя.       — Трудно этого не знать, — говорит он наконец. Она замечает раздражение, которое он безуспешно пытается придать своему голосу. — Уверен, уже весь мир знает день твоего рождения, особенно после того фейерверка, который пару лет назад устроили в твою честь.       Гермиона морщится при воспоминании.       — Не самый мой любимый день рождения.       — Только не говори, что Золотой девочке Гриффиндора не нравятся фейерверки.       — Не нравятся, — неохотно признается она. Гермиона переводит взгляд на окно, ее глаза бегают по равнине, но ничего не видят. — А еще мне не нравится театральность всего происходящего. Трудно поверить, что я предпочла бы не привлекать внимание всей страны к каждой мелочи, которую я делаю?       Повисает молчание.       Его голос тих:       — Нет, это не так.       — Мы их не просим, ты же знаешь, — продолжает она, теребя тонкую нить на своей рубашке. Гермиона тянет за ее конец, и она распускается, образуя складки на ткани. Она не уверена, почему чувствует необходимость объясняться за себя и своих друзей. Может быть, потому, что перед ней всего лишь человек, и у нее наконец-то появился шанс объяснить, насколько это раздражает, даже если этот человек — Малфой, и его мнение о них вряд ли изменится. — Фейерверки, постоянные интервью в «Пророке» и глупые празднования каждой мелочи в нашей жизни. Я знаю… знаю, что могу показаться тебе неблагодарной, но правда в том, что мы никого не просили об этом и никогда специально ничего для этого не делали. Я ведь практически пересекла океан, чтобы сбежать от всего этого.       Малфой не отвечает. И хотя Гермиона не ожидает от него сочувствия, она ждет, что он скажет хоть что-нибудь, что угодно. За окном смеются Амина с Линой. Тони наклоняется к ним, шутит о чем-то, и они снова заливаются смехом.       — Зачем ты приехал? — резко спрашивает Гермиона, вспоминая вопрос Тони. Она переводит взгляд на боковое зеркало, но глаза Малфоя прикованы к лобовому стеклу. — В эту поездку, я имею в виду.       — А ты зачем приехала? — возражает он.       Она делает паузу, обдумывая свой ответ.       — Мне хотелось чего-то большего.       — Чего-то большего, чем слава Золотого трио? Чего именно тебе не хватало в твоей жизни?       Что-то скрывается за его словами, что-то резкое и напряженное, чего она не может понять. Гнев? Зависть?       — Волшебства, — мгновенно отвечает она и краснеет от того, как по-детски это звучит. Гермиона снова опускает взгляд на лежащие на коленях руки. Кожа вокруг большого пальца воспалилась из-за ее нервного состояния. Она отказывается залечивать раны и ковыряет до тех пор, пока не появляется крошечная красная бусинка.       — Но не в смысле волшебства, которое есть в нашей жизни…скорее, то чувство, которое я испытала, когда впервые увидела магию. Ты, вероятно, не поймешь, потому что она была с тобой со дня твоего рождения, но когда я впервые увидела, как Макгонагалл взмахивает своей палочкой перед моими родителями… — ее голос срывается, и Гермиона молится, чтобы Малфой не обратил на это внимания, потому что в этот момент она не сможет остановить свою бессвязную речь, даже если он наложит на нее Силенцио, — я была ошеломлена. Но в то же время все обрело смысл, понимаешь? Словно до этого я жила с отсутствующей конечностью, и она дала мне не новую руку или ногу, а совершенно другую жизнь. Ответ на миллионы вопросов, ориентир, что мне нужно делать дальше. Когда она показала мне это одним взмахом волшебной палочки, я физически смогла увидеть для себя возможность стать чем-то большим и при этом самой собой. Это и есть то волшебство, которое я искала. И, возможно, я должна была просто обратиться к своим книгам, как делала это всегда, но я почувствовала, что, может, на этот раз я увижу что-то подобное вновь и пойму, что мне нужно делать дальше в жизни.       В машине повисает гнетущая тишина, и ей хочется просто разлететься на тысячу пылинок, чтобы налетел ураган и унес ее в небытие, а из головы Малфоя стерлись все воспоминания об этом моменте.       Она не может поверить, что только что призналась в этом Малфою. Он, должно быть, мысленно смеется над ее очевидным кризисом четверти жизни. Кто бросает свою работу и размеренную жизнь в поисках каких-то чувств?       Это странно, и она не понимает, зачем все это сказала. Гермиона ненавидела говорить о себе и никогда бы не подумала, что сделает бы это с Малфоем. И все же она открылась ему так глубоко, что не может не заставить себя задуматься, возможно, она ждала вовсе не подходящего человека, а просто нужного момента, чтобы выговориться.       Гермиона зажмуривает глаза и пытается заставить себя исчезнуть, потому что она правда не сможет вынести язвительной речи Малфоя о чем-то столь личном для нее. Она должна сейчас же уйти, спрыгнуть со скалы, спрятаться в багажнике машины…       — Я не думал, что ты приедешь, — внезапно говорит он. Слова вырываются поспешно, словно он попытался сказать их, прежде чем успел бы подумать дважды.       Ее глаза распахиваются.       — Что?       — Ты уже спрашивала меня о списке. — В его молчании чувствуется нерешительность — Малфой не уверен, стоит ли ему продолжать. Но затем он выдыхает, и его плечи покорно опускаются. — Когда я впервые увидел твое имя в списке, я не думал, что ты приедешь.       — Почему?       Он пожимает плечами — едва заметное движение, но она улавливает его.       — Я подумал, может быть, ты останешься на… Я предположил, что ты не захочешь пропускать… празднование этого дня.       — Честно говоря, я тоже не думала, что приеду. Кое-что случилось… или, скорее, кое-кто, — она качает головой, решая не продолжать эту тему. — Я просто подумала, что, возможно, мне стоит остаться. У меня было достаточно причин отказаться.       — И что изменилось?       — Много чего. Сначала я не знала, правильно ли поступила, приехав сюда. Но у меня в голове всегда крутятся слова, которые мне однажды сказали. Они становится громче всякий раз, когда я бываю напугана или не уверена в том, что мне следует делать дальше. — Гермиона замолкает, потому что следующие слова стоят больше, чем все, что она когда-либо ему говорила. Она резко выдыхает. — Однажды мне сказали, что когда ты боишься, тебе нужно сделать второй шаг. Потому что только тогда ты поймешь, что можешь справиться с чем угодно. Так я и поступила. Я сделала второй шаг и приехала сюда.       — Кто это сказал?       Она пытается придать своим словам безразличие, но ее голос все равно срывается.       — Моя мама.       Он украдкой бросает на нее взгляд, а затем отводит глаза.       Снова молчание. На этот раз явно менее унизительное, поскольку он обдумывает ее ответ. Облегчение просачивается в трещины ее груди.       Гермиона придвигается ближе к окну и вновь подпирает голову рукой, пытаясь поймать его взгляд.       Она повторяет, чуть мягче и тише, чем в первый раз, словно приближаясь к пугливому олененку.       — Зачем ты приехал?       На нем маска, но из-за отстраненного взгляда кажется, что он о чем-то думает. Проходит достаточно секунд, чтобы она убедилась, что запланированный на сегодня лимит исчерпан.       Но потом он встречается с ней взглядом в зеркале — его глаза пустые, опустошенные, как и все в нем.       — Я больше не хотел никого из них видеть. Не хотел присутствовать при всем этом.       Она идет по краю пропасти, разделяющей ее и Малфоя, и понимает, что вот-вот дрогнет — слишком близка к тому, чтобы переступить ее. Они не говорят о личных и уязвимых вещах, и Гермиона знает, что если она подойдет слишком быстро, слишком близко, он навсегда отстранится.       Но она не может удержаться, чтобы не подтолкнуть его еще немного. Она ничего не знает о Малфое, а их перебранки с маленькими играми ничего не значат в общей схеме вещей. Лишь видимость краткого перемирия. Ей нужно что-то существенное, за что она могла бы ухватиться, что доказало бы, что они движутся вперед к чему-то отдаленно похожему на дружбу или терпимость друг к другу.       — Тогда для чего все эти вечеринки? — Она старается не уклоняться от его пронзительного взгляда. — То количество внимания и сплетен, которые циркулируют вокруг твоего имени каждые выходные... Не возможно скрыться от публики, если все, что ты делаешь — это развлекаешь ее.       Что-то мелькает в его глазах, и она задерживает дыхание, ожидая, что он сломит ее чем-нибудь резким и жестоким. Но это длится меньше мгновения, и она думает, что, возможно, ей просто привиделось.       — Они отвлекают внимание, — осторожно отвечает он. — Меня там никогда не бывает, все остается на Пэнси или Блейзе. Изначально это был способ отвлечься, место, куда другие… люди, такие как мы, могут прийти и забыться. Но со временем это стало огромной, неконтролируемой проблемой. И сейчас уже слишком поздно все остановить.       — В этом есть смысл, — ее слова обдуманные и медленные. — Если они говорят о вечеринках, они обсуждают не тебя или не конкретно тебя.       Она понимает, на какие крайности идет Малфой, чтобы избежать постоянных приставаний к его личной жизни. Хотела бы она, чтобы у нее был подобный выход — совершенно отдельная и вымышленная жизнь, с помощью которой она могла бы отвлечь остальных от своей настоящей. Освещение его вечеринок в СМИ, каким бы ярким и преувеличенным оно ни казалось, позволяет ему жить своей жизнью вдали от внимания так, как он того хочет.       Он пристально смотрит на нее, на его лице появляется странное выражение, которого она не понимает. Гермиона чувствует, как его взгляд перемещается от ее глаз вниз к губам, а затем снова к глазам. Бегая между ними в мучительно медленном темпе. Когда она пытается откинуть кудри с лица, его взгляд задерживается и на этом движении.       Она не уверена, что он ищет или что хочет увидеть в ней, но, кажется, есть что-то, что он пытается понять в своем сознании. Ответ на какой-то вопрос, который, вероятно, хранится у нее на лице.       — Ты отлично справляешься с образом задумчивого, чрезвычайно богатого человека с достаточным количеством денег, чтобы тратить их впустую, — беззаботно говорит Гермиона, пытаясь немного разрядить напряжение. — Все, что тебе сейчас нужно, — это зеленый свет.       Малфой бросает на нее непонимающий взгляд.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь.       — Ну, знаешь… как в книге? Для всех твоих самых сокровенных и темных желаний. Единственная вечная мечта в твоей жизни, к которой ты будешь стремиться, но никогда не достигнешь. — Ее рот приоткрывается, когда его лицо не меняется, и она качает головой. — Неважно, это не имеет значения.       Он испускает короткий вздох, в котором сквозит веселье.       — Хорошо.       Хорошо.       Она отводит взгляд, прикусывая изнутри губу, чтобы удержаться от улыбки.       Она снова поворачивается к нему.       — Малфой, я тут подумала…       — Мерлин, спаси меня.       — Как ты себя чувствуешь? — Он в замешательстве приподнимает бровь. Она спешит добавить следующие несколько слов, беспокоясь, что если не скажет этого сейчас, пока они все еще разговаривают, у нее может не представиться другого шанса. — Я имею в виду, такой человек, как ты, вероятно, привык к определенному… образу жизни. Должно быть, трудно привыкнуть к тому, насколько… неудобно жить без магии.       Она внутренне съеживается от своей бестактности.       Он отвечает не сразу, но когда делает это, его голос тихий. Пронизан льдом, и воздух вокруг нее сгущается. Она мгновенно понимает, что сказала что-то не то.       — Итак, ты хочешь сказать, что, поскольку я Малфой, то могу выносить только определенный уровень роскоши?       — Ну, нет, — уточняет она. — Просто здесь все очень по-магловски…       Он прищуривает глаза.       — И поскольку я когда-то был Пожирателем смерти, естественно, испытываю отвращение ко всему магловскому.       Она морщится от слов, которые он так небрежно бросает в ее адрес. Малфой смотрит с такой напряженностью, что ей приходится сглотнуть, прежде чем продолжить.       — Я не это имела в виду. Ты искажаешь мои слова.       — Уже забыла? — сплевывает он, яд сквозит в каждом слове. — Уже забыла, что я был в Азкабане?       Она не забыла. И никогда не смогла бы забыть.       Два года Азкабана и пять лет испытательного срока.       — Я имею в виду, это, должно быть, довольно сложно забыть, ведь ты присутствовала на моем гребаном суде. — Отвращение в его глазах такое знакомое и в то же время раздражающее. — Но, наверное, легко отбросить это на задворки сознания, когда все так и норовят поцеловать землю, по которой ты ходишь. Конечно, легко отмахнуться от тех, кто остался в прошлом.       Гермиона совершенно сбита с толку тем, как разворачивается их разговор. Она не хотела так подходить к этой теме. Она запинается, спеша исправить свою ошибку.       — Малфой…       — Ты удивишься, Грейнджер, но два года в Азкабане без всякой магии действительно заставляют о многом задуматься. И раз уж тебе так интересно, мне насрать на то, что я нахожусь среди маглов или веду магловский образ жизни. Не поверишь, но я ознакомился с тем, куда еду.       — Я знаю, что ты так не думаешь, Малфой. Это прозвучало неправильно, и я не хочу, чтобы ты думал, что у меня ко всем такое отношение. Я не осуждаю тебя…       Он издает невеселый смешок.       — О, отвали, Грейнджер. Правда ждешь, что я поверю, будто ты больше не осуждаешь меня? Что ты и твоя компашка оставили прошлое в прошлом, и все внезапно стало радужно хорошо?       Она хмурится от его тона и тщательно подбирает слова.       — Я никогда не осуждала тебя без причины, Малфой. И думаю, это было взаимное осуждение с обеих сторон.       Он замирает. Из машины высасывается весь воздух.       Ей следует остановиться, вообще перестать говорить, если она хочет сохранить тот прогресс, который они достигли до этого момента. Но ее чертов рот не может закрыться. Поэтому она пытается перенаправить их разговор в нужное русло.       — Все, что я хочу сказать, — то, что они говорят о тебе, Малфой, несправедливо. Ты не заслуживаешь ничего из этого…       — Что ты делаешь?       Его голос прорывается сквозь разговоры снаружи, и кровь стынет у нее в жилах. Мурашки пробегают по ее телу.       — Я просто сказала, что понимаю, что ты чувствуешь, и это неправильно.       — Остановись. Просто остановись.       — Ты не можешь сказать мне остановиться, даже не выслушав меня.       — Какого хрена, Грейнджер? — рычит он, разочарование царапает его горло. — Ты что, думаешь, мы можем немного поговорить, и это автоматически дает тебе право строить обо мне предположения?       — Прости…       — Не извиняйся передо мной. Не надо… Мне не нужны твои гребаные извинения…       — Я знаю! Знаю. Я не это имела в виду.       Он выходит из машины одним быстрым движением, и она вздрагивает, когда за ним захлопывается дверь. Она смотрит, как он отворачивается от нее, плечи напрягаются, руки сжимаются в кулаки. Он грубо проводит рукой по волосам.       — Я не понимаю, что происходит. — Она выходит вслед за ним, осторожно закрывая за собой дверь. Ее взгляд скользит по равнине, но никто не смотрит в их сторону. — Я не понимаю, как все это случилось. Просто позволь мне попытаться объяснить…       Он резко разворачивается к ней. Она видит на его лице физическое потрясение. Его кулаки сжимаются и резко разжимаются. Его взгляд опускается на землю, а затем вновь устремляется на нее.       — Что бы ты ни думала, не делай этого, — говорит он мертвенно тихим голосом. Гермиона не может отвести взгляд от чистой ярости на его лице. — Ты не имеешь права говорить, что в моей жизни справедливо, а что нет, Грейнджер. Не тебе решать, чего я заслуживаю. Ты... из всех людей именно ты не имеешь права этого делать. Ты понимаешь?       Она не понимает.       Ведь все было хорошо, они просто разговаривали.       И вот что он сделал, когда почувствовал себя уязвимым. Он набросился на нее, а она заранее предугадала это — видела раньше. Но это не имеет смысла, потому что все было хорошо, а теперь — нет, и она не может понять, почему.       Единственное, что она может понять, — так это причину, стоящую за его поведением, потому что Малфой, который, возможно, прошел через ужасные вещи во время своего пребывания в Азкабане и все еще вынужден страдать из-за постоянного общественного внимания к его прошлым ошибкам, оставляет за собой право защищаться от любого давления вокруг него.       Но при этом он раздувает из мухи слона, что очень расстраивает Гермиону, потому что они взрослые люди и должны уметь решать конфликты цивилизованно.       Еще вчера он дразнил ее, а теперь все рухнуло, и страшно подумать, что это не имело для него никакого значения, в то время как она делилась с ним глубоко личным.       И, возможно, она чувствует себя немного упрямой, но он не заберет у нее это, не будет требовать от нее чего бы то ни было, потому что у него нет права решать, что она может о нем думать, а что нет. Она не позволит ему выбирать, как они будут общаться.       Гермиона качает головой и делает шаг ближе. Малфой застывает при этом движении, настороженно вглядываясь в пространство между ними.       — Не отталкивай меня, Малфой. Только потому, что боишься…       — Пошла ты.       Она свирепо смотрит на него, ее щеки краснеют от гнева.       — И это все, на что ты способен? Отвали и пошла ты? Это просто слова, и если ты хорошо подумаешь, то вспомнишь, что я сталкивалась с гораздо худшими оскорблениями в свой адрес. Ты не можешь просто оттолкнуть меня, потому что так проще.       Она ждет, что он скажет что-нибудь в ответ. Но сдерживает себя.       Вместо этого он мгновение пристально смотрит на нее, а затем сокращает расстояние между ними. Он смотрит на нее сверху вниз, и она поднимает голову, спокойно встречая его взгляд.       Она старается не дрожать. Ничем не выдать того холода, который она испытывает, находясь так близко к нему.       Он рассеянно кивает один раз, затем еще. Приходит к какому-то выводу у себя в голове. Он проводит языком по верхним зубам, а затем ухмыляется, словно видит ее насквозь.       — Мне жаль тебя.       Ее сердце замирает.       — Ты, должно быть, так отчаянно хочешь, чтобы тебя приняли, — бормочет он, его взгляд быстро бегает между ее глаз. — Так отчаянно хочешь понравиться, что позволяешь говорить тебе что угодно. Неужели у тебя нет ни капли чувства собственного достоинства? Неужели ты настолько жалкая, что готова оправдывать и защищать любую отвратительную вещь, которую тебе скажут?       Гермиона сглатывает твердый комок в горле, но не отводит взгляда.       — Мне чертовски плевать, что ты там думаешь, — продолжает он, наклоняя голову ниже. Его дыхание трепещет на ее губах. — Мне плевать, что ты начиталась книг и предположила, будто все про меня поняла. Ты решила, что если поделишься со мной своими чувствами, это что-то между нами изменит? Что сможешь рассказать мне о том, как грустно тебе живется, и мне будет не все равно? Или если поделишься со мной историей о своей матери…       — Не надо.       Должно быть, он что-то услышал в ее голосе, потому что остановился.       Она видит красное, кровь стучит у нее в ушах так громко, что становится слышно лишь барабанный бой в голове. Может быть, она и жалкая, ведь он мог сказать что угодно, и она бы не дрогнула. Но ее мама…       — Ты зашел слишком далеко, — шепчет она, яростно моргая, чтобы остановить грозящие пролиться слезы. Она раздета догола и ничего больше ему не даст.       Взгляд Малфоя скользит по ее лицу, и на секунду он замирает, когда она полностью отводит глаза.       — Просто держись от меня подальше, — хрипит он и делает шаг назад. Он открывает рот, словно хочет сказать что-то еще, но передумывает и отворачивается. Он недолго колеблется, но затем проходит мимо Тони и направляется прямо к Амине.       Гермиона наблюдает, как они разговаривают, ее руки дрожат так сильно, что ей приходится сжать их в кулак.       Она стоит на улице, но воздух не поступает в ее легкие. Ребра ломит, и она пытается просто дышать, но рот отказывается открываться, и она ничего не может делать, кроме как смотреть на спину Малфоя.       Вдох. Выдох.       Вдох, выдох, Гермиона.       Деревья вокруг нее начинают расплываться, а горло сжимается, воздуха не хватает — она может упасть прямо здесь, и порыв ветра унесет ее прочь, но это не будет иметь никакого значения, потому что ее тело все равно не послушается ее, и она умрет от удушья.       Амина медленно кивает Малфою и переводит растерянный взгляд на Гермиону.       Затем он стремительно уходит и, не оглядываясь, садится в другую машину.       Дверь захлопывается, и Гермиона вздрагивает от этого звука.       Она оборачивается и резко вдыхает.