Глава 17

      У каждого из нас есть своя история, и в этих историях мы теряемся и снова находимся. Есть утешение в осознании, что где-то существует другая версия нас, и, значит, мы не ничтожны. Когда-то нас знали, и однажды нас узнают вновь.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Целый день потрачен впустую, потому что Гермиона просто отказывается сдаваться первой.       Однако проблема заключается в том, что Малфой нужен ей из-за ее собственных глупых поступков. Ей не следовало обращаться к нему за помощью с рунами. Она также не должна была отдавать ему половину своих книг, потому что теперь у нее появились вопросы, а из-за ее упрямства она не может получить на них ответы. Вдобавок ко всему, у Амины, как всегда занятой организацией и решением проблем, которые возникают на каждом шагу экспедиции, нет времени помочь Гермионе с исследованием.       Таким образом, она остается одна, читая и перечитывая раз за разом одну и ту же книгу. Технически это могло бы стать благом, но ей нужно с кем-то делиться идеями, а из-за ее вышеупомянутой глупости единственным человеком, который в состоянии хоть как-то понять, о чем она говорит, является Малфой.       Но Гермиона должна доказать свою точку зрения.       Потому что Гермионе Грейнджер не нужна ничья помощь, чтобы найти ответы на сложные вопросы, и она не собирается больше терпеть неуважительное отношения к себе со стороны конкретного блондина. Но для этого ей, конечно же, необходимо избегать встречи с Малфоем в течение дня.       Это стало бы отличной и продуктивной целью на день, вот только возможности для этого весьма ограничены, поскольку мест, где она могла бы от него спрятаться, не так много. Изначально Гермиона думала остаться завтракать в своей палатке и вообще ни с кем не встречаться.       Но потом она услышала снаружи смех, и знакомая паника сдавила ее горло. Гермиона боялась, что упустит ценную шутку или необычный анекдот, и если не пойдет туда прямо сейчас, все сблизятся без нее — до конца поездки она будет аутсайдером, и в конечном итоге ей придется часами бороться с обрывками нитей, пытаясь связать упущенное воедино. Она понимала, что это безумие. Она не была чужой, и никто, кроме Малфоя, не относился к ней с такой злобой, чтобы хотя бы на секунду подумать оставить ее одну.       Тем не менее, Гермиона вздохнула, взяла свою книгу и вышла на улицу.       Она наложила еду последней и уже собиралась присоединиться к остальным, когда увидела Малфоя, читающего словарь, и при виде этого ее охватил гнев. Это была ее книга, несмотря на то, что именно он заплатил за нее. Она отдала ему свою книгу, а он посмел сидеть и читать ее с такой непринужденностью, словно ничего не было поставлено на карту. Словно время не истекало. Он поднял голову, когда Амина окликнула ее по имени, и на короткое мгновение их взгляды встретились.       Но Гермиона должны была доказать свою точку зрения, и поэтому, взяв тарелку с едой, она оправдалась тем, что ей нужно просмотреть кое-что в дневнике, и ушла обратно в палатку.       В следующий раз, во время обеда, Гермиона решила сесть рядом с Тони и Аминой.       С книгой в руке она бездумно ела плов, пытаясь одновременно слушать Тони и читать погребальные тексты. Когда Малфой подошел, чтобы задать Амине вопрос, Гермиона собрала свои вещи и демонстративно ушла. Его едва нахмурившиеся брови были единственным признаком того, что он заметил ее поведение.       Она пыталась доказать свою точку зрения, но боялась, что каждый раз уходя, именно она выглядела грубой в глазах окружающих. Хуже всего, что к середине дня Гермиона вообще начала забывать причину, по которой пыталась доказать свою точку зрения. Она злилась на склонность Малфоя разрушать каждый интимный момент между ними своими неосторожными словами. Злость переросла в раздражение, которое было направлено скорее на себя, чем на Малфоя.       Какой смысл было ожидать другого исхода, когда Малфой раз за разом показывал, кем являлся на самом деле? В тот момент, когда она увидела его в саду в Марракеше, Гермиона поняла, чего ждать от него в этой поездке. Дремлющий и неразрешенный гнев превратился в наглость и сопротивление переменам. В конце концов, она сама виновата в том, что повесила на него свои собственные ожидания. И в этом была ее проблема. Она всегда думала, что была гораздо ближе к людям, чем они к ней, и поэтому ее ожидания безмерно росли. Всего один момент, и вдруг ей показалось, что дружит с людьми, которые видели в ней лишь коллегу, знакомую, чью-то подругу. Кого-то, кого они были вынуждены видеть каждый день во время путешествия.       Она думает, что, возможно, ее непонимание взаимоотношений с людьми появилось еще в Хогвартсе, до войны.       Она так отчаянно хотела завести друзей в этом неизвестном мире, в который ее толкнули, что позволяла любому говорить ей жестокие вещи, лишь бы о ней просто думали. Потому что даже если она была скучной всезнайкой, раздражающей, заносчивой грязнокровкой, по крайней мере, она имела значение. По крайней мере, у нее была роль, которую она играла. С ней могли просто поделиться пером, и Гермиона начинала рассказывать о книге, которую недавно прочитала, или о том, как сломала ногу в начальной школе. Она допускала любое мнение о себе, каким бы обидным оно ни было, до тех пор, пока оно не впитывалось в занавески, не проваливалось в щели кровати, не исчезало в стенах ее комнаты. После войны стало хуже. Гермиона начала понимать, что все эти культивируемые дружеские отношения постепенно теряли свою значимость в глазах других людей. Друзья, ставшие семьей, уходили в новый мир, за который они так упорно боролись, чтобы насладиться неизведанными возможностями других людей.       — Вся Волшебная Британия знает тебя, — сказал Гарри в тот редкий момент, когда Гермиона решила поделиться своими чувствами. — Просто думай о них как о своих друзьях. Тогда ты не будешь чувствовать себя одной.       Гермиона просто улыбнулась.       Она не знала, как сказать ему, что она не одна — ей просто было одиноко. И это чувство не менялось вне зависимости от того, находилась ли она в зале, заполненном сотней людей, выкрикивающих ее имя, или в комнате с человеком, который даже не узнал ее лица. Она все еще испытывала чувство огромного отчаяния, желая впиться пальцами в то, что осталось в ее жизни, пока она не истечет... не истечет кровью. Потому что, если она умрет, тогда, возможно, то, что она чувствовала, было настоящим.       Ей не нужны были ни новые друзья, ни толпы незнакомцев, которые думали о ней так далеко, так недосягаемо, словно о бесформенном корабле на горизонте, которым на самом деле она не была. Она хотела, чтобы у нее были друзья и чтобы ее жизнь стала прежней — какой она была до того, как все ушли. Да, она жива. Но она покрывалась пылью, как реликвия из прошлого мира, только для того, чтобы ее протерли и выставили на всеобщее обозрение, когда кто-то решит, что пришло время.       И она поняла, что именно это и произошло с Малфоем.       Она всегда интересовалась им.       Задавалась вопросом, каким мужчиной стал мальчик, которого она когда-то знала. Ее представление о нем застряло где-то во времени, где другие оставили ее позади, и было утешение в том, что она застыла там вместе с ним. То, что она читала о нем в газетах, было ничем по сравнению с тем, что она увидела на самом деле, и ей хотелось открыть его, как свою любимую книгу, и прочитать каждое слово, каждый вопросительный знак, сложить их в предложения и абзацы, пока не запомнит наизусть каждую строчку. Он рассмеялся, и внезапно в глубине ее сознания это превратилось в нечто большее. Внезапно появился кто-то из прошлого, кто мог бы стать чем-то большим в будущем.       Однако, все это было лишь у нее в голове. Она сама виновата в том, что придавала значение моментам, которые, в конечном счете, именно такими для Малфоя и остались. Мимолетными, пустыми мгновениями, которые должны были смениться более скоротечными моментами.       К ужину Гермиона оказывается настолько раздражена собой, из-за чего говорит Амине, что не голодна, и раньше всех уходит спать. Она изо всех сил старается не обращать внимание на смех во время чтения, но, к счастью, через час голоса переходят в тихое бормотание и шепот, пока еще через какое-то время единственным шумом снаружи не становится звук ночной пустыни.       Вызывающая клаустрофобию тишина палатки давит на ее грудь, как наковальня, и она закрывает глаза, чтобы хотя бы немного ослабить давление. Проходят секунды попыток просто дышать, пока Гермиона не вытаскивает ноги из-под одеяла и не садится на край кровати, уставившись в дальний угол палатки. Она нервничает. Ей нужно пройтись, выйти после двухчасового сидения в четырех стенах. Не раздумывая больше, она натягивает сапоги и хватает с кровати книги, которые читала ранее. Со свечой в руке и шалью на плечах она расстегивает молнию палатки и выходит наружу.       Ночь тихая, безветренная.       Воздух пустыни отличается от воздуха океана. Здесь царит жуткая тишина, которая создает иллюзию отсутствия жизни на многие мили вокруг — спокойствие нарушается только стрекотом сверчков и кузнечиков и редким уханьем пустынной совы неподалеку. Гермионе потребуется время, чтобы привыкнуть к этому. Она скучает по свежему ветру, развевающему ее волосы на утесе, и по нескончаемому реву волн.       Навес, где днем проходит большая часть работы, расположен на восточной стороне лагеря — далеко, чтобы любые звуки, исходящие оттуда, не беспокоили остальных и достаточно близко, чтобы она могла различить любое движение. Гермиона устраивается на одном из стульев и отставляет свечу в сторону. Она не переодела пижаму, и поэтому укутывает плечи шалью, чтобы согреться. Гермиона достает сахарное перо и на пять минут углубляется в чтение, пока чьи-то шаги не заставляют ее поднять голову.       Ее тело застывает в момент выбора борьбы или бегства, а глаза мечутся по теням в поисках места, где можно исчезнуть. Но все, что она видит, — открытая темнота, и Гермиона проклинает себя за то, что вообще решила выйти на улицу. Но она не думала, что он проснется. Хотя судя по тому, что он все еще одет в свою уличную одежду, кажется, он даже не собирался готовиться ко сну.       Она начинает быстро собирать вещи в последней попытке сбежать, но Малфой заходит под навес и говорит таким тоном, словно ему уже наскучил этот разговор:       — Ты избегаешь меня.       Ее желудок переворачивается. Гермиона задирает нос.       — Смело с твоей стороны предполагать, что ты достаточно значим для меня, чтобы я пыталась тебя избегать.       Его глаза в темноте похожи на пепел.       — Я хочу кое-что сказать.       Ее взгляд опускается, и она пытается отвлечься от его слов, складывая и переставляя книги с места на место. Если она не будет смотреть ему в глаза, тогда не забудет, что все еще должна доказать свою точку зрения.       — Прискорбно. Тебе придется подождать до завтра или, лучше всего, никогда.       — Я нашел ошибку в твоем переводе.       Ее взгляд устремляется на него прежде, чем она успевает остановить себя.       — Невозможно.       — Мне казалась, мы уже говорили о твоей неспособности воспринимать критику, Грейнджер.       Гермиона закатывает глаза.       — Да, Малфой, я помню. Я неидеальная и так далее, и тому подобное.       — Поразительно, как быстро ты учишься.       Она пристально смотрит на него, когда он без приглашения пододвигает стул и садится напротив нее.       — Что тебе нужно, Малфой? Я собираюсь ложиться спать.       — Ты не пробыла здесь и пяти минут.       И он знал бы это, если бы считал минуты.       Гермиона прищуривает глаза, но ничего не говорит. Когда становится ясно, что она ждет продолжения, Малфой произносит:       — Твой перевод «вход» и «доступ» неверен.       — Это одно и то же.       — Да, но ты перевела их под одной руной. Я думаю, что их следует сгруппировать по намерениям, например, по доброй воле.       Гермиона хмурится.       — Какое отношение к этому имеет «добрая воля»?       Он тянется к пергаменту в ее руке — кажется, очень осторожно, чтобы не коснуться ее кожи — и пододвигает его к себе. Он замечает сахарное перо и смотрит на него — в его глазах на несколько секунд появляется странное выражение, но затем они вновь возвращаются к пергаменту.       — Я уже видел нечто подобное раньше, — начинает он, записывая по памяти руну, которую Гермиона обозначила как «вход» и «доступ». Она имеет форму полумесяца с единственной прямой линией посередине. — В переводах древних рун основные команды обычно группируются в соответствии с глаголом, а не намерением. Однако во время изучения лингвистики я проходил древние языки, и там говорилось…       — Когда ты изучал лингвистику?       Малфой замолкает, бросая взгляд в ее сторону.       — В прошлом году.       — Где? — давит Гермиона. Она читала только «Лингвистику заклинаний», которую ей удалось заполучить во время своей короткой преподавательской работы. Это было нужно для статьи, которую она писала о технических аспектах и специфике заклинаний. Само изучение языков и этимологий, за исключением Древних рун, никогда не входило в учебную программу Хогвартса, поэтому любой интерес к лингвистике должен был возникнуть по собственному желанию.       — На курсе, — вежливо отвечает он.       — Как он назывался?       Малфой сдержанно выдыхает.       — Теоретическая и прикладная лингвистика.       Гермиона не может вспомнить такого названия курса.       — Где ее преподают? Я не знала, что существуют дополнительные занятия по лингвистике древних языков. Это была лекция в Министерстве?       — Какое, черт возьми, это имеет значение, Грейнджер? — Спрашивает Малфой сквозь сжатые зубы. Он выглядит так, словно теряет часть своей сдержанности и контроля. В его тоне что-то меняется, и, кажется, он хочет, чтобы она прекратила задавать вопросы. Но это лишь заставляет ее желать узнать больше.       — Мне просто интересно, где проводят лекции по лингвистике, может быть, я тоже могла бы присоединиться к ним. Очевидно, если в моем переводе есть ошибка, будет полезно узнать, почему…       — Я прямо сейчас тебе объясняю, почему.       — Я хорошо знакома с лекциями, которые читают в Министерстве и Хогвартсе, но я никогда…       — Есть другие способы изучать лингвистику. Например, университеты…       — Да, но ты сказал, что посещал курсы, и я спрашиваю, где именно… Подожди, университеты?       — …и преподавательские курсы. Ты не можешь знаешь о всех гребаных курсах в мире.       — Университеты, — недоверчиво повторяет она. — Ты имеешь в виду магловские университеты?       Рот Малфоя плотно сжимается, и он свирепо смотрит на нее. Даже в темноте Гермиона видит, как кончики его ушей становятся темно-красными, и это ответ на ее вопрос, который он ей не даст.       Магловские университеты.       Драко Малфой посещал магловские лекции в магловском университете.       И изучал лингвистику.       Слишком много. У Гермионы слишком много вопросов, которые она хочет задать, но она выбрасывает их из головы, потому что все равно не получит на них ответа. Любого объяснения ей будет недостаточно, и она напоминает себе, что они с Малфоем не друзья, которые могут говорить о таких вещах.       Она прочищает горло.       — Так в чем была ошибка?       Его брови удивленно приподнимаются. Он колеблется, словно ожидая, что она задаст свой настоящий вопрос. Но когда она бесстрастно смотрит на него, он неохотно возвращается к пергаменту.       — Некоторые команды переводятся в соответствии не с глаголом, а скорее их намерением. Предоставление доступа кому-либо путем создания входа может потребовать указания намерения. Например… — Гермиона наклоняется, когда Малфой перерисовывает одну из руну, разбивая ее на две составляющие: полумесяц, повернутый влево, и прямая перпендикулярная линия. — …наклон любой из рун влево показывает, что для активации требуется намерение. — Он наклоняет влево другую руну, обозначающую «объединение». — Объединение также требует намерения, будь то злой умысел или добрая воля. Злой умысел запретил бы выполнение любых команд.       Гермиона задумчиво поджимает губы.       — Как можно измерить намерение?       Малфой откладывает перо в сторону.       — Полагаю, это похоже на создание заклинания. Его исполнение во многом зависит от цели, подобно стреле. Существуют… определенные заклинания, которые волшебник создает с особым намерением.       — Ты говоришь о Темных искусствах.       Малфой кивает.       Темная магия усиливала урон, а также повреждала душу. Волшебник должен понимать, что каждое такое заклинание — непростительно, но все же Гермиона знает, что не вся Темная магия имеет разрушительный эффект. Темное заклинание, использованное из милосердия или совершенное с правильным намерением, например, когда Снейп убил Дамблдора, не имеет столь сильного разрушающего душу эффекта.       — Все снова сводится к активации рун, — вздыхает Гермиона, лениво накручивая локон возле плеча. За последние две недели путешествия ее волосы, похоже, отросли сильнее, чем за весь прошедший год. — Наше намерение измеряется с помощью волшебной палочки, а следовательно и нашей магии, но мы уже выяснили, что эти руны не активируются таким образом.       Она бросает взгляд на Малфоя, когда он не отвечает, и замечает, что он сосредоточен на ее пальцах, накручивающих прядь волос. Выражение его лица нечитаемо, но напряженность его взгляда замораживает. Она немедленно отпускает локон, и его глаза, кристально-серые, приковываются к ее лицу. Ей приходится вдохнуть один раз, затем еще, чтобы выдохнуть застрявший в легких воздух. Когда она сглатывает сухость во рту, взгляд Малфоя опускается к ее шее, выглядывающей из-под шали. Его губы приоткрываются одновременно с ее, и…       Ее точка зрения. Где-то в неведомой дали, на задворках ее сознания, появляется ее точка зрения.       С огромной усилием и негнущимися руками Гермиона начинает закрывать разбросанные книги. Хлопанье обложек болезненно отдается эхом среди ночи, но она продолжает издавать громкие звуки, притворяясь, будто не чувствует, что он все еще смотрит на нее.       Когда она собирается забрать свой пергамент из-под его руки, он останавливает ее, притягивая его обратно к себе.       — Грейнджер.       Она ненавидит, как он произносит ее имя. Словно оно — единственный ответ на ультиматум.       Она должна ненавидеть его. Все было бы намного проще, если бы она просто ненавидела его.       Гермиона полностью отпускает пергамент, по-прежнему избегая смотреть на него.       — С остальным разберемся завтра.       Она хватает свои книги и собирается уйти, когда он останавливает ее.       Широко раскрытые глаза Гермионы опускаются на руку Малфоя, обхватывающую ее запястье, и тогда она поднимает взгляд на его лицо.       Он тупо смотрит на свою ладонь.       — Я пытаюсь, Грейнджер.       Она не может отвести взгляд от его лица. Не чувствует ничего, кроме тепла, обволакивающего ее кожу под его пальцами. Каким-то образом ей удается контролировать свой голос.       — Пытаешься что?       — Делать то, что ты хочешь. — Его большой палец касается нежной кожи ее запястья с легкостью пера, которое заставляет ее думать, что это все лишь мерещится ей. Он отпускает ее, и его взгляд падает на руку, которой он секунду назад держал ее запястье, с выражением полного смятения — он сжимает ее в кулак.       Не спрашивай. Не спрашивай. Не спрашивай.       Не спрашивай, и тогда ничего не изменится.       — И чего же я хочу, Малфой?       У нее перехватывает дыхание. Словно она сотни лет задерживала воздух, и его ответ станет командой, наконец, выдохнуть.       — Ты хочешь чего-то настоящего. Друга, — отвечает он, напрягаясь от дискомфорта. — Но я не могу дать тебе этого. Я не могу дать тебе ничего, что ты хочешь. Я не знаю, как быть твоим другом, Грейнджер. Я не знаю, как это сделать.       Ее губы пересохли, и ей больно дышать.       — Я не думаю, что это правда, Малфой.       — Я не знаю как, Грейнджер, — отрезает он, решительно качая головой. — Ты должна в это поверить. Все это притворство. И только.       Притворство, потому что это никогда не будет настоящим. Притворство, потому что ничего из этого никогда не было настоящим. Легкие Гермионы сжимаются, а желудок скручивает, словно она упала с двадцатого этажа. Он говорит ей, что не может этого сделать, и она должна ему поверить. Никаких объяснений. Никаких ожиданий.       — Хорошо. Все в порядке. — Гермиона проглатывает ложь, пока она не впитывается в ее кровь и кости и не становится такой же правдой, как воздух в ее груди. — Я верю тебе.       Малфой закрывает глаза и болезненно сжимает челюсть. Гермиона изучает его и то, как напрягается его тело — словно пытается запереть Малфоя в себе, чтобы помешать ему сделать что-нибудь еще, о чем он пожалеет. Думая, что он хочет побыть один, она снова делает шаг назад.       — За пять месяцев до моего тринадцатилетия отец подарил мне два редких яйца императорского золотого скворца.       Гермиона останавливается, слыша его голос.       Голова Малфоя низко опускается, и его взгляд падает на сцепленные руки на столе.       — Одно яйцо императорского золотого скворца стоит сорок пять тысяч галеонов, а одно золотое перо взрослой птицы — тысячу. Одно перо. Я услышал о них, когда моя мама привезла меня в Италию к семье Забини. В их замок приехал эксклюзивный заводчик, который небрежно упомянул, что недавно продал императорские яйца какому-то принцу. И в ту же секунду, когда я услышал эти слова, я понял, что они должны быть моими.       Все, что я знал, — это то, что мне нужно было заполучить эти чертовы яйца, и не важно, каким способом. Это была навязчивая идея. Все, о чем я мог думать. Чертовы птицы. После той поездки я потратил месяцы, убеждая отца подарить их на мой день рождения, зная, что это практически невозможно. Я был упрямым ребенком с твердым желанием, и он исполнил его. Птицы, должно быть, обошлись ему еще дороже, но он сделал то, о чем я просил, потому что так поступал отец. Я знал, даже когда впервые попросил его, что он сделает это. И, может быть, именно поэтому я принял это за любовь, а он увидел возможность преподать мне урок.       В голосе Малфоя сквозит горечь, но с оттенками чего-то, что она еще не в состоянии понять. Сердце Гермионы замерло где-то в горле, пульс участился. Она знает, к чему он ведет и чем все закончится. Она хочет сказать ему, что все в порядке, что ей не обязательно знать, чего ему это стоило. Но она понимает — в этом и заключается весь смысл. Он пытается объяснить ей, почему он не может, и хочет, чтобы она поняла это.       — Я потратил три гребаных месяца, заботясь об этих яйцах, и еще два, когда они вылупились. Днем и ночью я думал только о птицах и всех дополнительных расходах, которые должен был взять на себя, — я даже впервые использовал деньги из своего хранилища. Блейз и Пэнси иногда приходили посмотреть на птиц, но им никогда не разрешалось прикасаться к ним. Это были мои птицы. Я вырастил их, и они так зависели от меня, что все, о чем я мог думать, — это мое, мое, мое. Отец, должно быть, знал, как я к ним отношусь, потому что в ночь перед моим днем рождения, как только мать легла спать, он отвел меня в отдельную комнату. Он усадил меня на стул, отложил свою палочку в сторону и произнес речь о терпении.       Он сказал, что грядет новый мир, но мы должны быть терпеливыми. Сказал, что мне нужно познать настоящую боль, потому что люди попытаются отнять у нас все, чем мы дорожим, и я должен хотеть этого достаточно сильно, чтобы никогда не позволить этому случиться. Мне нужно быть готовым бороться за это. И я соглашался с каждым его словом, как делал всегда, потому что он был моим отцом. Он был моим отцом, и он всегда был прав. Это была моя правда — отец всегда прав. Но потом он принес птиц, и я сразу понял, что это была не просто речь, с которой я слепо мог согласиться. Он достал одну из птиц и велел мне сломать ей шею.       Гермиона прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить вздох.       — Они были такими хрупкими, что одно неверное движение пальца легко сломало бы их позвоночник. Но я не мог этого сделать. Я плакал и беспомощно умолял его оставить их в покое. Я сказал ему, что он может забрать мое наследство. Сказал, что никогда в жизни больше ни о чем его не попрошу. Но я не смог сделать то, о чем он меня просил. Отец был настолько разочарован моими мольбами, что ему пришлось покинуть комнату. Он сказал, что придет завтра, и если они не умрут, он возьмет дело в свои руки, и их смерть не будет столь щедрой, как та, которую он предложил. Я просидел там всю ночь, дрожа так сильно, что мне пришлось сесть на пол. В конце концов, я вынес клетку на улицу, выпустил их на волю и солгал отцу. Однако отец, должно быть, знал правду, потому что позже сказал мне, что птицы, выросшие в неволе, никогда не смогут выжить в дикой природе. И, в конце концов, они все равно погибли.       Малфой тяжело сглатывает и переводит хмурый взгляд на Гермиону. Позволяет ей увидеть неприкрытую боль в его покрасневших глазах, которая заставила бы любого упасть на колени.       — Вот что я сделал, Грейнджер, — хрипит Малфой. — Я просил этих птиц только для того, чтобы убить их. Я беру вещи, которые никогда не должны мне принадлежать, и разрушаю их до тех пор, пока не будет пути назад. Вот чему я научился, вот кем я вырос. Вот кто я такой.       — Это не ты, — говорит Гермиона твердым и уверенным голосом, несмотря на дрожь в теле.       Он недоверчиво смотрит на нее.       — Ты меня не слушала?       — Я слушала. Это была не твоя вина…       — Как ты вообще можешь так говорить? Я, блядь, убил этих птиц! Они умерли, и умерли бы независимо от того, кто в конечном итоге их убил бы, и все равно это была бы моя вина! Я сделал это…       — Почему ты отпустил птиц?       — Что?       — Ты отпустил всех птиц, Малфой. Он сказал только одну, но ты отпустил всех. Почему?       — Я… я не знаю. — Он моргает, отгоняя миллион вопросов в своих глазах. — Это… это неважно.       — Важно. — Гермиона опускается на колени, в ее голосе звучит мольба. — Это важно. У тебя ложные представления… — он лишь качает головой на это, но она продолжает настаивать, — …и ты убедил себя в том, что ты гораздо хуже, чем есть на самом деле!       — Неужели ты не понимаешь? Правда в том, что я убил своих птиц!       — Правда в том, что ты был ребенком, и тебе дали выбор, который вовсе не был выбором! Ты боялся, ты любил своего отца, и ты любил этих птиц…       — И посмотри, что делает моя любовь, — хрипло говорит Малфой. — Моя любовь убивает, Грейнджер.       Гермиона резко выдыхает, не находя слов. Он зажмуривает глаза, боль снова заполняет его — редкий проблеск настоящего, такого побежденного, такого непохожего на то, как Малфой ведет себя рядом с ней, что Гермиона, не колеблясь, тянется к его руке. Но Малфой дергается, когда чувствует, что она приближается, заставляя Гермиону остановиться на полпути, все так же протягивая к нему руку. Он непоколебим и напряжен, и поэтому, в конце концов, она опускает руку.       — Твоя любовь дала им жизнь, — говорит она, наконец выпрямляясь. Она прерывисто выдыхает. — Их жизнь, какой бы короткой она ни была, была наполнена любовью, которую они, возможно, никогда бы не почувствовали, если бы не ты. Ты прав. Они бы все равно умерли… — Малфой вздрагивает, — …но на мгновение они были по-настоящему счастливы, Малфой. Они испытали любовь, такую сильную, такую освобождающую, что даже на краткий миг ради этого стоило жить. Твоя любовь заставила их жить. Мне бы только хотелось, чтобы ты тоже это увидел.       Когда она уходит и оцепеневшее тело Малфоя растворяется в темноте, Гермиона вытирает влагу со щек и понимает, что забыла, какая у нее была точка зрения.

***

      — Лина?       — Да, хабиби.       — Помнишь стихотворение, которое ты читала в ночь, когда мы прибыли в Сахрит?       Руки Лины все еще покоятся в волосах Гермионы.       — Да, помню.       — Я не могу перестать думать о нем. О чем оно было?       — Это была история о любви.       — Любви?       Лина продолжает заплетать ей косу.       — Могу быть предвзятой, но я действительно считаю, что арабский, вероятно, самый богатый язык в мире. Некоторые даже называют его матерью языков из-за того, сколько слов происходит от арабского. Говорят, что одно и то же слово может иметь три значения, семь способов его произнесения и двенадцать различных толкований. Стихотворение, которое я прочитала, — это история о двух влюбленных, или, точнее, обо всех влюбленных, и о сложности любви.       — Можешь рассказать его еще раз для меня?       — Стихотворение лишь вкратце затрагивает некоторые стадии, на которых оказываются все влюбленные, — говорит Лина, улыбаясь. Она достает волшебную палочку и взмахивает ею один раз, гася свечи. Еще один взмах — и из кончика палочки вырывается струйка бледного света, образуя две фигуры на плоскости зеркала. — Мы начинаем с начала любви. Аль-хава. Влечение состоит из трех основных букв, которые также означают слово «ветер». Подразумевая, что начало любви так же мимолетно и нестабильно. Если нет изначального влечения, влюбленные, которые еще не стали любовниками, могут превратиться обратно в незнакомцев так же быстро, как поцелуй ветра на коже.       Знакомая лирическая мелодия голоса Амины гипнотизирует, погружая Гермиону в транс. Две фигуры в зеркале превращаются в порыв ветра и соединяются, образуя розу.       — Аль-аляк — привязанность этого краткого влечения к сердцу человека, чтобы оно перестало быть неустойчивым, как ветер. Подобно одежде, зацепившейся за колючку, она требует сознательного отрешения, чтобы больше не существовать. Аль-каляф, или страстная влюбленность, — это физическая форма, в которой существует любовь. Его корни связаны с другим словом, которое означает тягость и страдание. Сейчас любовь — это то, что мы чувствуем в своей груди, в своих руках, на своем лице. Оно существует как нечто телесное, на что мы можем указать. Аль-ишк и аль-шагаф, — это, пожалуй, высшее состояние наслаждения в любви. Если аль-ишк — это ослепление сердца одного любовника другим, когда удовольствие можно испытывать без ограничений, то аль-шагаф — это приятное жжение, сродни жару, который ощущается при соприкосновении воска с кожей. Ад, который приветствуется. Даже необходим. Наслаждение, которое можно оценить только через боль.       Пока Лина говорит, две фигуры перетекают друг в друга, руки обвиваются вокруг их шей, а лица тают, превращаясь в капающие свечи. Гермиона не смеет моргнуть, слишком боясь пропустить слова Лины или сцены, разворачивающиеся перед ней.       — Когда эти четыре стадии пройдены, любовь принимает извращенный оборот, как и все предначертанное судьбой. Аль-шаджв — это первый шаг к катастрофической, всепоглощающей любви. Она охватывает сердце, как болезнь, в начале мутирующая, а затем дающая метастазы в другие органы в виде поверхностного слоя разрушения. Болезнь, которая начинается снаружи, проникает в сердце как аль-джава, всепоглощающее состояние горя, не похожее ни на какое другое.       Фигуры сливаются в одно целое, и в груди образуется маленькая искра света.       — Когда сердца становятся порабощенными друг другом — аль-татаййум, любовь снова трансформируется, но на этот раз в болезнь — аль-табааля. Это навязчивое стремление сердца овладеть любимым. Появляется только одна цель, и она заключается в разрушении.       Гермиона ахает, когда искра пронизывает все тело — начиная с груди и переплетаясь с конечностями, каждый участок вспыхнет всепоглощающим огнем.       — В этот момент конец любви неизбежен. Она вступает в состояние полного хаоса и беспорядка. Аль-тадлиг. Цепь событий, где каждая неразбериха приводит к падению в темноту. Нет четкого пути, нет ясного прохода, в котором можно было бы найти облегчение.       — Каково последнее состояние? — Спрашивает Гермиона. Фигура снова разделяется на две — каждая обращена лицом к другой.       — Аль-хуюм. Безумие — необратимый конец разума. У этого слова общие корни с аль-хава — то, с чего мы начали. Даже произнесение аль-хуюм заканчивается смыканием губ. В конце концов, не остается ни разума, ни безумия. Когда возлюбленный погиб, осталась только любовь.       Гермиона наблюдает, как фигуры наклоняются вперед, соприкасаясь лбами, и падают на колени. Секундой позже они исчезают в клубах дыма.       — Разве любовь обязательно должна быть такой? — Выдыхает Гермиона, встречаясь со взглядом Лины в зеркале. — Разве мы не можем выбирать?       Лина заканчивает заплетать косу и перевязывает ее конец лентой.       — В любви нет выбора, Гермиона.       Гермиона недовольна таким ответом. Она качает головой, коса падает ей на плечо.       — Так это все? Любить другого — значит быть жестоко уничтоженным? Как я узнаю, какую любовь получу?       Лина обхватывает ладонями голову Гермионы и прижимается щекой к ее виску. Ее голос нежен. Как у матери, разговаривающей с ребенком.       — Мектуб, любовь моя. Что бы ни было написано для тебя, ты это найдешь.

***

      Гермиона выходит из палатки, поглаживая руками косу, чтобы убедиться, что она надежно закреплена. Температура за ночь поднялась — приятная жара, которая еще не была изнуряющей, но могла бы ею стать, если бы безжалостное солнце решилось. Гермиона не особо любила заплетать косы — она всегда быстро уставала, у нее начинали болеть руки, и в конце концов ей приходилось собирать волосы в пучок на макушке. Но Лина увидела, как она изо всех сил пытается справиться со своими кудрями, и предложила заплести их в косу. Ее руки все еще теребят упрямые локоны, которые уже начинают выбиваться из косы, когда палатка напротив нее открывается.       Гермиона останавливается.       Малфой выходит, высовывая голову из палатки, пальцы застегивают пуговицы на рукавах запястья. Его взгляд немедленно скользит по лагерю, останавливаясь на Гермионе. Его глаза поднимаются к ее волосам, между бровей образуется небольшая складка. Она не может понять изменения в его лице, но все равно опускает руки, чувствуя себя неловко. Ее взгляд широко раскрытых глаз не отрывается от него.       Он выглядит по-другому.       Исчезли черные рубашки изысканного кроя и темные брюки. На нем лен. Настоящий. Или, по крайней мере, Гермиона так думает. А может быть, это ткань, сшитая специально для него где-нибудь в Кабо-Верде. Но более поразительным выглядит не изменение ткани, а скорее ее цвет. Рубашка оттенка взбитых сливок, расстегнутая верхняя пуговица, светло-коричневые брюки. Ботинки из драконьей кожи остались теми же. Гермионе всегда казалось, что Малфой преображается в темноте. Сохраняя строгие черты лица, он исчезает в высоких тенях ночи, становясь самой тьмой с незаметностью полуночного вора. Возможно, в темноте для него есть что-то знакомое — он находится как внутри нее, так и снаружи. Он был одновременно и надвигающейся тенью, и тем, кто ее излучал.       Однако, на свету его черты становятся мягкими. Доступными. Приветливыми, если не обращать внимания на его хронически апатичное выражение лица. Он выглядит светлее, моложе. Словно сбросил слой кожи, оставил позади часть прежнего себя и шагнул в новую временную шкалу. Гермионе очень редко доводилось видеть Малфоя днем, но сейчас, когда над головой ярко светит послеполуденное солнце, смотреть на него становится почти больно.       Приоткрыв губы, она встречается с ним взглядом и пристально смотрит. Часть свинцового ощущения, которое появилось между ними вчера, исчезла. Завтрак прошел нормально — Малфой сидел в углу с своим блокнотом, не отрываясь от записей, но когда вошла она, поднял глаза, и Гермиона не почувствовала необходимости убегать. И когда он отвел взгляд, это не показалось пренебрежительным. Похоже, они зашли в тупик, и это все, чего она могла от него требовать.       Он делает к ней шаг, когда позади внезапно раздается рев двигателей. Их головы одновременно поворачиваются в одном направлении. Когда Гермиона отходит, чтобы посмотреть, что происходит, Малфой следует за ней.       На шум из палаток выходят остальные. Амина высовывает голову из-под навеса и подходит, вставая рядом с Гермионой. Вместе они наблюдают за тем, как в вихре пыли появляется ряд грузовиков.       — Oi vey, — говорит Тони, его лицо искажается недовольством. — Люди.       Гермиона прикрывает глаза ладонями, когда грузовики подъезжают ближе и останавливаются в нескольких метрах от их лагеря. Дверь одной из машин открывается, и из него выпрыгивает молодая красивая девушка с темными волосами и загорелой кожей.       — Помните, что я вам говорила, — бормочет Амина, устремляя на них строгий взгляд. — Мы просто путешественники.       Она поворачивается лицом к незнакомцам и, широко улыбаясь, направляется в сторону грузовиков. Гермиона следует за ней.       — Мерхаба! — Зовет Амина. Дверцы других грузовиков открываются и захлопываются — из них выходят люди, разминая конечности и болтая между собой на языке, который, как подозревает Гермиона, является испанским.       — Здравствуйте! — Темноволосая девушка улыбается, стряхивая пыль со своей рубашки. В ее акценте слышны отчетливые переливы, из-за которых ее голос звучит как мед и летние каникулы. — Простите, что вот так к вам вторгаемся. Но мои молитвы были услышаны, когда я увидел вас на горизонте. Нам пришлось остановиться.       — Меня зовут Амина Малик. — Амина пожимает руку девушки и неопределенно машет в сторону Гермионы и остальных членов команды, не представляя. — Чем мы можем вам помочь?       — Кармина Сильва, — отвечает девушка. Ее взгляд обводит лагерь и останавливается на Гермионе. Ее глаза расширяются, хотя и ненадолго, и ладони Гермионы становятся потными. Она делает маленький шаг назад, чтобы бесполезно спрятаться за плечом Амины. Девушка неохотно отводит взгляд и снова поворачивается к Амине. — Мы из подотдела испанского Департамента магического сотрудничества, занимающегося в основном культурной и социальной антропологией. — Она замолкает, доставая из-под рубашки жетон, на котором указаны удостоверение личности и полномочия. Амина подходит, чтобы рассмотреть его поближе. — Последние три месяца мы провели в Марокко, но пять дней назад потерялись в пустыне.       Брови Амины поднимаются к волосам.       — Пять дней?       Кармина торжественно кивает.       — По крайней мере, мы так думаем. Последние несколько месяцев мы были на юге и пытались добраться до нашего следующего пункта назначения, который должен был находиться в нескольких милях к северу. Мы должны были остаться там еще на месяц, а затем отправиться в Сахрит, чтобы вернуться домой в Испанию. Но потеряли слишком много времени. Не могли бы вы подсказать нам, где мы находимся?       — Всего в четырех днях пути от Сахрита, — говорит Амина и жестом подзывает на Тони. — Мы планируем ехать на юг около шести дней. Тони может помочь вам с координатами и указать правильное направление на север. Если хотите, можете остаться у нас на ночь. Представляю, как все устали.       — Это было бы просто великолепно! — Кармина благодарно улыбается. Она поворачивается к кому-то из своих людей с краткими инструкциями. Они достают кое-какое оборудование и уходят вместе с Тони. — Что привело вас в пустыню?       — Просто проезжали мимо, — отвечает Амина. — Мы как раз собирались пообедать, так что можем приготовить что-нибудь для вас и вашей команды…       Слова Амины прерывает резкий вздох Кармины. Она несколько раз моргает и делает неуверенный шаг вперед.       — Это… это Драко Малфой?       Гермиона отскакивает назад как раз вовремя, потому что Кармина взвизгивает и бросается вперед, прыгая в объятия Малфоя. Гермиона замечает на его лице мимолетное удивление, которое быстро исчезает, когда он крепко обнимает Кармину.       — Dónde has estado, gilipollas? — Кармина обвивает руками шею Малфоя — ее высокие ноги позволяют им смотреть друг другу в глаза, не запрокидывая голову.       Гермиона не сводит глаз с разворачивающейся сцены, и у нее скручивает живот, когда Малфой наклоняется к Кармине, касаясь губами ее уха. Он говорит что-то, слишком тихо, чтобы она могла расслышать, но Кармина запрокидывает голову и издает мелодичный смешок.       — Что, черт возьми, происходит? — Шепчет Тони Гермионе.       — Понятия не имею, — бормочет она в ответ.       Кармина дразняще хлопает Малфоя по руке, а затем отпускает его и поворачивается к ошеломленным лицам. Она улыбается так широко, что ее лицо начинает сиять.       — Прошу прощения за мою грубость. Просто… Я не видела этого человека почти… сколько? Десять лет, верно, Драко?       Малфой трет костяшками пальцев свое щеку и быстро кивает в знак согласия. Он намеренно не смотрит в сторону Гермионы.       — Ну что ж, — Амина хлопает в ладоши. — Кажется, вам есть, что рассказать нам за обедом! Не так ли?

***

      — И вот я лежу со сломанным коленом, а Драко все плачет и плачет. «Здесь повсюду кровь», — закричал он, но когда я посмотрела вниз, его кожа была чиста как стеклышко. Он всего лишь вывихнул лодыжку! — Раздается смех, и Кармина, хихикая, вытирает слезинку с уголка глаза. — Я едва могла идти, но Драко кричал так громко, словно у него торчала кость из ноги, так что в конечном итоге мне прошлось нести его на себе!       Кончики ушей Малфоя краснеют, когда все вновь начинают смеяться.       — Это совершенно не тот джентльмен, которого мы знаем! — Поддразнивающе восклицает Амина. — Драко! Как ты мог? Бедная девочка.       — Кармина не несла меня.       — Конечно, несла! Тогда я была вдвое меньше тебя, и все равно мне пришлось тащить тебя через все поле. Ты не переставая ныл, что у тебя болит нога, словно ее отрубили. Когда мы вернулись домой, моя гувернантка была в такой ярости, что запретила нам лазить на деревья.       — Трудно представить, чтобы Малфой выражал хоть какие-то эмоции, — беззаботно говорит Гермиона. Малфой переводит на нее взгляд. — Он всегда такой серьезный. Я думала, что, должно быть, он был таким же, когда был младше.       — Не могу говорить о том, какой он сейчас, но в детстве он был очень драматичным. Я бы даже сказала, по-французски драматичным.       — Малфой и драматичный? Никогда бы не подумала. — Глаза Малфоя сужаются, и Гермиона ухмыляется. Уголки его губ слегка подергиваются, словно он пытается сдержать улыбку. — Ты должна рассказать нам больше, Кармина.       — Каждое лето семья Малфоев приезжала в Мадрид и проводила у нас целую неделю, — продолжает Кармина, ее голос становится заговорщицким, когда она наклоняется к Гермионе. — У меня не было ни братьев, ни сестер, и большую часть лета я была одна, так как мои друзья уезжали за границу на каникулы. Когда я услышала, что приезжает кто-то моего возраста, я была вне себя от радости. У меня было столько планов, чем заняться и куда сводить Драко, чтобы это лето стало для нас незабываемым. Но в первый же день знакомства с ним я сразу поняла, что это не будет великим летом Кармины Сильвы. Потому что то лето и все последующие будут принадлежать Драко Малфою.       — Она преувеличивает, — перебивает Малфой.       Кармина игнорирует его.       — Он просто сказал «Hola». И все были очарованы им! Кто бы мог подумать, что мальчик с белыми волосами и вечным недовольством на лице знает испанский, хотя и одно слово?       — Я знал больше одного слова, — горячо говорит Малфой.       — В конечном счете — да! С каждым летом твой испанский улучшался, но в тот первый день, когда Нарцисса сказала, что Драко практиковал наш язык с момента, как узнал о поездке, все сразу же в него влюбились. Начиная от моей матери, которая приказала всем домовым эльфам готовить только любимые блюда Драко, заканчивая моим отцом, который использовал любую возможность, чтобы показать ему свои антикварные коллекции, — всю неделю я только и слышала «Драко это, Драко то». Когда наша гувернантка накричала на нас из-за того, что мы поранились… на чью рану она посмотрела в первую очередь? Конечно же, на рану Драко.       Гермиона ахает, выразительно кивая Кармине, а затем разочарованно качает головой, глядя на Малфоя.       Малфой закатывает глаза.       — Но я должна признать, он действительно был неотразим в том, как ходил по нашему дому, словно был хозяином этого места. Даже в возрасте десяти лет я знала, что в Драко Малфое что-то есть.       Малфой качает головой.       — Я был дураком.       — Действительно, дураком, — с нежностью говорит Кармина. — В последнее лето он пробыл у нас всего четыре дня вместо обычных семи. Нарцисса привезла его к нам и сразу же уехала, так как у нее возникли срочные дела с Люциусом, но Драко должен был остаться с нами. Моя мама случайно рассказала ему о местном мальчике, который издевался надо мной в школе. У меня были два огромных передних зуба, которые делали меня похожим на какого-то грызуна.       Когда она украдкой бросает взгляд на Малфоя, замечает, что он уже смотрит на нее. Ее кожу покалывает под его пристальным взглядом, и по потемневшему выражению его глаз она понимает, что они вспоминают об одном и том же.       Гермиона первой отводит взгляд.       — Недолго думая, я указала на того мальчика, когда мы пошли за мороженым. Драко даже не стал колебаться. Он протянул мне свой рожок, а затем направился к нему так целеустремленно, что я испугалась. Не за Драко, хотя ему в то время было всего пятнадцать, а за мальчика, который был как минимум на два года старше него. Без слов Драко выронил свою палочку и начал бить его кулаками. Когда я подбежала, чтобы остановить его, он выхватил у меня из рук мороженое и размазал его по лицу мальчика! Если не считать кровотечения из носа, Драко остался невредим, но мальчик... ух! К счастью, мы успели уйти до того, как люди вызвали властей. Так что да, Драко, ты был дураком! Всегда думал, что несешь ответственность за большее, чем есть на самом деле.       В воздухе повисает ощутимая тишина — Малфой и Кармина пристально смотрят друг на друга.       Гермиона хочет встать и уйти, но вместо этого прирастает к стулу с тарелкой недоеденного обеда в руках. Пока одни переговариваются между собой, а другие уходят готовить ко сну палатки, Кармина и Малфой остаются. Склонив друг к другу головы и приглушив разговор до тихого шепота, эти двое выглядят так, словно перенеслись ненадолго в прошлое. Улыбка, которой Кармина одаривает Малфоя, вызывает у Гермионы боль в груди, а взгляд, которым они обмениваются, заставляет ее чувствовать, что она подглядывает за чем-то личным. Она едва замечает, как Тони садится рядом с ней и начинает рассказывать о месяце, проведенном в Южной Африке в поисках сбежавшей огневицы.       Большинство воспоминаний Гермионы разделены нитью времени — до и после войны. Оказывается, все люди в каждом моменте связаны между собой, но у Гермионы остались лишь запятнанные воспоминания о них — они болят, как открытая рана, каждый раз, когда она встречает с ними или думает о них. Гермиона не помнит, когда в последний раз говорила с Гарри и остальными о Хогвартсе или о конкретных событиях войны. Если она и поднимала эту тему, то либо под предлогом празднования окончания войны, либо из-за закипающего гнева на таких людей, как Малфой. Сама Гермиона боялась привлекать внимание к воспоминаниям прошлого, однако так было не всегда. Поначалу желание поделиться с кем-то было таким сильным и всепоглощающим, что Гермионе хотелось выйти на улицу, встряхнуть первого встречного за плечи и спросить: «Ты видел то же, что и я? Ты тоже это чувствовал?».       Вскоре, казалось, все пришли к молчаливому согласию, что больных воспоминаний в их жизни следует избегать ради сохранения рассудка и светлого будущего. И тогда Гермиона стала думать, что, может быть, возможно прожить жизнь и без воспоминаний. Если она страдала от них, то пусть они останутся только у нее в голове.       Теперь, наблюдая, как Кармина смеется, а тело Малфоя сантиметр за сантиметром расслабляется под действием этого звука, Гермиона понимает, что, возможно, между ними есть жизнь, которую нужно прожить. Что, несмотря на душевную боль, возникающую при открытии книги общих воспоминаний, среди этих страниц был шанс превратить печаль во что-то нежное и доброе. В то, о чем стоит говорить вслух.       Когда Кармина опускает голову, чтобы скрыть слезы, Малфой неожиданно берет ее за руку и помогает встать. Он отводит ее в свою палатку, ни разу не оглянувшись. Гермиона несколько раз моргает, когда за ними закрывается полог. С мучительным сопротивлением Гермиона обращает свое внимание на Тони. Секунды превращаются в минуты, когда Гермиона сидит в оцепенении, ничего не слыша. Пятнадцать минут спустя она тихо извиняется и уходит.

***

      На следующее утро после завтрака Кармина и ее команда готовятся к отъезду. Гермиона замирает в суматохе, думая, что лучше не вмешиваться в последние минуты напутствий и торопливых разговоров между двумя экипажами. Она хотела избежать встречи с людьми и ей бы это удалось, если бы Кармина не заметила ее в толпе.       — Тебя трудно найти, — говорит она, подходя к Гермионе, стоящей в тени навеса.       Гермиона улыбается.       — Печальное последствие желания спрятаться.       Кармина изучает ее с удивлением, которое сменяется недоверием, когда она качает головой.       — Знаешь, я всегда думала о том, что скажу, когда встречу кого-нибудь из Золотого трио.       Может быть, это усталость, а может, облегчение, но на этот раз Гермиона не утруждает себя притворством.       — И что бы ты сказала?       Кармина пожимает плечами.       — Что вообще можно сказать героине войны? Ты, должно быть, все это уже слышала.       — Никогда не повредит послушать вновь.       Кармина смеется, и улыбка Гермионы становится шире от этого звука. Она чувствует укол гордости из-за того, что вызвала смех у ведьмы.       Кармины затихает, и ее лицо становится мрачным.       — Моя семья покинула Европу задолго до первых упоминания о войне. Поэтому я никогда по-настоящему не участвовала ни в чем из того, что происходило. Но все же следила за каждой новостью из страха за близких, которых мы оставили.       — Ты имеешь в виду Малфоя?       Кармина кивает.       — Да, Драко. И Нарциссу тоже. Люциуса Малфоя я не знала, хотя Драко никогда не переставал говорить о нем. Тем не менее, я глубоко заботилась об их семье, как о своей собственной. Когда я в последний раз видела Драко, я и представить не могла, что он действительно окажется последним. Я даже не успела как следует попрощаться, когда Драко уехал. Я спала и думала, что до его приезда осталось всего лишь несколько дней. Что, по крайней мере, у нас будет еще одно лето. — Кармина встречается взглядом с Гермионой, в ее светлых глазах видна скрытая глубина печали. — Он был всего лишь мальчиком. Но теперь он стал мужчиной, и это так странно — не знать, как это произошло.       — Под всем этим он все тот же человек, — мягко говорит ей Гермиона.       — И как же это нелегко, — вздыхает Кармина. — Это ни с чем не сравнимое чувство — встретить кого-то, кого, как ты думала, никогда больше не увидишь, после стольких лет да еще и так далеко от дома.       — Могу только представить, — тихо говорит Гермиона. — Хотя, должно быть, было приятно наверстать упущенное и поговорить обо всем, что вы упустили.       — Так и было, — соглашается Кармина. — Он не всегда был таким скрытным, но сейчас мне удалось кое-что узнать о его жизни. Я всегда думала, что для того, чтобы определить, имело ли что-то значение в жизни Драко, достаточно лишь послушать, говорит ли он об этом. — Мужчина из ее команды окликает Кармину по имени, и она поворачивается прямо к Гермионе. — Жаль, что я не встретила тебя, когда у нас было бы больше времени для разговора. Держу пари, у тебя есть пара занимательных историй, Гермиона Грейнджер.       — Боюсь, что разочарую тебя. — Гермиона смеется, почесывая висок. — Через некоторое время все они начинают звучать одинаково.       — О, я в этом сильно сомневаюсь! Такой человек, как ты, не может быть просто обычным. Но должна признать, у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь. — Гермиона хмурится, не понимая. Кармина притягивает ее к себе, обнимая, и в ее голосе звучит улыбка. — Он просто не мог перестать говорить о тебе.       Когда Кармина уходит, на ее лице отражается понимание. Она машет Гермионе через плечо и забирается в грузовик — Гермиона оглядывает собравшуюся толпу, но понимает, что его в ней нет. Один за другим грузовики выезжают и исчезают в очередном вихре пыли.       В конце концов, лагерь возвращается к своей обычной суете, но Гермиона остается стоять под навесом, ошеломленная и совершенно лишенная дара речи.

***

      — Что с тобой? — Голос Малфоя напоминает скорее напряжение, чем вопрос. Он хмуро смотрит на Гермиону.       — Ничего, — бормочет Гермиона и переворачивает страницу книги, которую читала.       Сейчас ранняя ночь, и они должны были разобраться с активацией рун, но прошел уже час, а она так ничего и не нашла. Кроме украдкой брошенных взглядов друг на друга и тихого шелеста книг, ничего значимого не произошло. Гермиону почти подмывает подменить Малфоя Аминой, просто чтобы появился хотя бы какой-то прогресс, но судя по смеху, доносящемуся из палаток, похоже, никто пока не собирается ложится спать, а Амина не хочет портить себе вечер. Она не знает, как вообще оказалась с Малфоем, корпящим над книгами, ведь в последний раз они общались полтора дня назад. Не то чтобы она была против провести остаток ночи в поисках ответов вместе с Малфоем — сидеть с ним так близко гораздо терпимее, если они сосредоточены на разгадывании дневника и рун.       — Ты ведешь себя страннее, чем обычно.       Конечно, Гермиона ведет себя странно. Она не знает, как существовать рядом с Малфоем, не подвергая все чрезмерному анализу. Отключить свой разум, чтобы не думать о нем, сродни вхождению в вегетативное состояние.       — Полагаю, ты хорошо разбираешься в эмоциях.       — Что ты сказала Кармине?       Гермиона поднимает взгляд.       — Что ты сказал Кармине?       Малфой хмурится.       — И что это должно значить?       — Я просто повторяю твой вопрос.       — Только ты сказала это так, словно за этим стоит какой-то двойной смысл.       — За этим нет никакого двойного смысла, Малфой. Это простой вопрос, требующий простого ответа.       — Тогда почему ты повторила мой вопрос, не ответив на него?       — Потому что я тоже хочу знать, что тебе сказала Кармина.       — Или, может быть, ты полностью избегаешь моего вопроса, потому что знаешь что-то, чего не знаю я. И, пытаясь отвлечь мое внимание от этого факта, ты хочешь запутать меня, притворяясь, что не знаешь, что я знаю, что ты знаешь.       Гермиона закатывает глаза и возвращается к своей книге.       — Или, может быть, ты думаешь, что знаешь, что я знаю, и что я притворяюсь, что не знаю, хотя я знаю то, чего не знаю, и я просто задаю вопрос, что бы я могла знать…       — О чем ты?       — Я просто спрашиваю, что ты знаешь!       — Я не собираюсь рассказывать тебе, что я знаю, пока ты не ответишь, что знаешь и…       — Это нечестно!       — Неважно, честно это или нет, Грейнджер. Просто ответь на мой вопрос и расскажи мне, что знаешь!       — Что я вообще должна знать? Я не понимаю твоего вопроса…       — Я спросил, что сказала Кармина…       — И я сказала… Подожди! Малфой, кажется, я кое-что нашла! — Гермиона подносит свечу поближе к странице. — Здесь есть отрывок, в котором говорится о жизни и переходе души. Из четырех, объединяющих оболочку космоса, в четыре, объединяющих сосуд души. И потому двойственность жизни зависит от расположения и равновесия этих сторон. Темперамент силы не связан законами жизни, которыми она манипулирует. Смерть и переход души — это лишь результат использования механизма. Как и за жизнь, за все нужно платить. Таким образом, природа этой силы такова, что только благодаря ее существованию можно вновь найти источник жизненной силы. Она рождается из жизни, а в ее отсутствии — умирает. Сила достигает своей мощи одним этим слогом.       Гермиона делает паузу, чтобы подумать.       — Когда я впервые прочитала этот отрывок, то пропустила его, думая, что он не имеет отношения к рунам в дневнике Сафии, поскольку в нем в первую очередь говорится о превращении духа человека в Акх. Но сила, о которой здесь идет речь, может быть связана с древними рунами и необходимой формой их активации. Четыре, объединяющие космос… это, должно быть, земля, воздух, огонь и вода. Но четыре, которые объединяют сосуд…       — Кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь, — заканчивает Малфой.       Гермиона поджимает губы.       — Ты говоришь о четырех гуморах. Это восходит к Гиппократу, который говорил, что взаимодействие между четырьмя жидкостями организма и окружающей средой является способом изучения темперамента человека. Мы говорим о погребальных текстах, которые восходят к Древнему египетскому царству. За сотни лет до Гиппократа и других греческих философов.       — Древнеегипетская медицина была инновационной и образцовой в своей базовой форме и, таким образом, вдохновила на развитие других отраслей магловской медицины, например, греческой, — цитирует Малфой по памяти. Он проводит рукой по волосам, отводя глаза и фокусируясь на чем-то вдали ночи.       Гермиона медленно кивает, слыша знакомые слова.       — Это правда… Во время исследований я читала, что Гиппократ и другие греческие философы обучались в храме Аменхотепа. Существовала гипотеза, что гуморальная теория может иметь происхождение из Древнего Египта или Золотого века мавров.       — Смерть и переход души — это лишь результат использования механизма. Это, должно быть, отсылка к тому, для чего, по словам Хакима, использовались погребальные тексты. Механизм — это руны.       Гермиона качает головой.       — Я все еще думаю, что древние погребальные тексты, скорее всего, не связаны с четырьмя гуморами, потому что временные рамки не совпадают. Гораздо вероятнее, что тексты Древнего царства оказали влияние на развитие медицины Гиппократа, а не наоборот. Но книга заклинаний, которая была создана на основе погребальных текстов много лет спустя… может быть как-то связана. — Гермиона возвращается к книге. — Если мы примем это во внимание, то можно предположить, что один из четырех гуморов активирует руну.       Знакомая задумчивость искажает лицо Малфоя.       — Считается, что дисбаланс гуморов приводит к болезням и изменению настроения человека. Наряду с телом, считается, что окружающая среда также оказывает на него влияние. Таким образом, кровь горяча и подобна воздуху, и ее баланс создает темперамент сангвиника. Флегма делает человека флегматиком, соединяясь с водой. Черная желчь связана с землей и вызывает меланхолию, в то время как желтая желчь — это огонь, который создает темперамент холерика.       Гермиона задумчиво прикусывает внутреннюю сторону губы.       — Рождается из жизни, а в ее отсутствии — умирает…       Малфой постукивает пальцем по деревянному столу.       — Сила достигает своей мощи одним этим слогом…       Они встречаются взглядами, ловя точный момент, когда все, наконец, становится понятно для другого, и одновременно произносят:       — Кровь!       Ну конечно.       Теперь это кажется таким очевидным — для активации рун требуется кровь. Многие древние заклинания и мощные проклятия требовали платы, которой чаще всего являлась кровью. Многие древние ритуалы, проводимые для связывания или трансформации души, также требовали магии крови из-за ее чистоты природной силы. Кроме того, кровью, с ее большим запасом в организме, также было намного легче передать намерение для других команд.       Они продолжают смотреть друг на друга, их глаза блестят.       Гермиона ухмыляется, ее сердце бешено колотится от выброса адреналина; ухмылка Малфоя спадает, и он громко сглатывает.       Гермиона немедленно приступает к действию. Она достает из сумки порванную веревку и аккуратно кладет два конца на стол. Она бросает короткий взгляд на Малфоя и встает.       — Попробуем?       Малфой вскакивает на ноги, открывая рот в знак протеста, и Гермиона с шипением рассекает палочкой ладонь.       Он в ужасе смотрит на Гермиону, когда она макает палец здоровой руки в капли крови. Она морщится, сильнее надавливая на рану, чтобы собрать побольше крови и создать руну. Затем она поворачивается к отрезанным концам и рисует на веревке руну собственной кровью.       Она делает неуверенный шаг назад, прижимая раненую руку к груди.       Они смотрят на веревку, с которой спадают капли ее крови, с ощутимым предвкушением. Проходят долгие, настороженные секунды, в течение которых Гермиона думает, что, возможно, они что-то упустили, но затем прямо у нее на глазах ее размазанная кровь начинает шипеть. Гермиона задыхается, когда она распадается на мельчайшие частицы. Мурашки пробегают по ее телу, а кожу начинает покалывать от страха. Как и в прошлые разы, когда Гермиона использовала магию крови, воздух успокаивается до сверхъестественного состояния. Явный трепет или предупреждение в атмосфере от того, что они сделали и что вот-вот произойдет. Но, в отличие от тех разов, кажется, что весь мир вокруг них стал неподвижен.       Насекомые, далекий смех, звезды. Вселенная.       Просто останавливаются.       И задерживают дыхание.       Гермионе начинает казаться, возможно, это была ошибка — ее глаза нервно бегают по сторонам. Беспокойство трепещет в ее груди при мысли об этом. Их предупреждали — что если они только что открыли ящик Пандоры с чем-то, что они не смогут контролировать. Это не совсем та темная магия, которую она чувствовала раньше, но в этих рунах заключена неоспоримая сила. Сила, ниспосланная и благословленная богами.       Но затем руна, которую она написала на веревке, превращается в лужицу ярко-красной жидкости и полностью исчезает, словно ее проглотили нити веревки. Концы веревки начинает дрожать. А затем, скользя и преодолевая расстояние, чтобы добраться до своего двойника, потертые края сливаются друг с другом, становясь единым целым.       Гермиона и Малфой смотрят и смотрят на только что образовавшуюся веревку. Странное чувство — наконец-то увидеть, как в этом путешествии происходит что-то существенное, понимать, что, возможно, они на правильном пути. Повисшее между ними молчание наполнено благоговением и недоверием. Но жгучая боль от раны снимает это напряжение, и как только она успевает залечить порез, что-то в глубине ее сознания резко падает, а затем щелкает.       Не отрывая взгляда от ладони, Гермиона шепчет:       — Ты читал мою книгу.       Малфой не отвечает. Это не подтверждение и не опровержение, и Гермиона этого не потерпит.       Она резко поворачивается к нему, и мышцы на челюсти Малфоя напрягаются под ее пронзительным взглядом.       — Ты сказал: «Древнеегипетская медицина была инновационной и образцовой в своей базовой форме и, таким образом, вдохновила на развитие других отраслей магловской медицины, например, греческой». Это слово в слово из моей книги.       — Неужели люди не читают твои книжки, Грейнджер? — саркастически спрашивает он, не отрывая взгляда от веревки. — Я получу автограф как твой первый читатель?       Гермиона даже глазом не моргает в ответ на его насмешки.       — Ты же знаешь, что я не это имела в виду, Малфой.       Малфой устало и с тревогой выдыхает. Он поднимает на нее глаза и безучастно произносит:       — Это просто книга.       Вот только это не просто книга. Это объемный текст на шестистах страницах, посвященный истории магловской медицины и магического целительства, направленный на преодоление разрыва между волшебным миром и маглами. Это был страстный проект, опубликованный четыре года назад, который возник, когда она наткнулась на книгу, в которой говорилось, что многие из первых врачей-маглов обладали магическими способностями, что позволило им увидеть медицину, выходящую за рамки человеческого сознания. Гермионе потребовался целый год исследований, которые она проводила в свободное от работы время, потому что у нее были и другие, финансируемые Министерством проекты. Излишне говорить, что книга оказалась непопулярной, и у нее были плохие продажи. Что, впрочем, никогда не волновало Гермиону, поскольку она вообще не ожидала, что ее кто-нибудь захочет прочесть. И хотя знание того, что Малфой прочитал ее книгу, шокирует, больше всего ее поражает, что он процитировал незначительную строчку, вставленную где-то ближе к концу.       Таким образом, Гермиона мысленно делает два вывода. Во-первых, Малфой прочитал книгу целиком. Во-вторых, он выучил ее наизусть.       И для этого он либо перечитывал ее много раз, либо изначально изучил с глубоким вниманием. Оба эти варианта настолько немыслимы, что если бы Малфой не процитировал книгу ей в лицо, она бы и за миллион лет не подумала, что это возможно. Ее превращение в феникса было бы более вероятным, чем то, что он вообще держал ее книгу в руках.       Или так она думала.       Она не утруждает себя вопросом, почему — знает, что он все равно не ответит. Вместо этого она спрашивает:       — Сколько моих книг ты прочитал?       — А сколько их у тебя? — Небрежно парирует Малфой.       Гермиона изумляется его безразличию. Он лжет. Все это должно быть ложью, потому что то, что все это значит, реально. То, что он прочитал все ее книги, что-то значит, даже если она такого никогда не ожидала. Малфой молча наблюдает за ней, нахмурившись, когда Гермиона делает два ошеломленных шага от стола и спотыкается.       — Грейнджер.       — Просто дай мне минутку.       — Я думаю…       — Мне нужно…       — …у тебя что-то… послушай меня, Грейнджер…       — …минутку…       — У тебя что-то на гребаном плече, — агрессивно огрызается он, слова вылетают на одном дыхании. Тон заставляет ее остановиться и склонить голову к плечу. Она замечает под лопаткой маленькую темную фигуру размером с ее ладонь.       — Что…       Она щурится в темноте и машет горящей палочкой над спиной. Она различает хвост, который заканчивается иглой…       Гермиона вскрикивает. Ее руки взлетают и беспорядочно хлопают по плечам, когда она снова и снова кричит:       — Убери это с меня!       — Грейнджер, прекрати…       — Убери, убери, убери!       — Уберу! Я уберу…       — Малфой! Сделай что-нибудь!       Ее крик переходит в хныканье, когда Малфой твердой рукой берет ее за предплечье. Но затем она чувствует, как когти впиваются в ее шею и снова кричит.       Она вырывается из хватки Малфоя, извиваясь всем телом. От отвращения ее рот наполняется желчью.       — Убей его! Малфой, убей его!       — Дай мне свою палочку, Грейнджер!       — Используй свою чертову палочку! — кричит она в ответ. Она прыгает, изгибаясь позвоночником. Ее руки все еще летают в надежде, что, что бы это ни было, оно просто упадет.       — Если бы ты, блядь, перестала двигаться, может быть, я и смог бы зачаровать его…       — Ты что, с ума сошел? — Ее голос, пронзительный и скрипучий, обжигающий горло, покидает ее тело. Она на грани гипервентиляции из-за охватившей ее паники. Ее разум зациклился на том, что это скорпион, судя по его хвосту, но в пустыне это может быть чем угодно ядовитым, и все, о чем она может думать, это: «Только не так, только не так, только не так».       — Просто убей его, черт возьми! Пока он не убил меня.       — Я не могу убить… Грейнджер, брось мне свою гребаную палочку!       — …Малфой…       — Перестань двигаться... заклинание…       Краем глаза она замечает, как что-то с глухим ударом падает на землю. Она отпрыгивает назад, чтобы посмотреть, что это, и когда узнает хвост, она наставляет на него свою палочку прежде, чем он успевает отползти. Вырывается струя света, оглушая существо. Она задыхается так сильно, что каждый вдох превращается в хрип, но она не теряет ни секунды и наступает ногой на существо.       Голос Малфоя — эхо в далекой стране.       — Он мертв, Грейнджер.       Она смутно осознает, что Тони и Амина подбегают к ней, спрашивая, все ли в порядке. Темная жидкость вытекает из-под ее ботинка, и раздается громкое хлюпанье, которое, несомненно, звучит как расплющенное тело, но, тем не менее, она слепо топает ногой с яростью, которой никогда раньше не испытывала.       — Грейнджер, прекрати.       Гермиона резко оборачивается.       — Какого черта, Малфой? Что это было?       Но Малфой уже отворачивается, его рука тянется к волосам. Явное пренебрежение в этом действии выводит из равновесия какую-то часть пузыря в ее груди, угрожая совсем скоро взорваться.       Качая головой, Гермиона хватает его за руку.       — Нет! Нет, ты не уйдешь! Ты всегда уходишь, и я не позволю тебе…       Малфой напрягается от ее прикосновения и крепко сжимает ее руку, убирая от себя.       — Забудь, Грейнджер.       Ей все равно, что другие смотрят.       — Нет! Иди к черту, Малфой! Ты всегда решаешь, но я заслуживаю знать…       — Это не имеет к тебе никакого отношения! — рычит он.       Гермиона свирепо смотрит на него. Кровь бурлящей рекой бьет в ее ушах, лишая всякого здравого смысла. Она говорит себе, что это неважно, — она знает, что это неважно, но на секунду ей показалось, что она умрет.       — Не имеет ко мне никакого отношения? Я просила тебя помочь мне, а ты просто стоял!       — Я бы помог тебе, если бы ты выслушала меня!       — Да какая разница! Я просила тебя убить его, а ты даже этого не смог сделать! В чем твоя проблема, а? Что, когда дело касается меня, у тебя вдруг появляется совесть? Внезапно у тебя появляется душа, и ты не можешь убить…       Она слишком поздно осознает, что говорит. Ее слова обрываются, оставляя после себя дым и горький привкус во рту. Она мгновенно сожалеет о сказанном.       — Закончи предложение, Грейнджер, — говорит он с убийственным спокойствием. Его тихие слова рассекают воздух с правдивостью, которая заставляет ее замереть. — Продолжай. Договори, что собиралась сказать.       Гермиона поджимает губы. Ей хочется сказать, что она не это имела в виду. Конечно, она не это имела в виду, но уже было неважно, потому что она все равно это сказала. Они оба тяжело дышат, уставившись друг на друга с таким напряжением, что, несомненно, один из них, если не оба, сорвутся с обрыва.       — Что это? — наконец говорит Амина.       Гермиона отводит глаза от Малфоя, хотя его пристальный взгляд по-прежнему прикован к ней. Она замечает растерянное выражение на лице Амины.       — Что? — Шепчет Гермиона, ее мозг затуманен и дезориентирован.       — Это… — Тони замолкает, его взгляд устремлен куда-то в ночное небо.       Гермиона поворачивается в том же направлении, куда они оба смотрят.       Малфой выругивается.       Амина ахает.       Голоса возле палаток становятся громче, когда все сбиваются в кучу, поднимая лица к южной части неба.       Там, среди рассеянных звезд, танцуют вихри флуоресцентных шаров, таких мимолетных, что одно мгновение — и они исчезнут.       Гермиона смотрит и смотрит, пока не понимает, что это не галлюцинация. Ее тело немеет, когда до нее доходит, что она видит.       Огни, как их и предупреждали.