Глава 16

      Мир осудит нас за выбор, который мы сделаем. Но ради тебя я с радостью выпью этот нектар и буду навеки проклята.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона бежит, не отрывая глаз от парящего над ними дракона. Ее сердце колотится о грудную клетку, словно тысячи трепыхающихся в панике птиц. Малфой бежит за ней. Он не окликает ее, чтобы остановить, не спрашивает, что она делает, и это заставляет ее в глубине души задуматься, как далеко она может зайти. Она не понимает, что делает, — бежит за драконом, которого никогда не сможет догнать.       Но все, о чем она думает, — здесь обитают драконы, и ей нужно выяснить, почему.       Они бегут по улицам, все дальше удаляясь от толп людей, пока не выходят на окраину городу. Тропинки сужаются, и Гермионе приходится несколько раз менять направление, когда они натыкаются на тупик. В какой-то момент она теряет из виду дракона и останавливается, не зная, куда бежать, — на секунду она задается вопросом, зачем вообще гонится за этим существом. Но затем земля вновь содрогается, и воздух взрывается, когда над ними взмывает второй дракон поменьше.       И она снова бежит по аллеям, вслепую ныряя мимо открытых дверей и тележек с фруктами.       Дракон выводит их на открытое поле. Гермиона и Малфой останавливаются недалеко от лагеря, где отдыхают пятеро драконов.       — Что это? — хрипит Гермиона, опускаясь на колени и изо всех сил пытаясь отдышаться.       — Похоже на заповедник, — говорит Малфой, подходя к ней и указывая на табличку возле одной из больших палаток. Капелька пота на виске — единственное, что выдает дискомфорт на его лице после пробежки. — Североафриканский заповедник драконов, — переводит он с арабского.       Они приближаются к лагерю, где группа волшебников окружает дракона, в котором Гермиона узнает второго, замеченного ими в воздухе. Мужчина слезает с него и с глухим ударом приземляется на землю, разбрасывая вокруг себя клубы пыли. Он снимает капюшон и проводит руками по длинным рыжим волосам. На секунду Гермиона впадает в панику, думая, что это Чарли. Мысли крутятся у нее в голове, пытаясь найти какое-нибудь объяснение. Но когда мужчина оборачивается, она понимает, что это не он, и старается не обращать внимание на испытанное чувство облегчения.       Всадник идет к ним, кивая в знак приветствия. Подойдя ближе, он кричит:       — Вас привлекли драконы?       — Мы были в городе, когда увидели их, — объясняет Гермиона, выпрямляясь. Она не может поверить, что здесь обитают настоящие, живые драконы. Волшебники в светлых мантиях суетятся по лагерю, выкрикивая приказы зверям. Малфой колеблется, предпочитая держаться позади, в то время как Гермиона подходит ближе, чтобы понаблюдать за разворачивающейся перед ними сценой.       — Они часто привлекают народ! Хотя жители уже привыкли к пролетающим над ними драконам! Но к нам почти всегда приходят неожиданные гости, чтобы посмотреть, что происходит!       Зверь издает глубокое рычание, пряча голову под крыло, когда к нему подходят трое молодых волшебников с веревками. Двое из них обводят своими палочками крылья дракона, аккуратно привязывая его к земле, а третий выносит ведро с чем-то похожим на сырое мясо. Мужчины дергают дракона за веревки, чтобы заставить его двигаться, но он сопротивляется с драматическим выражением, показывая, что не сдвинется с места, пока ему не бросят еще один кусок мяса. Два куска мяса побеждают, и дракон, наконец, решает последовать за ними.       — Меня зовут Заим Нефрит! — кричит всадник, оборачиваясь к Гермионе и Малфою. Он замечает гримасу Малфоя и смущенно улыбается ему, понижая голос. — Извините! Всегда забываю, что на земле гораздо тише. Дурная привычка. Что привело вас в Сахрит?       — Мы проезжаем через пустыню, — отвечает Малфой, протягивая руку для пожатия Заиму. — Что вы делаете с драконами?       — Эта партия была доставлена сегодня утром с алжирских границ, — объясняет Заим. Он жестом приглашает Малфоя и Гермиону следовать за ним к драконам. — Мы надеемся подготовить их перед тем, как через несколько дней снова отправить в пустыню.       — Что с ними случилось? — Спрашивает Гермиона, разглядывая двух самых крупных драконов. Они дрожат и жмутся друг к другу, несмотря на палящее над ними солнце. Их хвосты обвиваются вокруг массивных тел, словно уменьшая их в размерах. Драконы медленно моргают, смотря в их сторону — тусклые глаза закрываются, не испытывая к ним никакого интереса, и тяжелые головы отворачиваются. Даже с такого расстояния и без особого опыта общения с драконами она понимает, что в их поведении что-то не так.       — Жертвы испанского браконьерства, к сожалению, — мрачно говорит Заим. — В последние годы они часто охотятся на самцов сахарского огнестрела из-за их чешуи, а затем оставляют умирать. Они измельчают их чешуйки, добывая жидкость, которая вызывает сильное привыкание. Эти драконы — самки умерших. Мы нашли их в Алжире, в сестринском заповеднике НАДС, где занимаются реабилитацией местных драконов. Как только решим, что они снова способны летать, доставим их в регион, ближайший к месту их естественного обитания. Эта группа драконов происходит из марокканской части пустыни Сахара.       Ее сердце сжимается, когда она смотрит в мерцающие темные омуты дракона — он ворчит в ее сторону, а затем отворачивается, пряча морду под крыло, словно пугаясь звуков собственного тела.       — Они выглядят такими безысходными, — шепчет Гермиона.       Заим кивает, разглядывая драконов.       — Они спариваются на всю жизнь, поэтому когда один из партнеров умирает, другой впадает в такое отчаяние, что не может даже летать. Печаль, которую они испытывают из-за смерти своей пары, может быть неизлечимой — они не могут есть, двигаться или делать что-либо, чтобы выжить. В конце концов их тела могут атрофироваться до такой степени, что реабилитация станет просто невозможна. Задача НАДС — вернуть самок драконов к стабильному, разумному состоянию. Мы учим их летать, заново чувствовать ветер, чтобы у них появилась надежда на жизнь, даже если они не могут этого сделать без своих партнеров. В конце концов, это все, о чем мы можем их просить.       — Скольких вы уже смогли спасти? — Спрашивает Малфой. Взгляд Гермионы скользит по двум безутешным драконам, пока не останавливается на третьем, стоящем вдалеке от остальных.       — Меньше дюжины, к сожалению. И лишь малая часть из них родом из Марокко. Мы думали, что все привезенные вчера драконы поправились спустя шестнадцать месяцев реабилитации, но, как вы можете видеть, эти двое снова впали в уныние. Однако дракон, на котором я только что прилетел, Арья, уже завтра готова к отправке. Во время сегодняшнего полета я почувствовал в ней перемены.       Малфой задает еще один вопрос, и Гермиона понимает, что идет к третьему дракону, привлекшему ее внимание. Этот дракон, намного меньше тех, что она видела до этого. Она наблюдает, как Гермиона подходит ближе — темные глаза следят за каждым ее нерешительным движением. Она лениво моргает, но резкость, которой не хватает двум другим драконам, ярко вспыхивает в ней, когда Гермиона делает шаг навстречу.       — Привет, — тихо бормочет Гермиона.       Дракон вопросительно наклоняет голову на ее голос и негромко фыркает носом. Гермиона любуется черной чешуей дракона — мягкой кожей, несмотря на ее потертости, и бледно-серыми вкраплениями, создающими иллюзию полуночного неба. Маленькие чешуйки, окрашенные в удивительные оттенки и исполосованные шрамами, окутывают спину дракона, словно ода его существованию. Гермиона подходит ближе, зная, что, возможно, переступает черту, но, тем не менее, чувствуя невосполнимое желание. Она медленно поднимает руку, замирая на полпути, когда раздвоенный хвост дракона громко ударяет о землю. Пульс учащается, и холодок, похожий на кубик льда, стекает по спине.       Но рука не опускается.       — Меня зовут Гермиона, — шепчет она, пытаясь замедлить свое дрожащее дыхание, чтобы не создавать лишних звуков или движений, которые могли бы ее напугать. Дракон моргает и приближает свою голову к ее руке. Настолько близко, что, если Гермиона приподнимется на носки, кончики ее пальцев смогут коснуться ее головы. Она остро ощущает приближающиеся и останавливающиеся позади нее шаги.       — Мне жаль, — хрипло произносит Гермиона, ее желудок болезненно сжимается, когда она вспоминает слова Заима о партнерах, которых они оставили позади, — что ты его потеряла.       Возможно, дракон понял ее слова, или, может, просто услышал в голосе Гермионы искреннюю печаль из-за неприкрытой жадности мира, который, похоже, никогда ничему не научится, потому что издает одинокий болезненный и гортанный звук, исходящий из глубины желудка. А затем, не давая ей опомниться или понять, что происходит, дракон фыркает и опускает свою величественную голову, касаясь протянутой руки Гермионы.       Позади нее раздается резкий вздох, но Гермиона не осмеливается пошевелиться. Или вздохнуть. Она застыла от удивительного тепла, исходящего от толстой шкуры дракона, и тяжести головы, которую сжимает в своих ладонях. Когда дракон больше не делает никаких движений, Гермиона выдыхает.       — Блестяще, — восхищенно выдыхает Заим, подходя и становясь рядом с ней. — Просто блестяще.       — Как ее зовут?       — Лейла. Как самая темная ночь месяца, — отвечает он. — Должен сказать, она редко, кому так доверяет. На самом деле, все эти драконы достаточно настороженно относятся к большинству людей, поэтому лишь немногим разрешается на них летать. Лейла позволила прикоснуться к себе только одному человеку — мне. И поверь, случилось это далеко не сразу.       Гермиона убирает руку, касаясь заостренных гребней на ее макушке. Лейла прикрывает глаза.       — Она прекрасна.       Гермиона оглядывается по сторонам в поисках Малфоя. Когда она не находит его рядом с собой, она оборачивается через плечо. Малфой стоит вдали от дракона, сжимая в ладони волшебную палочку. Его взгляд прикован к руке Гермионы — прищуренные глаза смотрят на дракона, словно просчитывая его следующий шаг.       — Малфой, — зовет она. Гермиона смотрит на его напряженное тело. Его взгляд неохотно отрывается от дракона. — Разве ты не хочешь подойти и рассмотреть ее поближе?       Он яростно качает головой.       — Мне и здесь хорошо. Вообще-то, я думаю, нам пора уходить, Грейнджер. Ты хотела апельсинов, верно? Нам нужно идти, пока рынок не закрылся.       — Малфой, — слегка упрекает Гермиона. — Ты не можешь бояться драконов. Это космически запрещено.       — Я не боюсь. — Малфой бросает на нее свирепый взгляд, но он прерывается легкой дрожью в его плечах, которую Гермиона сразу же улавливает, когда Лейла фыркает под ее рукой. На миг его глаза расширяются, и он еще сильнее сжимает палочку.       Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать смех.       — Обещаю, она не причинит тебе вреда. — Она бросает взгляд на Займа. — Лейла ведь не причинит ему вреда, верно?       — Трудно сказать, — задумчиво говорит Заим, ловя дразнящий взгляд Гермионы. — Ты ей очень нравишься, так что, возможно, Лейла не нападет. На моей памяти было всего несколько случаев нападения на мужчин. Но, конечно, если ты будешь рядом, с ним все должно быть в порядке.       Гермиона хмыкает в знак согласия.       — Думаю, я смогу что-нибудь придумать, если что-то пойдет не так. Знаешь, я ведь не первый раз общаюсь. С драконом. По моему скромному мнению, у нас с ними особая связь и довольно давняя. Сколько раз ты видел дракона, Малфой?       — Да чтоб тебя, — ворчит Малфой, приближаясь к ним. Он снова бросает на нее свирепый взгляд, но слегка вздрагивает, когда подходит к Гермионе, и она понимает, что за этим нет злости. Лейла рычит, сужая глаза и глядя на Малфоя с явным недоверием. Он немедленно отшатывается, бросая на Гермиону взгляд, словно говоря: «Вот видишь?!».       — Смотри. — Гермиона тянется к его руке, зная, что он не сделает этого сам. Его взгляд падает на их сцепленные пальцы, задерживаясь на них всего мгновение, и снова поднимается на нее. Когда он понимает, что она собирается сделать, он пытается немедленно вырвать руку из ее хватки, но Гермиона удерживает Малфоя, крепко сжимая его пальцы в своих.       — Грейнджер, что…       — Доверься мне, — шепчет она. Достаточно тихо, чтобы он услышал.       Он смотрит и смотрит, и она надеется, что он видит значение слов, которое она пытается донести до него. Видит, что она не относится к этому легкомысленно — к просьбе, которую ему, возможно, гораздо труднее принять, чем все, о чем она когда-либо могла бы его попросить. Она думает, что, возможно, он перестал дышать — если полная неподвижность его тела что-то значит — или, может быть, просто собирался оттолкнуть ее в любую секунду, проклясть свое доверие, дракона и сбежать. Но она удерживает его взгляд и ждет, когда он примет решение, ослабляя свою хватку на случай, если он захочет ее отпустить. Проходит несколько секунд, а затем Малфой громко сглатывает и опускает голову. Он коротко выдыхает, и она физически ощущает, как паника в его глазах рассеивается.       Он перестает сопротивляться.       Гермиона отпускает его пальцы, и касается тыльной стороны ладони. Она на мгновение сжимает его руку, а затем тянет их ладони к Лейле. Из пасти дракона вырывается глубокое рычание, и Малфой напрягается под ее рукой. Гермиона снова останавливается и ждет.       Лейла не отодвигается от Малфоя — ее влажные глаза сужаются еще больше, превращаясь в маленькие щелочки.       Но Гермиона осторожно поднимает другую руку, касаясь ее шеи, и рычание переходит в глухой рокот.       — Его зовут Драко.       Глаза Малфоя поднимаются на нее с такой скоростью, что она чувствует, как они обжигают ее щеку. Но она не отводит взгляд от Лейлы. Огромный зверь поворачивает к Гермионе голову.       Его имя странно звучит у нее на языке — незнакомые слоги спотыкаются в неуверенном ритме, прежде чем срываются с ее губ. Незнакомые слуху, но никогда прежде в мыслях.       — Он не причинит тебе вреда.       И это самое простое, что можно было сказать.       Глаза Лейлы расширяются, превращаясь в живые сферы. Она фыркает и медленно опускает голову под руку Малфоя. Гермиона бросает косой взгляд на Малфоя — он выглядит так, словно его сейчас стошнит, но он с огромной решимостью испускает слабый вздох.       — Все в порядке, Малфой? — шепчет она через несколько секунд, когда кажется, что Лейла не собирается на него нападать.       Он медленно кивает, словно боится, что любые резкие движения могут напугать дракона.       Гермиона проводит рукой Малфоя по чешуе Лейлы и осторожно убирает ее, давая ему возможность самому контролировать ситуацию.       — Она уже летала сегодня? — спрашивает Гермиона Заима. Она не может сдержать улыбку, когда Малфой нерешительно подходит ближе, а хвост Лейлы обвивается вокруг его ног.       — Мы скоро увезем ее. Завтра проведем последний полет, а послезавтра выпустим в дикую природу.       Несмотря на то, что они все равно должны были уезжать сегодня, в груди Гермионы становится тяжело из-за короткого времени, которое им позволили провести с драконами.       — Ох. Понятно. — Гермиона проводит рукой по длинной шее Лейлы и, не глядя на Малфоя, говорит: — Наверное, нам пора, Малфой. Амина и остальные, должно быть, уже ищут нас.       Малфой не отвечает, хотя она чувствует, что он наблюдает за ней. Когда он все-таки открывает рот, то обращается к Заиму. Несколько мгновений они говорят по-арабски, и Гермиона пытается следить за ними, переводя взгляд с одного на другого. Заим смеется, и Малфой повторяет вопрос более твердым тоном. Она замечает, как меняется его поза: голова наклонена, руки небрежно засунуты в карманы. Он выглядит неотразимо — непринужденно, словно надел удобную мантию и точно знает, что сказать или сделать, чтобы добиться своего.       — В чем дело? — Гермиона подходит к ним, ее рука все еще лежит на Лейле. — Малфой, по-английски.       — Твой друг спрашивает, что нужно сделать, чтобы я разрешил тебе полететь на Лейле, — объясняет Заим, и в его глазах появляется веселье. Гермиона озадаченно переводит взгляд на Малфоя, но он отказывается смотреть на нее. — Я дал понять, что нет необходимости предлагать деньги. Ты можешь полетать на ней, если хочешь. Но затем он спросил, безопасно ли это, и мне пришлось трижды заверить его, что все будет в порядке. Лейла знает дорогу и сможет вернуть тебя обратно.       Гермиона задыхается, ее сердце подпрыгивает от этой мысли.       — Но не будет ли она против?       — Нет, не переживай. У сахарского огнестрела отличная память и хорошие навыки отслеживания. Она запомнила вчерашний маршрут, поэтому сможет прокатить тебя по округе, а затем вернуть обратно в лагерь. Судя по ее отношению к тебе, могу с уверенностью сказать, что проблем с полетом быть не должно.       Ее ответ — немедленное «да». Она поворачивается к Малфою с немым вопросом в глазах.       Его брови удивленно приподнимаются.       — Блять. Нет.       — Малфой…       — Грейнджер, ни за что на свете.       — Малфой, ты должен пойти со мной! Это будет очень легко! И весело!       — Ты даже не умеешь летать на метле! С чего ты взяла, что кататься на драконе будет очень легко?       Он прав. Гермиона до ужаса боится летать на метлах, что является одной из причин, почему ей не нравится квиддич. Неудивительно, что Малфой это знает — она достаточно опозорилась в Хогвартсе на уроках полета, чтобы ее естественное отвращение стало совершенно очевидным для всех.       Но сейчас все по-другому. Она чувствует это всем своим существом с той же уверенностью, с какой знает, что без него у нее ничего не получится.       — У меня уже был опыт общения с драконами, — фыркает она. — Это совсем не похоже на полеты на метле…       — Да, потому что она чертовски живая и может в любой момент снести тебя…       — Лейла бы этого не сделала, — услужливо вставляет Заим.       — Видишь, Лейла бы этого не сделала! Малфой! Я хочу, чтобы ты полетел со мной. Чего ты так боишься…       — Я на это не куплюсь, Грейнджер.       — Хорошо. Но разве тебе не нравится летать на метлах? Я думала, ты любишь квиддич!       — Опять же — с метлами гораздо больше контроля, чем с драконами. Ты можешь лететь, а я останусь здесь…       — Хорошо, тогда мы оба никуда не полетим.       — Не упрямься, — раздраженно говорит он. — Это не имеет ко мне никакого отношения. Просто иди…       — Все будет по-другому!       — По-другому? Откуда ты знаешь…       — Это все, Малфой, — перебивает она, спокойно глядя на него. — Ты ведь так сказал? Больше ничего нет. Ничего. Это все, что у нас есть. И я не сделаю этого без тебя.       Малфой выглядит так, словно сожалеет, что вообще ей что-то сказал. Он проводит языком по верхним зубам, но она продолжает смотреть ему в глаза, бросая вызов его собственным словам. Между ними происходит молчаливый диалог, когда Гермиона прищуривает глаза, а Малфой поднимает подбородок.       Заим нерешительно наблюдает за ними.       — Так полетят двое или только один?       Гермиона ждет. Малфой сжимает челюсть.       Затем, выругавшись себе под нос, он отвечает:       — Двое.

***

      — Только не забывайте придерживаться за ремни, — объясняет Заим, пока Гермиона забирается в седло. Малфой следует за ней, перекидывая ногу через дракона и отодвигаясь подальше от нее. — Она привезет вас обратно. Это не займет много времени.       — Еще какие-нибудь советы? — Спрашивает Гермиона, завязывая волосы на затылке. Она закрепляет сумку и еще раз проверяет, крепко ли ее застегнула. Ее сердце так и не вернулось к привычному ритму, когда им вынесли седло, — желудок скручивает и подпрыгивает, когда адреналин разгоняется по ее венам.       Заим ухмыляется.       — Не упадите.       Лейла делает первый шаг, ее хвост дрожит, когда она пытается устоять на задних лапах. Гермиона начинает падать, и ей приходится ухватиться за кожаные ремни, чтобы сохранить равновесие.       Голос Малфоя напряжен, когда он говорит сквозь стиснутые зубы:       — Это безумие, Грейнджер.       — Я знаю. — Ее руки трясутся от напряжения, и она не может представить, как сможет удержаться, когда они окажутся в воздухе. — Я знаю.       — Готовы? — кричит Заим, подбегая к другим волшебники, чтобы уйти с дороги.       — Сколько раз ты летала на драконе? — Спрашивает Малфой, его голос стал ближе.       На следующем выдохе крылья дракона раскрываются, широко расправляясь в стороны. Лейла слегка вздрагивает и издает глухой рев.       — Один, — выдыхает Гермиона.       — Что? — восклицает он. — Один? Грейнджер, какого хрена…       Лейла взмывает в небо.       Гермиона тут же откидывается в седле, бесполезно сжимая бедра и падая на грудь Малфоя. Он хрипит от удара, и она пытается извиниться, но ее слова уносятся ветром. Его руки рефлекторно обхватывают ее за талию, и ей кажется, что он что-то кричит, но Лейла издает громкий рев, отдающийся в костях, и его слова тоже растворяются.       Пока Лейла продолжает подниматься в небо, Гермиона осмеливается взглянуть вниз. Она видит Займа и других драконов — Лейла увеличивает скорость, и Гермионе открывается вид на окруженный деревьями город. Толпы людей, мимо которых они проходили совсем недавно, становятся крошечными колониями муравьев, пока не исчезают совсем.       — Если я умру, Грейнджер, — хрипит Малфой ей на ухо.       — Я умру вместе с тобой, Малфой, — заканчивает она, перекрикивая ветер. Она не уверена, удалось ли ей произнести это достаточно громко. — Просто держись, хорошо?       Малфой, должно быть, услышал ее, потому что его руки крепче обхватывают ее плечи. Они спускаются ниже, сжимая кожаные ремни в ее ладонях, и Гермиона прижимается всем телом к его твердой и крепкой груди.       Неожиданно Лейла резко поворачивает вправо. Мир наклоняется — она изгибается против ветра и летит вниз.       У Гермионы сводит живот, когда они падают вниз, вниз, вниз.       Мир превращается в одно расплывчатое пятно, деревья и скалы распадаются на отдельные цвета, и они падают в темноту. Она пытается сопротивляться движению, но скорость, с которой летит Лейла, не позволяет ее телу пошевелиться. Кто-то кричит, или, может, это ветер просто свистит у нее в ушах — тогда в голове Гермионы нет ничего, кроме одной мысли: «Я умру, я умру, я умру».       Когда кажется, что Лейла не собирается уворачиваться от зазубренных скал, Малфой бесполезно дергает за ремни, чтобы заставить ее уклониться от очевидной смерти. Но они не поддаются, и Гермиона зажмуривает глаза, крик застревает у нее в горле, а Малфой громко выругивается.       В тот момент, когда она думает, что конец совсем близок, Лейла стремительным движением взмывает крыльями и устремляется вверх, пока они не соединяется с потоками ветра. Скорость плавно сбавляется, и Гермиона, наконец, может выдохнуть воздух, который все это время держала в себе.       Город остается позади, а Лейла парит над верхушками деревьев, распугивая стаи птиц — они взмывают ввысь, летя рядом с ними, и затем исчезают в небе. Руки Малфоя все еще напряжены — он изо всех сил сжимает ее живот, но она не возражает. Она слишком поражена, слишком возбуждена тем, что видит. Гермиона наклоняется в сторону и смотрит на землю, когда они пролетают мимо двух машин. Фигуры, слишком маленькие, чтобы рассмотреть, кто им машет.       Вскоре деревья исчезают, и они проносятся над заснеженными горными вершинами.       Воздух становится холоднее, но солнце ослепляет их — Гермиона выдыхает, видя перед собой собственное дыхание. Лейла пролетает между лабиринтом снежных вершин, и ее поджатые ноги задевают участки снега, оставляя после себя осколки инея.       Малфой тяжело дышит позади нее, и это единственное подтверждение тому, что с ним все в порядке. Она надеется, что его глаза открыты, потому что, когда горы и зазубренные скалы исчезают, перед ними открывается океан цвета индиго, и у Гермионы перехватывает дыхание. Мир останавливается для нее, даже когда Лейла снова начинает падать. Впереди — океан, встречающийся с бесконечным небом. Внизу — вода, колышущаяся от взмахов крыльев Лейлы, и громкий рев волн, смешивающийся с завываниями ветра.       Они подлетают к океану, и Лейла выпускает когти, касаясь глади воды. Она парит достаточно близко, чтобы, если они захотели коснуться океана, они смогли это сделать. Малфой, видимо, понимает ее, потому что отпускает Гермиону одной рукой и тянется к скользящей под ними воде. Его пальцы касаются ее поверхности, и капли разлетаются по его руке, заливая рубашку. Он бросает на нее взгляд, и если бы она уже не была так поражена всем происходящим, то выражение глаз и яркая улыбка, медленно появляющаяся на его лице, лишили бы ее дара речи.       Когда Лейла вновь взмывает крыльями, Малфой возвращается к ней. Вместо того, чтобы снова обхватить ее, он берет ее руки и медленно вытягивает их в стороны. Она задыхается, притягивая их обратно к себе, но он сопротивляется и ждет. Она оборачивается через плечо, поднимая глаза и встречаясь с ним взглядом.       — Доверься мне, — он произносит это одними губами. Или, может быть, выкрикивает.       Доверься мне.       Доверься Малфою.       Для нее это не настолько трудное решение, как он мог ожидать. Гермиона кивает.       Малфой удерживает ее взгляд, когда медленно, мышца за мышцей, вытягивает их руки. Они слегка подрагивают от сильных, стремительных порывов ветра. Его ладони перемещаются от ее запястий к пальцам, переплетая их. Ее руки, и без того крепко хватающиеся за него, только сильнее сжимают его ладони, почти причиняя боль, но она не замечает этого. Взгляд Малфоя опускается к ее губам, и возвращается к глазам. Сердце колотится в горле, а грудь вздымается с каждым быстрым вдохом, который она делает, — Гермиона смотрит на него еще секунду и отворачивается.       Вместе, как единое целое, они втроем взмывают и падают, бесконечно паря по воздуху, и Гермиона могла бы заплакать от странного чувства, зарождающегося в ее груди и разливающегося по всему телу, оставляя после себя приятную дрожь и мурашки на коже. Она думает о том, каково это для Лейлы — после такой ужасной потери снова научиться летать, что было так же естественно, как дышать или спать. Научиться жить заново, когда ты лишилась всех причин для этого. И Гермиона понимает — понимает до глубины души, и именно одно это осознание могло бы заставить ее заплакать.       Но вместо этого, когда Лейла издает еще один победный рев, Гермиона запрокидывает голову и тоже начинает кричать.

***

      Когда Лейла приземляется у лагеря, Гермиона и Малфой остаются на ней, не в силах пошевелиться. Не желая двигаться. Они сидят в тишине, изо всех сил пытаясь осознать произошедшее.       Наконец, когда Заим и другие волшебники бросаются к ним, Малфой отодвигается, убирая руки от Гермионы, и спрыгивает.       — Я… — Малфой недоверчиво качает головой и пытается снова. — Я… это было…       Гермиона, чувствуя себя ошеломленной и дезориентированной, наблюдает, как в его глазах появляется благоговейный трепет.       — Я знаю, — шепчет она, встречаясь с ним взглядом.       Малфой изучает ее, и между его бровей пролегает едва заметная морщинка. Он выглядит так, словно пытается сказать что-то еще, но вместо этого выдыхает и протягивает к ней руки, чтобы помочь ей слезть.       Гермиона тоже хочет сказать что-то еще. Чувствует потребность запомнить, что они оба только что пережили, но в груди внезапно нарастает тошнота, и желчь обжигает горло. Знакомое чувство, которое она часто испытывала при появлении призраков, скручивает ее желудок. Перед приземлением Лейла перевернула их в воздухе, в результате чего мозг Гермионы с силой сдавило, и она знает, что теперь ей придется за это заплатить.       Она слышит вдалеке голос Амины, но даже это может быть галлюцинацией в ее сознании. Ладони потеют, рот наполняется слюной — Гермиона вырывается из рук Малфоя и прыгает рядом с ним, а не в его ждущие объятия. Она чувствует, как кровь отливает от ее лица, и поднимает слабые руки, убирая кудри с лица.       Малфой хмурится.       — Грейнджер.       — Вот вы где, ребята! — Зовет Амина, ее шаги отдаются в черепе Гермионы, словно удары молота. — Мы заждались вас! Представь наше удивление, когда я увидел тебя и Гермиону верхом на гребаном драконе.       — Амина… — стонет Гермиона и отворачивается, как раз вовремя, потому что ее начинает рвать.       — Черт возьми, — бормочет Малфой. Теплые руки скользят по липкой шее, когда ее тошнит, и глаза закрываются от успокаивающего ощущения. Она чувствует, как пряди волос, которые, несомненно, распустились во время полета, отрываются от ее кожи, и она снова наклоняется.       Амина обходит беспорядок и приседает около нее.       — Я тоже рада тебя видеть, — поддразнивает она.       Гермиона взмахивает волшебной палочкой, и рвота исчезает. Амина протягивает ей бутылку воды, и она с благодарностью делает глоток.       — Наверное, нам пора домой, — говорит Малфой, прижимаясь к ее затылку. Амина помогает ей подняться, и Малфой отпускает ее волосы, отступая назад.       — Подожди, апельсины, — стонет Гермиона, морщась от кислого привкуса во рту.       — Я куплю тебе гребаный фруктовый сад, Грейнджер, — нетерпеливо говорит Малфой. — Тебе нужно домой.       Слишком измученная, чтобы спорить, Гермиона бросает на Лейлу прощальный взгляд и позволяет Амине отвести ее в машину. Дома она вваливается в свою комнату и с головокружением падает на кровать. Несколько часов спустя Амина будит Гермиону, и они вместе собирают ее вещи. Ее разум, теперь более ясный, замирает, когда она наблюдает за организованным хаосом, в котором команда упаковывает палатки и погружает в машину багаж. Сумерки пробираются сквозь дневной свет, а ветер становится прохладнее, совсем как в ту ночь, когда они впервые прибыли сюда. В горле Гермионы появляется ком, когда она понимает, как сильно это место запало ей в сердце. Хотя они пробыли здесь всего несколько дней, необъятность каждого мгновения изменила ее в геометрической прогрессии.       «Это должно закончиться», — думает она, глядя на тропинку среди деревьев, ведущую к утесу. Все это рано или поздно должно закончиться.       Уложив последнюю сумку, Гермиона садится вслед за Линой в машину. Она собирается закрыть дверь, когда появляется Амина и кладет ей на колени черный пакет.       Гермиона заглядывает внутрь и ахает, зарываясь руками в дюжину ярких апельсинов, смотрящих на нее в ответ. Она улыбается подруге, на ее губах читается «спасибо», но Амина качает головой.       — Это не я, — говорит она, и Гермиона хмурится, не понимая. Амина дарит ей нежную понимающую улыбку и уходит.       Требуется несколько секунд, чтобы ее разум пришел в себя, — ее голова гудит от вопросов.       Ей хочется спросить, почему. Почему, почему, почему?       Это непостижимо, но ничто из того, что происходит между ней и Малфоем, не имеет никакого смысла или объяснимой причины. Ее разум может прокручивать вопросы, но, возможно, только на половину из них найдутся ответы — и еще меньше Малфой готов дать ей напрямую.       Ошеломленная, она не в состоянии что-либо сказать или сделать, кроме как откинуться на спинку сиденья и хвататься за апельсины, словно в них могут храниться секреты божественной судьбы. Машины, одна за другой, отъезжают от города и въезжают в густой лес — деревья шелестят, размахивая ветвями, океан напевает на прощание знакомый гимн, и Гермиона разламывает дольку апельсина.       Поездка в пустыню долгая и занимает почти всю ночь. Из-за сгущающейся темноты трудно разглядеть смену пейзажа, когда они отъезжают от Сахрита. Они решают не останавливаться, и Гермиона засыпает на большую часть поездки, склонив голову на плечо Лины.       К часу ночи они уже углубились далеко в пустыню, и только тогда экипаж сворачивает с дороги, чтобы разбить лагерь на ночь. В темноте трудно разглядеть пустыню — лишь нависшие тени песчаных дюн, но луна освещает их достаточно, чтобы они могли различить стоящие напротив них фигуры друг друга. В лагере становится прохладно, и они разжигают костер, чтобы согреться. Измученная, с отяжелевшими ото сна глазами Гермиона на автомате помогает устанавливать палатки. Когда доходят до ее вещей, она оказывается настолько вымотана, что Амина и Лина берут на себя все обязанности. Через час огонь начинает гаснуть, а голоса переходят в приглушенный шепот.       Когда Гермионе уже не с чем помогать, она поворачивается, чтобы войти в свою палатку, но сзади подходит Лина и берет ее за плечи.       — Посмотри наверх, — шепчет она.       Гермиона поднимает голову и замирает от увиденного.       Вся чернота ночного неба усеяна крупинками хрустальных звезд, уходящих в бесконечность. Яркие, подмигивающие и сверкающие звезды висят в небе, окружая бледный полумесяц, словно путеводные огни. Теперь, окончательно проснувшись, она не знает, куда смотреть и на чем сконцентрироваться.       Гермиона понимает, что немедленно начинает оглядывать лагерь. Глаза Малфоя отрываются от неба и встречаются с ней взглядом ровно в тот момент, когда она находит его. Огонь между ними ревет, когда прохладный ветерок проносится сквозь палатки, отбрасывая танцующие тени на его лицо. Холодные глаза пылают в огне, но Малфой не отводит взгляда.       Сердце Гермионы поет, пуская корни, и она не может не улыбнуться ему. Она улавливает момент, когда на его лице появляется выражение полного смятения. С приоткрытыми губами и расправленными плечами, его глаза расширяются, словно его ударили по голове, и он несколько раз моргает, безуспешно пытаясь осмыслить увиденное. Улыбка Гермионы становится шире, когда она снова поднимает глаза к небу.       Она думает о том, что однажды луна канет в Лету, а пожары и ураганы опустошат мир, и в конце света Гермиона будет далеко от Малфоя, замороженная до глубины души. А еще она думает о том, как через семьдесят лет, когда Гермиона будет лежать в своей постели, старая и потерявшая воспоминания, забытая так же, как когда-то были забыты другие, все будет хорошо. Все будет хорошо, потому что у нее будет этот один-единственный момент.       Момент, среди всех других потерянных и найденных моментов, с Малфоем.       Здесь, за много миль от дома, с полным сердцем под пологом бесконечных звезд.

***

      Это все равно что войти в знакомую дверь и оказаться на совершенно другой планете.       Гермиона думала, что к этому времени она уже видела все — океан, драконов, горы, приютившиеся между лесами.       Но ничто не могло подготовить ее к встрече с пустыней.       Песчаные дюны размером с горы колышутся под сухим ветром пустыни, а полуденное солнце, пылающий золотой шар, покоится среди ясного неба. Но даже под простотой продуваемой всеми ветрами земли Гермиона чувствует звуки жизни.       Жизни, которая когда-то была и которую можно обрести вновь, если они будут идти по правильному пути.       Команда собирается в палатке, чтобы составить план и наметить оставшуюся часть маршрута, так как до конца экспедиции осталось чуть меньше двух недель.       Гермиона провела все утро в палатке, перечитывая дневник Сафии. Как и предполагалось, в нем не было никаких упоминаний об огнях в небе. Гермиона рассказывает команде, что они узнали от Хакима и книг, которые купили в книжном магазине. Она планирует покопаться в них сегодня и попытаться расшифровать руны в дневнике Сафии. Она также рассказывает Амине об огнях в небе, о которых их предупредили, но Амина только пожимает плечами.       — Я слышала о них, — говорит она, разглаживая залом на карте. — Моя двоюродная бабушка рассказывала нам истории о пустыне. Огни появлялись ненадолго и исчезали, но я никогда всерьез не задумывалась о них. Думаю, ее слова — отражение надуманных страхов горожан, и она просто повторяла то, что когда-то услышала от них.       — Те двое мужчин, которых мы встретили в городе, говорили о них так, будто это что-то большее, — говорит Гермиона. — Что-то, чего нам стоит опасаться.       — Теперь, когда мы в пустыне, есть много вещей, которых нам стоит опасаться, — отвечает Амина, вздыхая. — Мы будем наблюдать за ними, но я думаю, это не больше, чем просто миф.       — Пещера — тоже миф, но мы слепо следуем за ней. Почему к огням стоит относиться по-другому? — Спокойно парирует Малфой.       Гермиона поднимает голову при звуке его голоса, застигнутая врасплох, как и всякий раз, когда он начинает говорить. Сегодня он не сказал ей ни единого слова и даже не взглянул в ее сторону. Она думала, что, возможно, им будет о чем поговорить после полета на драконе или, по крайней мере, они станут вести себя достаточно приветливо, чтобы можно было обсудить что угодно. Раньше она бы провела все утро, пытаясь понять, что могло создать дистанцию между ними. Но теперь Гермиона понимает, что, какой бы ни была его причина, это ненадолго, и даже если она затянется, для нее это не будет иметь никакого значения. По крайней мере, так она себе говорит.       Гермиона прищуривается, глядя на него, и, когда его челюсти сжимаются, она понимает, что он прекрасно понимает направление ее взгляда.       Амина проводит рукой по своим волосам цвета вороньего крыла.       — Потому что мы следуем записям экспедиции Сафии, и, согласно тому, что сказала Гермиона, она не видела никаких огней. Мы относимся к ним как к важному, но не отпугивающему фактору. В любом случае, я даже не знаю, что именно мы должны искать. Вспышки? Кольца? Мы должны сосредоточиться на маршруте, чтобы не сбиться с пути. У нас нет права на ошибку, если мы хотим вернуться домой вовремя.       Все собравшиеся пробормотали что-то в знак согласия и через какое-то время разошлись.       Амина берет первую из стопки книгу, переворачивая ее, чтобы посмотреть на название, и протягивает Гермионе. Это книга по основам рун, изображенных в дневнике Сафии, — «Словарь заклинателя по основам древнеегипетских рун». Остальные книги в стопке — дополнительная информация о Пещере и Текстах пирамид.       — Это так захватывающе, правда? Как в старые добрые времена. — Амина изумленно смотрит, как Гермиона достает из сумки еще две книги. — Их девять, Гермиона!       Гермиона хмурится, разглядывая стопку.       — Мало, да?       — Мы никогда не закончим их вдвоем. — Взгляд Амины скользит по лагерю и останавливается на фигуре с другой стороны палатки. — Драко! Драко, подойди сюда, пожалуйста!       Гермиона поднимает взгляд от книги как раз в тот момент, когда Малфой перестает писать в своем блокноте. С большой неохотно он поднимается со стула и направляется к ним.       — Занят чем-то важным? — Невинно спрашивает Амина.       Малфой чешет висок. По-прежнему избегая смотреть на Гермиону.       — Не совсем, но я собирался…       Амина сует ему в руки одну из книг.       — Отлично! Будь милым и помоги Гермионе, ладно? Нам нужно прочитать девять книг, а времени и так в обрез.       Он колеблется, но когда Амина добавляет еще одну книгу к той, что у него в руках, он послушно садится за стол напротив Гермионы.       Она наблюдает, как он открывает книгу на случайной странице. Его губы поджимаются, а морщинка между бровей становится глубже, но он все так же не поднимает на нее глаза. Она проводит языком по верхним зубам и возвращается к книге. Амина устраивается рядом с ней, протягивая руку к книге о Текстах пирамид.       Гермиона просматривает страницу и не находит ничего интересного. Ее разум занят чем угодно, но не чтением. Она поднимает взгляд на Малфоя. Морщинка между его бровей разглаживается, и хотя он выглядит так, словно погружен в глубокое чтение, она прекрасно понимает, что это не так. Даже когда он низко склоняет голову над книгой, Гермиона видит, как его глаза замирают где-то посередине страницы. Той же страницы, которую он «читает» уже целых пять минут. Он так громко выдыхает через нос — нетерпеливый звук, напоминающий протест против того, чем его заставляют заниматься, — что Амина поднимает взгляд. Ее глаза перебегают с Малфоя на Гермиону, а затем возвращаются к книге, когда никто ничего не говорит.       Гермиона откладывает книгу в сторону и тянется к дневнику Сафии. Она смотрит на содержимое ровно десять секунд, а затем снова переводит взгляд на Малфоя. Несмотря на попытки убедить себя, что она не пытается понять Малфоя, ее мысли продолжают возвращаться к нему. И это столь же инстинктивно, как тянуться за чашкой воды, — она не может ничего с этим поделать, что бы себе ни говорила. Правда в том, что они продолжают переживать важные моменты — моменты, которые изменили ее безвозвратно, не обсуждая их позже. Они идут дальше, делая вид, что ничего не произошло, и Гермионе не терпится усадить Малфоя за стол и покопаться в его мозгах.       Она задается вопросом, почему он не смотрит на нее и почему его настроение меняется, словно времена года — ожидаемо из-за их цикличности, но все равно удивительно, как первый осенний лист или распустившийся весенний бутон. Скользнув взглядом по его лицу, она гадает, позволил бы он ей подстричь его волосы, потому что пряди возле его ушей завиваются гораздо сильнее, чем при первой их встрече, и ей кажется, что неплохо бы справилась с ножницами. А еще ей интересно, думает ли он о ее волосах, потому что теперь его лицо настолько знакомо ей, что она может повторять его мимику или представлять точные паутинки светлых ресниц за закрытыми глазами.       Малфой проводит ладонью по странице, которую якобы читает, и резко поднимает взгляд на Гермиону.       Он осуждающе прищуривается, словно спрашивая: «Что?».       Глаза Гермионы невинно расширяются.       «Не понимаю, о чем ты говоришь», — отвечает она.       Малфой сжимает челюсть.       Перестань пялиться на меня.       Гермиона ухмыляется в ответ и скрещивает руки на груди в знак неповиновения — книги теперь почти забыты.       Ты первый.       Он пристально смотрит на нее ровно пять секунд, а затем драматично закатывает глаза, словно решая, что не хочет сегодня потакать ее капризам, и возвращается к своей книге. Она бы восприняла его очевидный гнев и разочарование всерьез, если бы не наблюдала, как бледно-розовый румянец проступает на его шее. Гермиона глупо улыбается, словно что-то выиграла в эти мимолетные мгновения, и собирается вернуться к дневнику, но ловит на себе пристальный взгляд Амины.       Брови Амины приподнимаются, глаза перебегают с Гермионы на Малфоя и обратно на Гермиону, и расширяются в очень резком и многозначительном взгляде.       Когда Амина улыбается, словно говоря: «Я знаю, что происходит, и одобряю!». Торжествующая улыбка Гермионы спадает, и она опускает голову как раз вовремя — ее щеки заливает яркий румянец.       К тому времени, когда Амина уходит, зовя за собой Малфоя, который немедленно вскакивает вслед за ней, утро переходит в день, но Гермиона так и не поднимает глаза.

***

      Позже той же ночью, когда огонь превратился в искры, а команда разбрелась по своим постелям, Гермиона подходит к палатке Малфоя.       С полными руками книг она переминается с ноги на ногу, смотря на серую ткань палатки и пытаясь придумать разумный способ привлечь его внимание. Он ушел сразу же после ужина, и она бы подумала, что он уже спит, если бы сквозь щели не пробивался приглушенный свет свечи. Она могла бы позвать его по имени, но ей пришлось бы говорить достаточно громко, чтобы он услышал, и это определенно разбудило бы всех остальных. Хотя она пришла к Малфою по вполне разумной причине — попросить его помочь ей с тем, что она прочитала, Гермионе не слишком бы хотелось, чтобы другие узнали, что она вошла в его палатку поздно ночью.       Может быть, ей постучать палочкой по стенкам палатки, тогда это создаст рябь на ткани, которая даст понять, что снаружи кто-то есть. Или, может, ей зажечь палочку — шар света будет достаточно ярким…       Палатка открывается, и Малфой выходит в ночную прохладу. Его взгляд на мгновение опускается на книги, а затем поднимается на Гермиону. Он скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на нее. На его лице нет ни тени удивления.       — Я хотела тебя кое о чем спросить, — говорит она, чувствуя себя неловко под его пронзительным взглядом. — Кажется, я что-то нашла.       — Хорошо. — Коротко. Но не совсем пренебрежительно.       — Это довольно длинный вопрос, и нам придется открыть книги.       — Я слушаю, Грейнджер.       Гермиона неловко поправляет тяжелые книги — ее руки немеют под их тяжестью. Его взгляд возвращается к книгам, и он вздыхает, открывая палатку. Малфой отодвигает для нее полог, и она ныряет под его рукой, входя внутрь.       Это не то, что она ожидала. Точнее, она не знала, чего ожидала, потому что Гермиона никогда не думала, что когда-нибудь окажется в его палатке, но ее мрачность настолько странная, что полностью меняет ее представление о Малфое. Она думала, что тут, по крайней мере, будет намного больше зеленого. Его серая аккуратно заправленная кровать, за исключением нескольких складок, где он, вероятно, сидел, придвинута к правой части палатки. Кроме одинокого стула с другой стороны и подставки рядом с его постелью, здесь нет никакой мебели. Его багаж стоит у спинки кровати, и, если не считать двух книг, которые он читал до этого, не похоже, что Малфой распаковывал вещи. Его палатка совсем не похожа на палатку Гермионы.       Малфой следует за ней внутрь, и полог плотно закрывается за ними. Он проходит мимо нее и направляется к кровати, хватая лежащую на ней книгу прежде, чем она успевает прочитать ее название.       Он молча стоит, наблюдая, как она без стеснения оглядывается по сторонам.       Опрятно. Что вполне логично если учесть, насколько безупречным он всегда выглядит. Здесь опрятнее, гораздо опрятнее, чем в ее палатке, — и это то, что, к счастью, он никогда не увидит.       А еще здесь темно. Единственный источник света — свеча, зажженная рядом с его книгами. В палатке настолько много неиспользуемого пространства, что ей ужасно хочется добавить чего-нибудь еще — одеяло, коврик или гирлянду свечей, чтобы они, по крайней мере, могли нормально смотреть друг на друга, не щурясь. Здесь пахнет всем тем, что у нее ассоциируется с ним, но медовая теплота аромата контрастирует с ощущаемой холодностью.       Палатка должна сказать что-то о нем, ведь зачастую личные вещи о многом говорили про своего владельца. Но все вокруг настолько клинично и голо, что она может лишь констатировать: Малфой не любит оставлять следы.       Она оглядывается назад и замечает тени других палаток. Ее палатка стоит за костром, прямо напротив его. Она оборачивается и обвиняюще посмотреть на него.       — Ты видел, что я стояла снаружи целых десять минут. — Это не вопрос.       Он ухмыляется, и при виде этого что-то внутри нее расслабляется.       — Я человек возможностей, Грейнджер.       Она закатывает глаза. Воздух внезапно замирает, а затем становится неловким, когда они смотрят друг на друга.       Малфой прочищает горло.       — Твой вопрос.       — Точно, мой вопрос. — Она демонстративно отводит взгляд от кровати. — Где я могу…       Малфой убирает свечи и книги, превращая подставку в стол. Он удваивает стул и расставляет их подальше от кровати.       Гермиона откладывает книги и, поднося свечу ближе, устраивается на стуле.       — На самом деле это не вопрос, а скорее утверждение.       Проходит несколько неуверенных секунд, прежде чем Малфой садится напротив нее.       — Утверждение.       — Я надеюсь, мы сможем это обсудить, потому что, ну, как ты знаешь, у нас кончается время, — бессвязно говорит она, доставая дневник Сафии и роясь в своей сумке. — Мне необходимо разобраться, потому что я уверена, это как-то связано с Пещерой. Хотя, возможно, все это лишь в моей голове, поскольку не совсем является главным содержанием дневника…       — Грейнджер, — перебивает он. Его голос, на этот раз, мягок и терпелив. — Что за утверждение?       — Я разгадала руны.       При этих словах его брови приподнимаются. Гермиона переворачивает страницу дневника, на которой впервые появилось упоминание рун, и разглаживает ее. Она достает словарь с заметками, которые она писала весь день в палатке, и раскладывает их на столе. Малфой наклоняется к ней, притягивая пергамент, чтобы рассмотреть поближе. Они оба игнорируют разряд, который проходит между ними, когда их пальцы соприкасаются.       — Ну, не прямо все, — поправляет она. — Но я потратила целый день на то, чтобы преобразовать все надписи из ее дневника в понятные руны, сравнивая их с найденными в словаре. Они очень похожи на иероглифы в Текстах пирамид, за исключением того, что многие из них объединены в слова или команды.       — Команды?       Гермиона кивает. Она показывает Малфою на свой список. На одном пергаменте содержатся руны и связанные с ними команды, а на другом — только те, что она нашла в дневнике. Они разбиты на основные производные, напоминающие англосаксонский алфавит.       — Вознестись. Связать. Преобразовать. Расколоть. Все эти и другие команды связаны с одной руной, в то время как остальные можно объединить в ритуальные заклинания. Но думаю, нам потребуется книга заклинаний, о которой упоминал Хаким, чтобы сложить их в ритуалы. Подозреваю, любое плохо созданное заклинание может привести к катастрофе, учитывая, что мы говорим о погребальных текстах.       — Думаешь, она использовала руны для Пещеры?       — Иначе зачем бы они были у нее в дневнике? — Размышляет Гермиона. — Первые упоминания начинаются только после несчастного случая. По нашим предположениям, она продолжила экспедицию, несмотря на исчезновение команды, и в конечном итоге нашла Пещеру. Я думаю, она могла использовать некоторые из этих рун, чтобы обезопасить место. Или, возможно, чтобы помочь себе отследить Пещеру, поскольку есть подозрение, что она хотела вернуться туда вновь.       — Ты это сделала за один день? — Спрашивает Малфой, переводя взгляд с заметок на книгу, которую она использовала.       Гермиона хмурится.       — Это не так много, я знаю. Мне нужно расшифровать еще несколько рун, не говоря уже о том, что основные команды оказались не такими полезными. Скорее всего, она применила какое-то заклинание к Пещере, но поскольку у нас нет книги, я могу что-то упустить.       — Это безумие, — тихо говорит он. Низкий тенор в его голосе эхом отдается в тишине палатки. Он поднимает глаза, встречаясь с ней взглядом. — Тот факт, что ты сделала все это за один день, просто безумие. А ты сходишь с ума от того, что считаешь, будто этого недостаточно.       — Ох. — Ее голос становится тише. Это комплимент. Может быть. Гермиона неловко почесывает ногу, не зная, что сказать. — Хорошо.       — Я могу помочь с остальной частью перевода, — нейтрально предлагает Малфой.       Гермиона качает головой.       — Я могу закончить перевод — это не проблема. Меня больше волнует, как активировать руны.       — Что ты имеешь в виду?       — Должен же быть способ активировать их, да? Древние руны, которые мы изучали, не зависят от внешнего источника — только от магии. — Гермиона достает из сумки палочку и веревку и разрезает ее пополам. Затем она берет палочку, произнося руну для команды «связать», но, как и предполагалось, ничего не происходит. — Я не думаю, что эти руны используют магию в качестве активации, но я читала книги, и там нет никаких упоминаний об этом. Я подумала, что было бы неплохо, если бы ты тоже прочитал их и попытался понять, что я могла упустить.       — Ты думаешь, что я смогу найти что-то, что ты упустила?       Возможно, потому что Малфой был застигнут врасплох ночью, или, может быть, из-за того, что они сидят в его палатке, он более открыт в окружающей обстановке. В любом случае, выражение его лица более читаемо и менее напряжено под маской — в его тоне чувствуется явное недоверие, которого бы она иначе не заметила. Она думает, возможно, он удивлен тем, что Гермиона считает, будто он найдет что-то, что она могла упустить. И она не знает, как к этому относиться.       Гермиона пододвигает к нему книги.       — Это не повредит.       Малфой рассеянно водит пальцами по корешкам книг, шелест страниц — единственный звук в палатке, не считая мерцания свечи между ними. Малфой поднимает другую руку, проводя ею по волосам — от нервов, как она поняла, — а затем его взгляд фиксируется на какой-то точке на столе. Пламя свечей превращает его стальные глаза в пепел. Уже во второй раз за эту ночь в воздухе возникает тревога и дискомфорт от мысли, что делать дальше, — знакомое чувство, которое Гермиона больше не хочет испытывать. Малфой вновь избегает ее взгляда, и она подозревает, что теперь, когда сделала то, ради чего пришла сюда, ей следует просто уйти, а не мучаться, когда он первым решит ее прогнать.       Она хочет встать, но ее приковывает к стулу. Чего-то не хватает, и она просто не готова закончить эту ночь. Ее взгляд блуждает по палатке, ни на чем не останавливаясь, и возвращает к его лицу.       — Сегодня, — осторожно начинает она, но тут же сожалеет о своем решении остаться, когда Малфой переводит на нее взгляд, словно вспоминая, что она все еще здесь, — когда мы говорили об огнях, ты сказал что-то о слепом следовании мифу… Что ты имел в виду?       — Я имел в виду, что это миф.       — Да. Но что именно это значит?       — Ты спрашиваешь, считаю я Пещеру мифом из-за того, что ее не существует, или из-за ее предполагаемых способностей?       — И то, и другое, — заявляет она после секундного раздумья.       — Я думаю, Пещера существует, но то, что в ней находится, — миф. — Ей не нравится его ответ, и выражение его лица говорит о том, что он и не ждал от нее другого. — То, что я думаю, не должно менять того, во что веришь ты, Грейнджер.       Рот Гермионы кривится.       — Значит, ты не веришь в просветление?       — Я верю в полярность. Жизнь означает, что есть смерть, а наличие тепла предполагает его отсутствие. Способности к магии сводятся на нет при ее недоступности. Если есть тьма, должен быть и свет. Я просто не знаю, верю ли в концепцию высшей силы света, которую можно получить, просто сделав один глоток воды. На что вообще может быть похоже просветление?       — Я полагаю, что действие воды для каждого человека, который ее испьет, будет разным. Согласно моим исследованиям, это больше похоже на пробуждение души. Форма абсолютного счастья, которая не является результатом материальных благ или достижения преходящих целей, таких как деньги или власть. Это, скорее, чувство покоя от того, кем и чем ты являешься в данный момент времени, и осознание, что этого достаточно.       — Это больше похоже на дерьмо Трелони, которое ты так ненавидишь.       — Ну, нет, не совсем. Я не верю в использование или обучение вещам, которые нельзя измерить напрямую. Такая магия, как гадание по чайным листьям, чтобы заглянуть в будущее, кажется более нелепой, если учесть, что оно меняется в зависимости от наших текущих действий и убеждений. Можно было бы предсказать, что я отправлюсь в эту экспедицию, но в любой момент может появиться что-то более ценное для меня, чем то, что я ищу в этой поездке, и это полностью изменит ход событий. — Гермиона делает паузу, думая над следующими словами. — Наверное, я верю, что мы сами создаем свою удачу — своими действиями и выбором, который делаем. Однако Пещера и ее последствия кажутся чем-то более реальным и существенным. Осознанный глоток воды приведет к ясному результату, которым будет являться просветление. Я просто думаю, что было бы здорово подняться над прошлым и действиями нашего эго и превратиться в личность, которая связана со Вселенной за пределами мирских мнений и убеждений.       Малфой выглядит так, словно с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Что за глупые сантименты, Грейнджер. Все это лишь красивые слова, которые не означают ничего существенного с точки зрения того, кем ты можешь стать, когда увидишь «свет». Ничто в «восхождении» или «пробуждении» не является достаточно объективным и физическим, чтобы считаться чем-то большим, кроме философской чуши.       Гермиона хмурится.       — Ты можешь так думать, но эта концепция не так уж сложна для понимания, Малфой. Маслоу, магловский философ, считает, что существует лестница потребностей, по которой человек должен подняться, чтобы достичь самореализации, что является высшим состоянием, к которому стремится каждый, — признаешь ты это открыто или нет. И маглы, и волшебники мотивированы необходимостью продолжать стремиться к следующему «большему». Как только ты удовлетворил основные потребности в еде, сне и крове, ты переходишь к поиску безопасности. После этого ты ищешь любовь и чувство принадлежности. Как только эти этапы пройдены, наступает черед самоуважения — восприятия собственной ценности, и ценности, которую придают тебе другие. Только когда все эти этапы пройдены, ты можешь достичь самореализации и начать искать то, что даст тебе удовлетворение в жизни. Может быть, Пещера обходит все эти ступени лестницы и приводит напрямую к самореализация.       — Что, если реализация, которую я ищу в жизни, — это обретение власти?       Гермиона моргает, застигнутая врасплох.       — Власти?       Малфой пожимает плечами.       — Что, если величайшая радость в жизни, к которой я стремлюсь, — это власть? Если предположить, что Пещера всезнающая, будет ли мне дана власть, даже если я буду использовать ее, чтобы различать свет в других?       — Ты всерьез ищешь власти, Малфой?       По какой-то причине этот вопрос оставляет кислый привкус во рту. Она провела так много времени, гадая, зачем он вообще искал Пещеру, что никогда не задумывалась о том, чего он хотел от нее или что собирался делать после.       — Так странно, если бы я искал ее, Грейнджер? Разве не этого от меня ждут?       Гермиона смотрит на него, удивленная внезапным поворотом разговора. Он смотрит на нее в ответ с чувством полной непринужденности — тело расслаблено, плечи расправлены, а руки твердо лежат поверх книг на столе. Но в его глазах есть дерзкий огонь, который, кажется, бросает ей вызов, ждет, когда она оступится или совершит ошибку.       — Я не думаю, что цель этого путешествия — испить из Пещеры, — дипломатично говорит Гермиона. — Ее собираются превратить в исторический объект, охраняемый международной юрисдикцией.       Он выглядит разочарованным ее ответом.       — И как ты собираешься контролировать такое место, как Кахиф аль-Нур, которое исторически искали путешественники со всего мира, без власти?       — В этом случае власть была бы использована для чего-то хорошего. Контроль и безопасность каждого, кто хотел бы посетить Пещеру, а также справедливая доступность для всех.       — Но ты не можешь позволить кому-то, например мне, испить из нее, потому что не будет контроля над тем, что я могу сделать из полученного? Потому что если бы я захотел власти, то она была бы направлена на что-то злое?       — Нет, я не это имела в виду, — говорит она, чувствуя раздражение из-за того, что не может контролировать ход разговора. — То, что ты получишь от Пещеры, будет продиктовано личными потребностями. Я не знаю твоих целей, и поэтому в этом есть определенный уровень неуверенности и отсутствия управления. Но с помощью выбранных средств руководства, согласованных демократическим путем, мы сможем контролировать данное место со строгим уровнем безопасности и обеспечивать равенство между теми, кто захочет его посетить.       — Равенство. Руководство. Безопасность. Все это слова, которые вы, гриффиндорцы, поете себе, чтобы спать спокойно по ночам.       — Власть меняется в зависимости от того, в чьих руках она находится.       — Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, — декламирует Малфой, к большому удивлению Гермионы. Он не должен знать магловскую философию. — Все, кто стремятся к власти, делают это ради собственных потребностей и желаний. Не имеет значения, руководствуешься ли ты благородными намерениями или добиваешься власти хитростью. Каждый, кто хочет получить контроль над вещами и людьми, должен делать то, что не обязательно будет считаться добром, в то время как другим приходится делать то, что может быть расценено как зло, несмотря на их намерения.       Гермиона пристально смотрит на него.       — Что ты хочешь, чтобы я сказала, Малфой? Что считаю тебя злым? Что ты не заслуживаешь испить из Пещеры из-за того, что думаешь о себе?       Его глаза опасно сужаются.       — Не только из-за того, что думаю о себе я, не так ли? Это общее представление всего мира о тех, кто сражался на другой стороне. Если есть добро, значит, есть и зло. Именно это и было определено к концу войны, правда? Вы коллективно сели и разделили всех, кто сражался, на добрых или злых. На тех, кто заслужил шанса на жизнь, как ты, и тех, кто провел годы в Азкабане, как остальные.       Как он.       Пульс Гермионы учащается от неприкрытого гнева в его голосе, хотя она знает, что он направлен не только на нее.       — И ты думаешь, что это так просто? Что между ними нет оттенков или что у нас нет сознательной способности переходить от одной полярности к другой?       — Как я уже сказал, Грейнджер, есть либо тьма, либо свет.       — А что насчет зла? Зло — это то, кем ты являешься, или то, что ты делаешь?       В словах, которые он также не должен знать, проскальзывает искра узнавания.       — Скажи мне, Грейнджер. Что они сказали тебе в свете?       — Это не про все или ничего, Малфой. Все может измениться.       — Как комната, наполненная тьмой, может физически и молекулярно наполниться светом?       Она не понимает, что он хочет от нее услышать или какие выводы ждет, чтобы она сделала о нем или о себе. Возможно, он хочет заманить ее в ловушку и заставить признать, что ее мнение о нем — это коллективное мнение других. Что он заслужил гнить в Азкабане, потому что по своей сути был настолько злым и опасным, что его нужно было запереть подальше от посторонних глаз. И, возможно, конечная цель всего этого — заставить Гермиону стыдиться собственных убеждений и чувства правоты. Но она знает, что он не настолько мстителен, как кажется. Она чувствует это по тому, как он наклоняется ближе, и по тому, как его руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек пальцев — знает, что в этот момент, осознает Малфой это или нет, он нуждается в ней. Он нуждается в ней, чтобы бросить вызов представлениям мира о нем, даже если это ложь.       — Я могу принести свечу. Тогда в комнате, наполненной тьмой, будет свет.       — Но это вводит что-то совершенно новое, что по своей сути, по своему химическому составу отличается от самой тьмы, — возражает Малфой.       — Но жизнь — это не хождение в полной слепоте перед темнотой или ослепляющей яркостью света, — говорит она. — Хотим мы этого или нет, все находятся под влиянием друг друга. Я могу прожить жизнь при свете, но кто-то может отнять его источник и погрузить меня во тьму. Или я могу добавить света во тьму жизни, чтобы появилось зрение. Теперь, когда я могу видеть, появляется более ясный путь, тропинка, по которой я могу следовать. Я думаю… иногда во тьме мы учимся жить привычной и комфортной жизнью, потому что нам страшно включить свет и увидеть всех монстров, прячущихся в углах. Но выбор принести свечу, какого бы размера она ни была, остается за нами до тех пор, пока мы живы и пока существует тьма.       Между ними проходят ощутимые секунды напряженного молчания. И маска, которую он сбросил в начале их вечера, позволяет Гермионе увидеть эмоции в его глазах. Малфой борется между упрямством и разочарованием, и кажется, что он может сказать что-то жестокое или резкое, но на короткое время в его глазах вспыхивает надежда, которая в конце концов сменяется смирением.       — Если бы только все жили в твоем идеалистическом мире добра и света, Грейнджер. — Он горько ухмыляется, потому что это гораздо легче, чем признаться вслух в своих чувствах. — Но, думаю, гораздо проще так думать, если тебе за это дают орден Мерлина.       Гермиона вздрагивает от его слов так сильно, что ухмылка Малфоя сходит на нет.       Это не самое худшее из того, что он когда-либо говорил ей, но все равно достаточно больно, чтобы у нее в горле образовался ком, затрудняющий дыхание. Она не должна была так удивляться, но где-то в глубине своей глупой души она подумала, что, может быть, теперь, когда он увидел ее, он понял, что ничто в ее жизни не было простым. Даже надежда была одной из самых трудных вещей, которых Гермиона когда-либо испытывала. Считать ее убеждения и образ мышления средством достижения материальных целей менее болезненно, чем притворяться, что все, что произошло между ними во время поездки, бессмысленно. Она хочет, чтобы он ценил их общие священные моменты — моменты, которые, бесспорно, важны для нее, — а не продолжал увековечивать ложные и непостоянные мнения и представления, в которые их заставили поверить.       Гермиона молча начинает собирать свои вещи, бездумно бросая их в сумку. Ее грудь сжимается, и у нее возникает искушение прикоснуться к ней рукой, чтобы облегчить дискомфорт, но она не желает больше находиться в его палатке. Она понимает, что он наблюдает за ней, пока она собирает книги, и глупо надеется, что он скажет что-нибудь, — что угодно, чтобы залечить новую рану, которую нанес. Когда становится ясно, что Малфой не собирается ничего говорить, она отодвигает стул и встает, чтобы уйти.       — Грейнджер.       Гермиона останавливается к нему спиной. Не двигается.       Он издает звук, что-то низкое, среднее между нетерпеливым вздохом или разочарованным рычанием.       — Грейнджер, посмотри на меня.       Гермиона закрывает глаза и стискивает зубы. Ей хочется накричать на него за то, что он все еще имеет наглость приказывать ей, или просто молча уйти, чтобы показать, что он полностью опустошил ее. Но она лишь вздыхает и поворачивается к нему лицом.       Выражение его глаз нечитаемо. Половина его лица скрыта в темноте.       — Ничего не изменилось, — прямо говорит он.       Разочарование сменяется болью в груди. Она смотрит на него — смотрит, ожидая, что он объяснит, что имеет в виду, или возьмет свои слова обратно.       — Ты говоришь, и я думаю, что это твоя самая большая ложь, — произносит она наконец. — Я видела тебя, Малфой. И это просто ужасает тебя, не так ли?       Малфой наклоняется к свету, и в темноте мелькает серебристая вспышка гнева. Возможно, ей следовало бы испугаться выражения его глаз, но в данный момент ее собственное разочарование приобретает все больший вес. Гермиона разворачивается и шагает в ночь.

***

      Позже, лежа в постели, Гермиона, к своему большому раздражению, несмотря на выпитые зелья, лежит без сна и думает о Малфое.       Она не хочет думать о Малфое, и если бы существовало зелье, способное стереть любые мысли или воспоминания о нем, она бы с жадностью выпила его. Она зла и расстроена и хочет оставаться такой до тех пор, пока Малфой не почувствует себя неловко, не начнет скучать по ее присутствию и не придет к ней, чтобы загладить свою вину. На этот раз ей хочется, чтобы кто-нибудь пришел к ней. Но, конечно, этого никогда не произойдет, и поэтому она продолжает размышлять о том, что он сказал в пылу их спора.       Другим приходится делать то, что может быть расценено как зло, несмотря на их намерения.       Она не думает, что он заметил, что именно сказал ей — знает, что если бы он был менее взволнован и не стремился заставить Гермиону оступиться, он бы никогда не сделал этого, — но эти слова являются явной отсылкой к его испытаниям в Визенгамоте. Она знает это, потому что была там и слышала каждое сказанное слово. Каждый день в течение девяти судов, вплоть до десятого, который был специально организован по ее просьбе для дачи частных показаний.       Намерение.       Вот к чему все привело, потому что, в конце концов, доказательства показали, что Малфой, несмотря на свою очевидную преданность Волдеморту, несмотря на метку на его руке, никогда никого не убивал. В его палочке было отслежено несколько защитных и боевых заклинаний, и это было неоспоримо. В ней также были обнаружены другие опасные заклинания, которые Министерство никогда раньше не видело и которые, как подозревали, были созданы самим Волдемортом. Не было никаких сомнений в том, что Малфой упорно сражался на войне и неосознанно причинял многим боль. Но он ни разу не произнес Непростительное. Ни разу не использовал Убивающее.       Если бы Гермиона не решила свидетельствовать в его пользу, одно это знание убедило бы ее поступить так же. Потому что Гермиона видела, как почти каждый член Ордена кого-то убил. Гарри, Рон, Люпин. Имен было бесконечное множество, и она могла бы включить сюда и свое, если бы когда-нибудь оказалась в таком положении. Были люди, за которых она убила бы с открытыми глазами и непоколебимой решимостью. Они убивали, убивали и убивали, и каждое убийство было оправдано в глазах суда, в глазах всего мира, из-за их намерения, стоящего за этим деянием. Средства оправдывали цель просто потому, что так было легче убедить всех, что они должны были поступать так ради всеобщего блага. Им приходилось убивать, ведь другая сторона думала о геноциде и массовых казнях.       Ведь разве вы не видите?       Они убьют нас, если мы не убьем их первыми.       Разве вы не видите ненависть в их лицах? Вот, что убьет нас. Их ненависть. И, возможно, им предстояло страдать всю оставшуюся жизнь из-за извращения собственных душ от каждого произнесенного ими проклятия, но ни один человек с их стороны не был привлечен к суду за военное преступление.       Когда дело дошло до Малфоя, Азкабан был однозначен, но вопрос, на какой срок, оказался спорным. Очевидно, существовало наказание за занятия Темной магией и связь с Волдемортом, и Визенгамот был одержим идеей выяснить, какое. Они злобно спорили, безжалостно рвали его имя на части, осуждали Малфоя и его решения, пока не превратили в ничто. Пока он не стал никем. И Малфой был свидетелем всего этого.       — Он был ребенком, — сказала ведьма, сидевшая рядом с Министром магии. — Срок должен быть сокращен!       — Против Волдеморта сражалось гораздо больше детей, чем за него, — утверждал другой член Визенгамота. — Что насчет этих детей? Не меньше пятнадцати лет в Азкабане.       — Десять лет, — возразил волшебник.       — Пожизненно, — сказал другой.       — Поцелуй, — прошептал чей-то голос, и во всем зале воцарилась тишина.       Гермиона ахнула в тени. В центре комнаты Малфой, не проронивший ни слова и даже не сделавший ни одного громкого вздоха, просто моргнул.       Гермиона задавалась вопросом, что в нем было такого, что так разозлило их? Неужели дело в его имени? Неужели это единственный шанс для волшебного мира наконец-то отомстить последнему наследнику за жизни, прожитые без последствий для Малфоев до него?       Это было жестоко, и Гермиона не понимала, почему.       — Он поднял палочку, — наконец засвидетельствовал Гарри. — Я видел, как он поднял палочку. Но он не убивал Дамблдора. Это сделал Северус Снейп.       И в этом заключалась вся дилемма. Убил бы он Дамблдора, если бы не вмешался Снейп? Смог бы Малфой в конечном итоге наложить Убивающее заклятие, если бы ему дали достаточно времени на войне, если бы у него было достаточно причин для этого? Имело ли значение, к чему принуждали его в детстве родители, которые должны были защищать и оберегать его? Имело ли значение, какие мысли метались в голове Малфоя, когда он поднимал палочку? Были ли страх и нерешительность достаточным основанием для того, чтобы утверждать в суде, что Малфой не хотел убивать Дамблдора — что у него не было желания убивать? Волновало ли вообще кого-то, что ему пришлось увидеть или пережить? Однако, ответ заключался в том, что Малфой мог убить, и поэтому он был убийцей.       Возможно, именно показания Гарри о том, что произошло на Башне и ночью в поместье Малфоев, в конечном итоге исключили Поцелуй. И, возможно, именно воспоминания Гермионы о той ночи и о том, что, по ее мнению, Малфой сделал именно для нее, сократили срок его приговора.       В любом случае, Гермиона понимает — Малфой прав.       Ничего не изменилось.       Малфой попал в Азкабан, и его имя было похоронено глубоко под землей.       Ничего не изменилось, потому что миру было просто наплевать на его намерения или причины, из-за которых он делал то, что должен был делать. Они ненавидели его с такой силой, которая заставила бы устыдиться самих Пожирателей смерти. Он был проклят за то, что у него не было выбора.       В конце концов, ничего не изменилось.       Палочка была поднята, и жизнь Малфоя была проклята навсегда.