Глава 10

      Большую часть жизни я сталкивалась с сопротивлением, выбором и решениями, принятыми за меня. Я охотно принимала их, предпочитая вместо этого хранить все секреты, стремления и желания в маленькой шкатулке, которой зову свое сердце. Ибо ту истину, которую скрываю во тьме, кому еще могу я рассказать? К кому могу обратиться? Как мне сказать, что то, что я ищу, превыше всего... превыше всего, что может предложить этот мир и его люди, что единственное, в чем я нуждаюсь — это нур?       Нур, нур, нур.       — Сафия аль-Джабар, 1915       — Как зовут мальчика, который снова заставил тебя плакать?       — Драко Малфой, — фыркнула Гермиона.       Ее мать нахмурилась.       — Я думала, его зовут Рон.       — Нет, он был в прошлый раз.       — Понятно, — тихо сказала ее мать.       Гермиона расстроенно покачала головой.       — Я просто не понимаю, почему он говорил такие обидные вещи. Я ведь ничего ему не сделала, мам.       — Иногда, — ее мама протянула руку и вытерла большим пальцем слезы на щеке Гермионы, — когда кому-то больно, они причиняют боль другим. Если они не знают любви, они не могут поделиться ею с другими.       — Я не понимаю.       Ее мать на мгновение замолчала.       — Ты ведь знаешь, как сильно мы с твоим папой тебя любим?       Гермиона кивнула, по ее щеке скатилась одинокая слеза.       — А ты любишь нас?       Гермиона снова кивнула.       — А кто-нибудь любит Драко?       Гермиона нахмурилась.       — У него тоже есть мама и папа.       — Но это не значит, что его любят, Гермиона.       Гермиона задумалась, если быть честной, кроме того, что он говорил ей или Гарри с Роном, она почти ничего о нем не знала. Она вновь покачала головой.       — Я не знаю.       — И разве это не разбивает тебе сердце? — мягко спросила ее мама, обхватывая лицо Гермионы теплыми ладонями. — Что может быть хуже, чем не знать, любят ли тебя?       Гермиона моргает в темноте.       Ее тело приковано к кровати — кажется, она не может пошевелить конечностями. Каждая клеточка ее кожи налита свинцом, а грудь горит, словно она несколько часов находилась под водой.       Гермиона уже давно не спит — глаза привыкли к темноте, и она наблюдает, как ветви деревьев танцуют на тканях ее палатки.       Где-то на горизонте виднеется слабый проблеск рассвета — ей, вероятно, следует встать и начать свой день, но она не может пошевелиться. В ее голове слишком много мыслей и слишком мало сил, чтобы разобраться во всем этом.       — Тебе не обязательно любить его, — сказала ее мать. — Но можешь ли ты быть доброй?       Гермиона была тогда еще совсем маленькой, но все равно кивнула. Она делала все, о чем просила ее мать, даже если не понимала, почему должна быть доброй только для того, чтобы получать доброту в ответ. Не знала, почему именно Малфою не доставало добра в жизни, ведь это она страдала из-за него. Гермиона не понимала, почему только она должна была пытаться.       Во время учебы в Хогвартсе и войны ей всегда казалось, что она постоянно спотыкается и падает, лихорадочно подбирая осколки, брошенные на поле, когда все, чего она хотела, — закрыть эту дверь вместе со своими друзьями. Гермиона решила, что ей не обязательно обрести счастье в конце — если ее друзья будут живы, если Гарри останется рядом, тогда она готова была стараться изо всех сил.       Что Малфой потерял за эти годы? Почему именно он заслуживал доброты… любви?       Что так ранило его, если причинять боль другим стало более привычным, чем открыться доброте, которую она пыталась ему дать?       Ей было страшно сделать это. Отдать ему частичку себя, зная, что он легко мог использовать это против нее.       И она не понимала, почему, несмотря на то, что они были вдали от ожиданий и границ, созданных обществом, он все равно не хотел иметь с ней ничего общего. Вероятно, это не имело никакого отношения к тому, что произошло между ними в прошлом, и было связано конкретно с ней.       Гермиона хмурится. Она не хочет думать о нем.       Поэтому вспоминает о Джоне и задается вопросом, скучает ли он по ней. За время экспедиции она почти не думала о нем, и внезапно ее охватывает чувство вины, разъедающее изнутри. Но если она вспомнила о нем сейчас, значит, все-таки по нему скучает. Верно?       Это не помогает, и ей становится только хуже, поэтому она начинает размышлять о тех надписях и пометках, которые видела в дневнике Сафии, и задается вопросом, значат ли они что-нибудь. Слова, хаотично написанные на краях страниц и в конце некоторых записей, напоминали арабский, но все же принадлежали другому языку. Она показывала их другим членам команды, но никто так и не смог ответить, что они могли означать. Амина предположила, что Сафия могла так рисовать и записывать свои мысли. Но Гермиона не понимала, почему никто не заинтересовался ими до нее, и это пугающе напоминает ей о Снейпе и его учебнике. Она в очередной раз жалеет, что поблизости нет библиотеки или книжного магазина, или человека, с которым она могла бы поделиться мыслями о дневнике.       Конечно, есть кое-кто, кого она еще не решилась спросить, — но вот она снова думает о нем. Гермиона быстро откидывает эту мысль и вспоминает о Гарри, гадая, как у него дела. Она надеется, что он не сердится из-за того, что она уехала, ничего не сказав, и что к нему снова вернулся аппетит.       Гермиона понимает, что не может сконцентрироваться ни на одной мысли — все это лишь предлог, чтобы отвлечься от того, вокруг чего ее разум хочет вращаться на самом деле. И от этого чувствует себя еще более опустошенной.       Боже, как же она устала.       Устала до мозга костей. Она чувствует боль от истощения каждой частицы ее тела. Гермиона прерывисто вздыхает и с огромным усилием переворачивается на бок, прижимая одеяло к груди.       Можешь ли ты быть безрассудно доброй, любовь моя?       Она крепко зажмуривается, морщась от глубокого давления, нарастающего в ее глазах.       — Я пыталась, мам, — шепчет она, когда усталость снова погружает ее в сон. — Я правда пыталась.

***

      Они прибывают в Сахрит с наступлением темноты.       Сверкающий серебряный полумесяц выглядывает из пыльных облаков, когда машины неторопливо едут по грунтовой каменистой дороге, пролегающей между скалистых гор.       Прохладный горный ветер приветствует их в небольшом коттедже, расположенном среди зеленой рощи высоких деревьев.       Гермиона последней выходит из машины и вытягивает руки над головой, разминая спину. Она благодарна за то, что после нескольких дней, проведенных в палатках, они ненадолго остановятся в доме. Хотя она не устала каждый день видеть одни и те же лица, Гермиона все равно с нетерпением ждет возможности прогуляться по городу, полному магазинов и незнакомых людей, погруженных в рутину своей жизни.       Вдалеке, среди деревьев, раздается глухой всплеск.       Гермиона поворачивается на звук.       — Это океан, — говорит Амина, подходя к ней сзади. Она указывает в направлении к северу от коттеджа. — За деревьями есть утес, с которого открывается вид на пляж. Лучше держаться от него подальше, поскольку он не огорожен. Если хочешь спуститься к океану, иди около пяти минут по дощатой тропинке на восток отсюда.       — Здесь всегда так шумно?       — Обычно нет. Думаю, надвигается шторм, из-за чего океан стал немного неспокойным. — Амина всматривается в ее лицо и нежно касается локтя Гермионы. — Эй, все в порядке?       Гермиона уверена, что Амина, должно быть, поняла, что между ней и Малфоем что-то произошло, ведь с того дня они больше не ездили вместе. Если остальные и заметили это, то ничего не сказали. В любом случае, она полна решимости не распространяться о своем скверном настроении и не давать Амине еще один повод отправить Малфоя домой.       — Да, конечно. — Гермиона улыбается и подходит к машине, чтобы отлевитировать свой багаж. — Просто устала, вот и все.       Гермиона поворачивает голову, когда замечает, как свет фар отражается от копны светлых волос, исчезающей внутри коттеджа.       Она с трудом сглатывает.       — Мы все будем спать внутри?       — Наверху три комнаты, в каждой из которых есть своя маленькая ванная, плюс гостиная с двумя раскладными диванами. Остальные разместятся в палатках снаружи.       — Я могу остаться на улице, — предлагает она, заставляя себя отвести взгляд от двери, за которой скрылся Малфой, и посмотреть на Амину.       — Тони с парнями уже согласились поспать в палатках. Они все равно допоздна засиживаются у костра, так что все в порядке, — объясняет Амина. — У Лины болят ноги от долгих поездок, поэтому она решила занять первый этаж, чтобы ей не приходилось подниматься по лестнице. Я предложила остаться с ней в гостиной, потому что она немного боится спать одна. Так что комната наверху твоя, если ты не против.       По-видимо, наверху с Малфоем.       Гермиона медленно кивает и следует за Аминой в коттедж; багаж летит у нее над головой.       — Он принадлежал моей двоюродной бабушке, — говорит Амина, ведя ее внутрь. — Она была маглой родом из Ванкувера, это в Канаде. Она всю жизнь жила на побережье, поэтому, когда вышла замуж, купила коттедж, построенный недалеко от океана.       Они проходят мимо маленькой белой кухни, отделенной от гостиной голубой кафельной перегородкой.       Гермиона заглядывает внутрь и сразу замечает особенность дома.       — Как видишь, она так и не смогла избавиться от некоторых магловских привычек, — Амина щелкает выключателем, и на кухне ярко загорается свет, освещая плиту. — Ей нравилось готовить руками, поэтому каждое лето, когда моя семья приезжала в гости, она заставляла меня и моих кузенов помогать ей чистить овощи без всякой магии. Можешь представить, как тяжело нам было.       Гермиона улыбается и следует дальше за Аминой. У нее тоже есть привычка иногда впадать в магловскую рутину — неосознанно мыть посуду руками или готовить самой ужин. В ее доме полно магловских безделушек и предметов, с которыми она просто не могла расстаться, несмотря на недовольство Джона. Он не понимал ее потребности держаться за эту часть жизни, когда она была так глубоко погружена в магическое общество, и часто говорил, что с ее стороны это выглядело регрессивно. Гермиона не знала, как объяснить ему, что чистка зубов пастой или использование ручки вместо пера — это способ сохранить воспоминания живыми.       Амина ведет ее мимо гостиной, из которой открывается вид на большую деревянную лестницу. Каждая ступенька тяжело скрипит под их весом.       — Ты не будешь просыпаться из-за этого шума? — Спрашивает Гермиона. Она осторожно поднимается по ступенькам, боясь, что ее скрип привлечет внимание человека, которого она не особо горит желанием видеть сегодня вечером.       — Не переживай. Я все детство спала на полу со своей сестрой и кузенами, мы были слишком неугомонными, из-за чего нас запирали в одной комнате.       Наверху темный коридор освещает единственная тусклая лампочка в центре потолка.       — Я принесу ужин в твою комнату, как только разберем все вещи, — Амина указывает Гермионе на вторую комнату рядом с лестницей. — Эта твоя. Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? Я лягу спать через час.       Ее багаж бесшумно падает рядом с ней, и Гермиона смотрит, как Амина спускается обратно вниз. Она собирается открыть дверь в спальню, но ее останавливает поворот ручки в конце коридора.       Она задерживает дыхание, когда видит, как знакомый блондин выходит из комнаты, пригнув голову в проеме.       Словно почувствовав ее присутствие, Малфой останавливается у двери своей комнаты. Низко склонив голову, он с силой сжимает в руке дверную ручку.       В воздухе физически ощущается напряжение — кажется, что он может вернуться внутрь, но вместо этого медленно поворачивает к ней голову, и вспышка серебра в темноте заставляет ее замереть.       После ссоры ей сразу же захотелось подойти к нему. Попытаться понять, как все исправить. Извиниться, ведь она всегда так делала — залечивала раны, зашивала разрывы, заклеивала трещины, словно ей вообще никогда не бывало больно.       Но он не Джон, не Гарри и не ее друг. Он ясно дал понять, что она не обязана тратить на него свое время, размышляя о том, что она сделала не так, или о том, как могла бы все исправить.       И хотя поначалу Гермиона томилась в своем разочаровании, упрямилась, не желая сдаваться первой, она все равно не могла отрицать, что в ее жизни что-то исчезло.       Но чего именно она лишилась? Его молчаливого общества?       Разговоров, в которых он то вспыхивал как спичка, то превращался в ледяную глыбу?       Или его поддразниваний, когда казалось, что он разгадал величайший в мире секрет, который могла знать только она?       Чего бы ей не хватало, она не знала, как найти это вновь.       Но, стоя в этом коридоре, она понимает, что равнодушие — это то, с чем она никогда прежде не сталкивалась. Что отпускать гораздо легче, когда нет ничего осязаемого, за что можно было бы держаться.       Поэтому, когда он встречается с ней взглядом, и по его лицу пробегает странное выражение — какая-то нерешительность в нахмуренных бровях, тревога в напряженных плечах... Гермиона первой отводит взгляд.       Она забегает внутрь, прижимаясь спиной к двери и тяжело вздымая грудь.       Она ждет, прислушивается к шагам, но они так и не раздаются.

***

      Они отправляются в город на рассвете.       Гермиона встает тяжело, измученная из-за трехчасового сна. Каждый скрип лестницы сводил ее с ума, пока она не приняла еще одну дозу снотворного и не отключилась. Только стук в дверь и голос Амины, спрашивающей, не хочет ли она поехать с ними в город, заставил ее откинуть одеяло и броситься собираться.       Выйдя из коттеджа, она убирает в расшитую бисером сумочку письма для друзей, которые написала вчера вечером — в них Гермиона рассказала о своих успехах и обо всем, что произошло за время их путешествия.       День сегодня прохладный, горы и деревья ограждают их тенью от палящего солнца, и это приятное ощущение после жары, которую им довелось пережить. При дневном свете она может лучше рассмотреть пейзаж и прочувствовать соленый запах океана. Деревья отбрасывают длинные бесформенные тени на пыльную дорогу, пропуская солнечные лучи сквозь щели между листьев и ветвей.       Бьющиеся о скалы волны сегодня утром звучат тише — пение птиц и насекомых заглушается медленной дремотой воды.       Машина заводится, Гермиона останавливается у двери и, когда заглядывает внутрь, видит впереди водителя и Амину, а сзади Дану и Лину.       — Это все?       — Драко уехал рано утром вместе с Идрис и Тони, — отвечает Амина, поправляя солнцезащитные очки на голове. — Поэтому да.       Что-то тяжелое опускается у нее под ложечкой, когда она садится рядом с Линой. Она лезет в свою сумку и достает яблоко, которое Гермиона с благодарностью принимает.       Дорога до города занимает около двадцати минут, горы за окном сменяются деревьями. Гермиона чувствует внезапное желание попытаться запомнить каждый изогнутый стручок, зная, что ничего из этого уже не увидит, когда они доберутся до пустыни. Она прислоняется головой к окну, позволяя теплому ветру хлестать ее кожу, отбрасывая волосы с лица.       Центр города окружен стеной из белого камня, машина въезжает через большую белую арку. Они паркуются недалеко от нее, и Гермиона следует за остальными, проходя ворота и местный рынок. Дорожка, вымощенная серыми и коричневыми камнями, блестит так, словно ее дочиста вымыли перед их приездом.       Эта часть города напоминает ей Хогсмид во время каникул, и она чувствует щемящую тоску в груди. Она проходит мимо двух маленьких девочек и мальчика, столпившихся у киоска с выпечкой.       К ней мгновенно вернулись некоторые из ее самых приятных воспоминаний и то чистое, неподдельное счастье, которое она испытывала, когда гуляла по Хогсмиду вместе со своими друзьями. Если закрыть глаза, можно почувствовать родной сладкий аромат сливочного пива, услышать, как Симус говорит что-то смешное, отчего все начинают смеются, ощутить, как снежинки осыпают ее нос во время первого в году снегопада.       Мальчик о чем-то шутит, и девочки заливисто смеются.       Гермиона отводит глаза.       Вдоль дороги расположены различные магазины и кафе, и она с благоговением наблюдает, как толпы людей заходят и выходят из невысоких белокаменных зданий. Они проходят мимо ресторана, и живая музыка, не похожая ни на одну из тех, что она когда-либо слышала раньше, доносится из открытых дверей и окон. В воздухе разносятся звуки тарелок и барабанов вперемешку со струнным квартетом, и Гермиона борется с искушением зайти внутрь и посмотреть, кто играет.       В каждом здании расположена деревянная дверь, выкрашенная в похожие темно-зеленые оттенки, вокруг них собираются волшебники и ведьмы: одни болтают, другие пробираются сквозь толпу с сумками, доверху набитыми фруктами и овощами. У каждой двери стоят маленькие горшочки с водой, и только когда Гермиона замечает, как к ним крадучись подходят ловкие пушистые кошки, она понимает, что они для животных.       Лина мягко тянет Гермиону за руку, когда та отстает, и она ускоряет шаг, чтобы догнать остальных. Миновав очередную арку из белого камня, они сворачивают в узкий переулок. Каменная дорожка сменяется бледно-красной плиткой с желтыми узорами, напоминающими цветы. Все двери в этом переулке выкрашены в темно-синий оттенок. Они поднимаются по бетонным ступенькам, и Амина, наконец, останавливается у здания, похожего на почтовое отделение.       Гермиона снова роется в сумке, отдает Амине письма и остается ждать снаружи, сидя на ступеньках подальше от всей суеты. На облицованной камнем стене висит большой богато украшенный ковер насыщенно красных и коричневых цветов. При входе расположена деревянная темно-синяя табличка с надписью на арабском.       За головой Гермионы раздается звон посуды, и она вздрагивает от звука.       Рыжий кот аккуратно спрыгивает с вазы и приземляется рядом с ее обувью.       Он меньше и не такой пушистый, как Живоглот, но на глаза все равно наворачиваются слезы, когда она вспоминает умершего четыре года назад питомца.       Она проводит пальцами по мягкой шерсти кота, заставляя его выгнуть спину и распрямить свой хвост. Сердце сжимается, и ей приходится прижать ладонь к груди, чтобы его успокоить, когда животное пробирается между ее ног и усаживается возле левой ступни.       У нее чешется нос, и она прикусывает губу, чтобы не расплакаться. Кот напоминает ей не о доме, а скорее о том чувстве, которое она испытывала, когда Живоглот был рядом. Она проводит пальцами по кошачьему уху и думает о том, что никогда не чувствовала себя одиноко, когда возвращалась домой к Живоглоту. Но боль, которую Гермиона испытывает сейчас, напоминает ей, почему она так и не решилась завести другого кота, несмотря на свое одиночество. Иногда воспоминания были слишком тяжелыми, слишком разрушительными, чтобы их можно было заменить новыми.       Она быстро шмыгает носом и вытирает глаза, когда слышит голос Амины, доносящийся из почтового отделения. В последний раз погладив кота, она встает и направляется к остальным.       — Все письма здесь, — Амина вручает Гермионе небольшую коробку. Она заглядывает внутрь и видит горстку конвертов.       Второй раз за день она чувствует пустоту в животе, когда достает письма и начинает просматривать имена. Гермиона вручает два конверта Лине и Амине, ее сердце громко колотится с каждым просмотренным письмом, адресованным не ей. Она не смогла не заметить, что среди писем не было ни одного для Малфоя.       На секунду она думает, что, возможно, все забыли о ней дома, но затем, с огромным облегчением, замечает на последнем письме свое имя, написанное знакомым корявым почерком Джинни. Она чувствует прилив любви к подруге. Гермиона передает оставшиеся письма Амине.       Они подъезжают к коттеджу, и Гермиона крепко сжимает в руках конверт, с нетерпением ожидая возможности где-нибудь уединиться в тишине.       Несмотря на редкие встречи с друзьями и на то, как сильно они изменились, она очень скучает по ним, и эта тоска ощущается во всех уголках ее тела, хранящих воспоминания о них — в костях, в груди, в крови, текущей по венам.       Гермиона добегает до дома и, наконец, вскрывает письмо. Она садится на один из стульев, стоящих возле палаток, ее сердце колотится от волнения. Конечно, это всего лишь письмо, и хотя ей написала только Джинни, она все равно ищет в конверте знакомый почерк Гарри и Рона.       Но вместо этого она находит аккуратно сложенный пергамент.       Сначала она читает письмо.       Ей требуется некоторое время, чтобы разобрать беспорядочные почерк Джинни, но Гермиона не раз редактировала ее сочинения в Хогвартсе, так что в конце концов понимает содержание письма.       Письмо короткое, лишь в одну страницу, но Джинни умудряется спросить о Гермионе, рассказать о недавно прошедшем матче и о том, как поживают остальные. Она заканчивает письмо своим именем и странным «Постскриптум: Я просто подумала, что тебе следует знать».       Озадаченная, Гермиона осторожно откладывает письмо Джинни в сторону и разворачивает пергамент.       Она замирает, когда видит вырезку из «Ежедневного пророка».       Черно-белая фотография Джона, заходящего во «Франческу и Кантон», частный итальянский ресторан, в который он иногда водил Гермиону после ссор или если ему требовалось от нее особое одолжение. Ее взгляд скользит по его спине и переходит на светловолосую женщину, которую он обнимает за плечи. Над фотографией жирным шрифтом написано: «От Золотой девочки до Золотой женщины. Джон Арчибальд живет в Золотом мире».       Гермиона пристально вглядывается в ее спину, ища хоть какую-нибудь подсказку, чтобы понять, кто она такая. Но не узнает ее — не понимает, что значит «Золотая женщина», кроме того, что у нее золотые волосы. Джинни прислала ей только фотографию, а не саму статью, и Гермиона знает, почему. Она может только представить, сколько непристойных вещей написала Скитер о них и Гермионе, несмотря на то, что той даже не было в стране. Она должна была догадаться, что ей не скрыться от репортеров. Но этого должно хватить на недельную порцию сплетен.       Гермиона ждет. В голове пустота — бумага слегка подрагивает в дрожащих пальцах. Она пытается собрать свои мысли во что-то связное и справиться с этим испытанием.       Гермиона всегда относилась к своим чувствам и эмоциям как к сложным арифметическим формулам — только так она могла понять смысл чего-то столь неосязаемого и абстрактного. Она разбивает их на простейшие компоненты, сопоставляет в подтипы, а затем, наконец, отходит, чтобы понять всеобъемлющее чувство.       Она решает, что ни капли не удивлена.       Гермиона знала, что они взяли перерыв, когда уезжала — Джон сказал ей именно это. Когда она вернется домой, от них уже ничего не останется. Гермиона уехала именно с этой мыслью и смирилась с ней.       Ей нужен был перерыв от него и его встреч с прессой. Хотя бы раз сделать что-то для себя — в то время это означало уйти, сейчас — получать результат своих действий. С Гермионой всегда было так: думать обо всем, концентрироваться на одной задаче, а затем разбираться с последствиями по мере их поступления.       И поскольку Гермиона ушла ради себя, она ожидала, что Джон поведет себя так же эгоистично. У них был перерыв, и это означало, что дверь оставалась открытой до ее возвращения. Конечно, она не думала, что Джон начнет с кем-то встречаться, поскольку он говорил, что был очень занят из-за своего расписания и интервью для прессы. Но сейчас она решила, что сможет с этим смириться, если он захотел пойти именно по этому пути.       У нее не разбито сердце, и ей требуется немного больше времени, чтобы понять, почему.       Гермиона никогда не ощущала боли от потери любви, и не знала, какого это, поскольку подобного опыта в ее жизни было не так уж и много. Даже когда она порвала с Роном, она не испытывала того опустошающего чувства, о котором обычно говорили после расставания.       Но все же ей была знакома душевная боль из-за неромантической любви. У неё разрывалось сердце, когда она стирала память родителям и была вынуждена навсегда покинуть их дом. Чувствовала это, когда Гарри в последний раз прощался с ней и Роном перед тем, как отправиться в Запретный лес к Волдеморту. Оба раза ее разрывала невыносимая боль в груди от потери близких. Но поскольку сейчас ничего из этого Гермиона не чувствует, как, видимо, и должно было случиться, она приходит к выводу, что, возможно, никогда не была влюблена в Джона. И для нее это не стало откровением. Гермиона была с Джоном в надежде, что однажды влюбится в него.       Так почему же тогда она чувствует себя такой опустошенной?       Та пустота в сердце, из-за которой ей приходится взглянуть на грудь, чтобы понять, не вырезали ли его. Та пустота, которая на самом деле не отсутствие чувств, а скорее тяжелое небытие.       Гермиона подозревает, что это происходит потому, что снова что-то потеряла, а она так устала от потерь в своей жизни. Устала не чувствовать себя разбитой тем, из-за чего другие могли бы ощутить себя преданными, ведь это означало — то, на что она месяцами тратила свои силы, никогда не было по-настоящему ценным или стоящим для нее. Возможно, Гермиона и не была влюблена в Джона, но она разочарована тем, что у нее вообще не было шанса познать это чувство.       Но почему ты такая?       Она не знает. Она сняла с себя бремя чувствовать что-либо, чтобы не чувствовать все сразу. Особенно когда рассыпалась на глазах. Особенно когда требовалась всего лишь одна статья, чтобы осознать произошедшее.       Она бы сделала что угодно, чтобы отказаться от всего этого. Чтобы стать кем-то другим, если бы только могла.       И именно эта новая печаль, смешанная с тоской по друзьям и Живоглоту, заставляет тихие горячие слезы, наконец, пролиться по ее щекам. Руки дрожат, и она закрывает ладонями лицо, чтобы остановить их.       Она пытается дышать, но дыхание выходит прерывистым и захлебывающимся — она задыхается.       Только когда открывается входная дверь и Гермиона слышит раскатистый смех Тони, она резко выпрямляется, быстро вытирая щеки. Она спешит уйти, когда вокруг нее раздается его голос, и бормочет извинения, протискиваясь мимо Тони. Она низко склоняет голову, надеясь, что никто не увидит ее заплаканное, раскрасневшееся лицо.       Гермиона несется вверх по скрипучей лестнице, но на самом верху натыкается на что-то твердое. Она думает, возможно, это стена, и, спускается на одну ступеньку вниз, едва успевая схватиться за перила. Но потом слышит знакомый грубый голос и думает, что хуже уже быть не может.       — Какого черта, Грейнджер? — Малфой ворчит, прижимаясь к стене, словно желая оказаться от нее как можно дальше.       Она опускает голову еще ниже, позволяя волосам закрыть ее лицо, и бормочет извинения. Выходит гнусаво и приглушенно, в точности как у человека, который только что плакал, и она не может придумать лучшего способа унизиться перед Малфоем.       Гермиона чувствует, как он оборачивается ей вслед, когда она заходит в свою комнату.       — Грейнджер…       Гермиона закрывает дверь.       Она вытирает лицо, царапая ногтями чувствительную кожу вокруг глаз. Тянется к ящику рядом с кроватью и достает снотворное.       Один глоток. Потом второй. Третий.       Она ложится на кровать, касаясь ботинками деревянного пола. Ждет, пока подействует зелье.       Она ковыряет рану вокруг большого пальца — ее взгляд устремлен в потолок. Зрение начинает расплываться. Слабая боль на коже заставляет тихое шипение сорваться с ее губ, но веки уже слишком отяжелели, чтобы что-то с этим сделать.       Она засыпает под скрип лестницы за дверью.

***

      Кто-то стучится в ее дверь, и первая нелепая мысль, которая приходит в затуманенный разум Гермионы, — Малфой.       Почему-то ей всегда кажется, что это он.       Она собирается крикнуть ему, чтобы он уходил, как вдруг до нее доносится голос Лины.       — Гермиона? — Спрашивает Лина, ее голос звучит приглушенно из-за закрытой двери. — Дорогая, с тобой все в порядке?       Гермиона с трудом поднимает свое отяжелевшее тело с кровати и садится, проводя уставшей рукой по лицу. Очередной стук заставляет ее поспешно открыть дверь.       Лина стоит на пороге, держа в руках поднос с накрытой едой. Пряный аромат поражает ее прежде, чем она успевает что-либо сказать, и в животе урчит от голода.       Лина улыбается этому звуку и подносит поднос ближе.       — Ты пропустила обед.       Она благодарно улыбается Лине и широко открывает дверь, впуская ее внутрь.       — Спасибо. Я умираю с голоду.       Она взмахивает волшебной палочкой и придвигает для Лины плетеное кресло к кровати. Она сбрасывает туфли и забирается в постель.       В комнате воцаряется уютная тишина, пока Гермиона открывает посуду и пробует ложку риса. Она не может удержаться от стона, когда вкус еды взрывается у нее во рту.       Лина смеется.       — Моя дочь делала точно так же, когда я готовила для нее. Всегда обращала на это внимание, чтобы понять, хорошо ли получилась еда.       — Очень вкусно, спасибо, — бормочет Гермиона, протягивая руку за второй порцией, не успев проглотить первую. — У вас есть дочь?       Лина задумчиво кивает.       — Ее зовут Мона. Раньше она жила со мной в Каире, но десять лет назад переехала к своему отцу в Швецию. Через четыре месяца она выходит замуж за одного очень красивого и высокого мужчину. Ее жених работает целителем в одной из крупных больниц, как и моя Мона.       Гордость, которую она слышит в голосе Лины, заставляет ее горло гореть.       — Вы, должно быть, взволнованы перед свадьбой.       — Меня там не будет. — Лина опускает взгляд на свои руки и вздыхает. — Я… я не думаю, что она хочет меня видеть.       — Она пригласила вас? — Мягко спрашивает Гермиона.       Взгляд Лины устремляется в окно.       — Пригласила. Прислала открытку год назад, сразу после предложения. Она сказала, что хотела сначала рассказать мне, чтобы я смогла подготовиться, поскольку меня всегда не бывает дома.       — Но вы не поедете?       Она качает головой, ее лицо искажается в смятении.       — Мне… мне стыдно. Другого слова и не подберешь. Слишком много всего произошло, а я так и не извинилась перед ней. Боюсь, что если увижу ее лично, мне напомнят, как сильно я ее подвела. Это эгоистично, я знаю. Но все равно не хочу ехать туда, так как понимаю, что она никогда по-настоящему меня не простит.       Гермиона протягивает руку, касаясь ее ладони.       — Я уверена, что это не так, Лина.       — Знаешь, женщинам всегда трудно, — продолжает Лина. — Нам всегда приходится делать сложный выбор. Сначала чтобы стать женой, затем матерью. Я всегда знала, что настанет день, когда мне придется забыть о собственных желаниях ради других. Но когда пришло время, и я поняла, что уже никогда не смогу заниматься любимым делом, то почувствовала, как умираю. И поэтому я выбрала свою карьеру и свободу в путешествиях по миру. Я предпочла возможность исследовать новые места и знакомиться с новыми людьми вместо того, чтобы быть рядом со своей дочерью.       — Вы выбрали быть счастливой.       Лина кивает.       — Я выбрала быть счастливой. И до конца своих дней буду нести это бремя, но, по крайней мере, я знаю, что мне некого в этом винить, кроме себя самой. Я могла прожить жизнь, в которой была бы несчастна, упрекая при этом других, но не верю, что Мона стала бы от этого счастливее. — Лина трясет головой, словно пытаясь прийти в себя. — Но хватит моих скучных историй, лучше скажи, как продвигается твое исследование?       Гермиона тяжело вздыхает.       — Я постоянно думаю над одним вопросом... Вы читали дневник Сафии?       — Нет, не читала. Обычно я не вникаю в такие вещи, так как в основном помогаю с составлением карт и записью отчетов экспедиции.       Гермиона тянется к ящику рядом с кроватью, в котором хранит дневник.       — Я заметила кое-что в ее дневнике, и мне интересно, что вы об этом думаете.       Она открывает страницу, которую недавно читала, и Лина садится рядом с ней.       — После несчастного случая, в котором Сафия потеряла половину своей команды, она стала использовать слова «аль-нур» и «нур». Я знаю, что аль-нур означает свет, поэтому подумала, что она имела в виду пещеру Света, Кахиф аль-Нур. Или свет в контексте просветления. Но в ее записях после того случая иногда упоминается и просто нур.       Она протягивает Лине дневник и пролистывает его в самый конец.       — Здесь Сафия вернулась домой в Россию, но продолжила использовать только слово «нур». Она ни разу не упомянула Кахиф аль-Нур или просто аль-нур.       Лина задумывается, читая записи.       — Иногда кого-то называют Нур.       — Так вы думаете, что, возможно, она имела в виду какого-то человека?       — А может, просто так называла пещеру, — предполагает Лина, возвращая Гермионе дневник. — Мы знаем, что она искала Кахиф аль-Нур, так какая разница?       — Я просто чувствую, что мы что-то упускаем — это совершенно очевидно, если уметь читать между строк.       — Мы все еще движемся по намеченному пути. Если что-то пойдет не так, я уверена, ты с этим справишься.       Вот опять. Еще один человек, который уверен, что Гермиона сможет во всем разобраться. По ее телу пробегает зуд, и она откладывает дневник в сторону.       — В чем дело, дорогая? — В карих глазах Лины теплота, и от этого Гермионе хочется забраться в них и уснуть там навсегда.       Гермиона качает головой.       — Ничего.       Лина протягивает руку и откидывает ее локон с болезненной нежностью.       — Ты чем-то расстроена. Я вижу это по твоему лицу.       Она подозревает, ее лицо, должно быть, красное, а глаза опухшие от слез и сна. Гермиона со всей силы прикусывает губу, а затем снова качает головой.       — Думаю, я просто скучаю по дому.       Пальцы Лины скользят от ее виска вниз по лицу и касаются подбородка.       — Ты скучаешь по своим родителям?       — Я скучаю по ним каждый день. — Она прерывисто выдыхает. — Я скучаю по ним так сильно, что иногда мне кажется, что в один день просто не смогу с этим справиться.       Плечи Гермионы дрожат, и она вытирает щеки, с удивлением обнаруживая, что они мокрые.       Она знала о последствиях, когда стирала родителям память, о возможности, что это будет необратимо. Но не представляла, насколько сильно ее будут преследовать воспоминания, которые она сама же и украла.       Гермиона потирает костяшки пальцев о бедро и поднимает взгляд на смягчившееся лицо Лины.       — Но я также скучаю по дому, и не знаю, что это значит.       — Я провела в дороге большую часть своей жизни, и все же чувство тоски по дому не прошло. — Лина проводит большими пальцами под глазами Гермионы. — Но я поняла, что дом, по которому мы скучаем, на самом деле не связан с местом, где мы живем. Это всегда воспоминания и чувство принадлежности, которое мы ассоциируем с людьми, по которым тоскуем больше всего, когда думаем о доме.       — Но станет ли когда-нибудь легче? — Шепчет Гермиона.       Лина нежно сжимает ее лицо в ладонях.       — Иногда мы находим новых людей и создаем столько новых воспоминаний, что на мгновение забываем о тоске, которую испытываем каждый день.       Когда Лина с любовью проводит рукой по ее кудрям и собирается встать, но Гермиона останавливает ее, положив руку ей на запястье.       — Если бы все было по-другому, — осторожно говорит Гермиона, — если бы ваша дочь была той, кто бросила вас… вы бы простили ее?       Ее сердце колотится о грудную клетку, когда она смотрит в лицо Лины, чувствуя, словно стоит на краю пропасти, и только от ее ответа зависит, упадет ли она вниз.       Лина не колеблется в своем ответе. Ее голос тверд и убедителен.       — Конечно. Она не смогла бы сделать ничего, что не заслужило бы моего прощения.       Гермиона кивает. Ей хочется заплакать.       Но вместо этого она встречается взглядом с Линой.       — Тогда вам стоит пойти на ее свадьбу, Лина. Потому что она уже простила вас и просто хочет увидеть свою мать.

***

      Остаток вечера Гермиона проводит в своей спальне, занимаясь личными делами и заданиями Министерства. В конце концов, наступает вечер, и тяжесть в ее груди уменьшается настолько, что она решает присоединиться ко всем остальным у костра.       Она направляется в ванную, чтобы умыться. Из зеркала на нее смотрит осунувшееся лицо. Лицо, принадлежащее незнакомой ей девушке.       Нет, не девушке. Женщине. Но она не может понять, кому принадлежит это лицо, потому что оно точно не может быть ее.       Гермиона смотрит в зеркало, и ее сердце бешено колотится при мысли, что она не знает, кем стала. Ее щеки покраснели, глаза опухли. Под ними залегли темные мешки.       Кто этот человек?       Дрожащий палец тянется к зеркалу, и она резко вдыхает, несмотря на тяжесть, сдавливающую ее ребра.       Глаза отца. Она знает их, потому что они принадлежат ее отцу. Глаза, в которые она смотрела всякий раз, когда разговаривала с ним.       Еще один резкий вдох.       Она узнает и волосы — множество каштановых завитков, принадлежащих ее матери.       Едва заметные веснушки, которые появились после множества часов, проведенных на солнце. Они принадлежат только ей.       Гермиона делает шаг назад. Ее сердцебиение начинает замедляться настолько, что дыхание перестает напрягать легкие.       Она стирает усталость со своего лица, берет расшитую бисером сумку и выходит из комнаты.       Снаружи дует холодный ветер, и огонь с ревом оживает, разбрасывая вокруг себя взрывные оранжевые искры. Деревья раскачиваются на ветру, а серебряная луна и рассыпанные по небу звезды ярко сияют, как путеводные огни, освещающие дорогу во тьме.       Гермиона усаживается на стул рядом с Аминой, и она накидывает на ее плечи теплую шаль.       Гермиона роется в своей сумке, и ее рука натыкается на шнурок от украшения, которое она купила на рынке в Марракеше.       Она проводит большим пальцем по замысловатому узору, вырезанному на деревянном кулоне. Указательный палец скользит по краям и поверхностям в поисках рычажка, который мог бы его открыть. Она рассматривает кулон, пока, наконец, не находит маленькую выемку, которую сдвигает вправо — раздается тихий щелчок.       Ее сразу же окутывает аромат роз. Она удивленно моргает от запаха и опускает взгляд, замечая высушенные лепестки роз.       Гермиона нежно касается лепестка, и ей кажется, что она снова оказалась во внутреннем саду отеля, где Малфой стоит перед ней во всем черном…       Голоса, доносящиеся за дверью дома, заставляют ее поднять голову, и ее взгляд резко встречается с Малфоем.       Он колеблется, приближаясь к яме для костра — его глаза изучают ее лицо, словно в поисках какого-то знака.       Гермиона опускает взгляд обратно на кулон и осторожно раскрывает застежку. Она медлит секунду, но затем надевает украшение и откидывает волосы назад. Кулон отдается приятным теплом на ее прохладной коже.       Запах роз сохраняется, словно она облила все свое тело духами, и она чешет шею, чтобы не взглянуть на Малфоя.       Ее разум пытается следить за разговором, и она улавливает обрывки речи Тони. Он предлагает им сыграть «по-магловски» и раскрутить бутылку, чтобы тот, на кого она указала, мог выбрать идею для вечернего развлечения. Похоже, им уже нечем заняться.       Первый ход достается Лине, которая после долгих уговоров соглашается прочитать стихотворение на арабском. Ее мягкий голос разносится над костром, и хотя Гермиона понятия не имеет, о чем говорит Лина, она все равно чувствует тоску в ее словах.       Раздается волна аплодисментов, Лина смущенно садится на место, и бутылка снова начинает вращаться.       Она замедляется, указывая на Гермиону, и та внутренне съеживается.       Она тянется к своей сумке.       — Может, мне прочитать еще одну историю из книги?       — А как насчет собственного сочинения? — Спрашивает Тони, ухмыляясь.       — О, я не…       — Брось, Гермиона, мы не кусаемся. Если ты, конечно, не попросишь! — Восклицает Тони, подмигивая ей.       Она встречает вызывающий взгляд Тони и встает, плотнее укутываясь шалью.       — Хорошо, посмотрим, что я могу сделать.       Гермиона переминается с ноги на ногу. Она рискует взглянуть на Малфоя. Он сидит неподвижно, уставившись в огонь, и не делает ни малейшей попытки посмотреть в ее сторону.       Хорошо. Чем больше он будет не заинтересован в ней, тем лучше.       Но ее дыхание предательски сбивается, когда она замечает, как тени от огня пробегают по его лицу, как свет костра отражается от светлых волос. Несмотря на ночную прохладу, он все так же сидит в своем полностью черном одеянии. Дым поднимается в воздух, огибая танцующие тени от костра.       Уже второй раз за это путешествие она поражается тому, насколько он красив. Это плохо, потому что она не хочет думать о том, как хорошо он выглядит.       Она заглушает эту мысль и поворачивается лицом к огню. Гермиона на мгновение задумывает, прочищает горло, а затем начинает.       — Давным-давно…       — Ну вот, началось, — поддразнивает Тони, смеясь и делая глоток из бутылки. Лина шикает на него, забирая алкоголь из его рук, и передает его Идрис.       — Жил один богатый человек, который провозгласил себя знатоком всего прекрасного и изысканного. Немногословный критик и еще менее эмоциональный, жители деревни обращались к нему с просьбой узнать, что, по его мнению, он считал достойным, а что — просто глупым. Однажды до него дошли слухи о великом чуде света, невообразимым образом появившемся за тысячи миль от его дома. Поговаривали, что путешественники, наткнувшиеся на эту святыню, падали на колени в благоговении и печали, ибо понимали, что уже никогда в жизни не смогут найти ничего столь же прекрасного и вдохновляющего.       Прохладный ветер обдувает ее виски, и она вздрагивает, плотнее кутаясь в шаль. Гермиона отворачивается от огня и оглядывает всех взглядом.       Она ошеломлена живым интересом, который видит на их лицах. Лина кивает ей, чтобы она продолжала.       — Циничный человек не верил, что другие способны выносить такие суждения. Поэтому он решил отправиться в путешествие, чтобы узнать, на самом ли деле святыня была такой, как о ней говорили. Он шел сто дней и сто ночей, не желая возвращаться, пока не найдет святыню и своими глазами не увидит то, что повергало других в бесконечную скорбь. Он повстречал десятки деревень, взобрался на самые высокие горы и переплыл через самые глубочайшие водоемы, пока однажды ночью, наконец, не добрался до скалы, за которой стояла та самая святыня.       Ее взгляд останавливается на Малфое, который до сих пор не пошевелил ни одним мускулом, не оторвал глаз от огня.       Возможно, он почувствовал, что она на него смотрит, потому что в момент ее молчания Малфой медленно поднимает голову и встречается с ней взглядом.       Глубокое напряжение в его глазах заставляет ее замереть, и она удивленно моргает от явного вызова, который в них видит. Его брови хмурятся, а губы слегка приоткрываются, словно он тоже потрясен тем, что видит в ней.       Она пытается отвести взгляд, но ее тело, кажется, вросло корнями в землю и неустанно тянулось к нему.       — К тому моменту мужчина был измучен до мозга костей и переполнен гневом. Он искренне не верил, что время и усилия, которые он потратил на то, чтобы найти эту святыню, стоили заявленной красоты.       Ее голос тих и странен даже для собственных ушей. Сердце бешено колотится, и Гермиона нервно прячет локон за ухо.       Она сглатывает ком в горле. Его взгляд опускается к ее шее, и серый цвет исчезает во тьме.       — И вот, желавший побыстрее закончить путешествие и вынести свой вердикт, мужчина взобрался на скалу и взглянул вдаль. Там, под лунным светом, стояло то самое чудо света, о котором утверждали другие.       Она обнаруживает, что просто не может отвести взгляд от Малфоя. Не хочет.       И она задается вопросом, чувствует ли он то же самое. Тонкая натянутая струна между ними, грозящаяся вот-вот лопнуть. Ощущал ли он ее отсутствие так же, как она все эти дни его, и почувствовал ли то же самое, когда они, наконец, встретились взглядами.       — И когда мужчина взглянул на святыню во всей ее ясности... — продолжает Гермиона, задаваясь вопросом, понимает ли Малфой, что то, как он на нее смотрит сейчас, противоречит всему, что он говорил ей раньше. Что она видит его насквозь, точно так же, как он утверждал, что видит ее. Она поднимает подбородок и пристально смотрит в его остекленевшие глаза. — Он упал на колени и задрожал.       Тишина, за исключением легкого завывания ветра и потрескивания костра, овладевает всеми.       Гермиона не может пошевелиться — не уверена, дышит ли она вообще, продолжая смотреть на Малфоя. Только когда вокруг нее раздаются одобрительные возгласы, и Малфой вздрагивает от этого звука, отводя взгляд, она приходит в движение и падает обратно на стул.       Она чувствует себя пьяной, смутно осознавая, что бутылка снова вращается и останавливается на Тони. Она складывает дрожащие руки на коленях и не осмеливается поднять взгляд, боясь того, что может увидеть. Того, что не было сказано вслух.       И вдруг ее тянут за запястье и толкают к Тони.       Она удивленно смеется, когда он кружит ее, напевая своим невнятным, гулким голосом: «Amore!».       Тони кружит ее вокруг себя, и она не может сдержать рвущийся наружу смех. Он отпускает одну руку, поднимает Амину на ноги, и та хватает ее за ладонь.       Гермиона невольно оборачивается, чтобы поймать взгляд Малфоя. Но резко замирает, когда видит вместо него пустоту. Она оглядывается и замечает, как его тень исчезает за дверью.       Прежде чем она успевает даже подумать о том, что произошло, Амина вновь заключает ее в объятия, и они продолжают танцевать под отвратительное пение Тони.