Глава 18

      Берегитесь, заблудшие влюбленные, от этого безумия нет лекарства. Ибо ночь темна, пустыня широка, а сердце так слабо.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Воздух не становится ядовитым.       Звезды не падают с неба.       Земля не раскалывается на части.       Лицо Гермионы поднято к огням, сердце колотится — она ждет, ждет, но ничего не происходит. Она хватается за кулон на шее, проводит подушечкой большого пальца по деревянной резьбе — солнце с полумесяцем. И наблюдает, ожидая, когда что-нибудь, что угодно, произойдет.       Но пустыня остается такой же темной, а ночь тихой, как и прежде.       Ничего не изменилось       Кажется, они живы.       По крайней мере, пока.       Остальные, должно быть, пришли к такому же выводу, потому что панический шепот переходит в озадаченный ропот, когда все возвращаются в свои палатки. Тихие шаги позади Гермионы отдаляются, голоса, принадлежащие Тони и Амине, затихают, но она все так же не может пошевелиться. Чем дольше она смотрит на огни, тем больше становится ночное небо — когда она моргает, они на миг исчезают. Адреналин, бурлящий в ее теле, медленно растворяется в усталости, оставляя конечности отяжелевшими.       Почему ничего не происходит?       Потому что ничего и не должно было произойти. Потому что это миф, как и Пещера, которую они ищут, а значит, вся экспедиция окажется тщетной, и все они в конечном итоге останутся с пустыми руками, которым нечего будет показать за свои старания.       Гермиона вздыхает. Страдание — желанный спутник теперь, когда Смерть решила пощадить их еще на один день.       Мягкое дуновение теплого воздуха ласкает ее ухо, развевая завитки прядей у виска.       — Он не был ядовитым, — бормочет Малфой мягким, как бархат, голосом. — Чтоб ты знала, Грейнджер.       Гермиона замирает.       — Я бы не позволил тебе умереть.       Гермиону бросает в дрожь от силы его уверенности. Ей требуется несколько мгновений, чтобы полностью осознать глубину сказанного, но когда она оборачивается с извинениями, Малфоя уже нет.

***

      Когда проходит день и ничего апокалиптического не происходит, миф об огнях остается просто мифом.       — Мы следим за огнями, но ясно, что они не представляют угрозы. На данный момент мы продолжаем следовать запланированному маршруту, — говорит Амина команде. Остальные кивают в знак согласия, чувствуя себя достаточно подавленными, чтобы готовиться к продолжению похода на юг.       На юг, в направлении огней.       На юг, где Кармина и ее команда потерялись на пять дней.       — Это больше походило на сбой в маршруте, — объясняет Амина, когда Гермиона отводит ее после ужина в сторону и упоминает о Кармине. — Я попросила Тони просмотреть их чертежи, и они решили, что, скорее всего, это была ошибка компаса, который продолжал вести их по кругу, пока они не встретили нас.       — Это все равно не отменяет того факта, что в записях предыдущих экспедиций экипажи так же терялись на несколько дней. На самом деле, потеря маршрута — наименьшая из наших забот, учитывая то, с чем мы можем столкнуться в дороге, Амина, — отмечает Гермиона, беспокойство покалывает ее кожу, когда она бросает быстрый взгляд на огни в небе.       Сегодня вечером они стали не такими яркими, то появляясь, то исчезая каждый раз, когда она смотрела на них. Однако нельзя отрицать, что их присутствие нависает над ними, как некий знак надвигающейся катастрофы. Весь день она испытывала что-то вроде панической клаустрофобии, отсчитывая часы до наступления темноты. Гермиона надеялась, что огни были просто обманом зрения, своего рода миражом, но в ту секунду, когда солнце скрылось за горизонтом и сгустились сумерки, огни появились вновь.       — У всего странного может быть логическое объяснение, — продолжает Гермиона. — Но, думаю, было бы ошибкой делать вид, что все нормально. Они что-то значат, я знаю.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала, Гермиона? — Спрашивает Амина. Усталость окрашивает каждый слог, и Гермиона физически видит, как тяжесть экспедиции отражается на лице ее подруги. — Я не могу вселять страх в команду и устраивать истерику из-за каких-то огней. Это никому не принесет пользы, понимаешь? Поверь, Гермиона, я серьезно отношусь к тому, что ты говоришь. Я ценю твою заботу и не отношусь к твоим словам легкомысленно. Я бы никогда не взяла тебя с собой, если бы это было не так; но у нас осталось мало времени, и я хочу добраться до этой Пещеры, чтобы мы все могли вернуться домой. Я очень сильно этого хочу — слишком многое было поставлено на карту, чтобы мы так просто отказались от Пещеры. Ты понимаешь меня?       Гермиона нерешительно кивает. Она действительно понимает опасения Амины, и какая-то часть нее согласна с тем, что не стоит пугать остальных, заставляя поверить в то, что может оказаться неправдой. И она также вполне осознает свою склонность верить, что все имеет двойной смысл, — преувеличивать страх возможных последствий. Но ее склонность и предчувствие вещей, которые могли привести к смерти, никогда раньше не ошибались. Особенно во время войны, когда опасность поджидала их на каждом шагу. Некоторые опасения могут рассеяться после слов Амины, но она все еще остается на грани. Гермиона пока не готова отказаться от своих убеждений.       Возможно, понимая, что Гермионе нужно сменить тему, Амина мягко берет ее за руки и спрашивает:       — Ты говорила, что хочешь мне что-то рассказать. Что случилось?       Гермиона аккуратно откладывает в сторону карту, торчащую из-под подушки, и укутывает ноги Амины под одеяло. Палатка Амины, как обычно, находится в состоянии хронического беспорядка — всегда есть вероятность наступить или сесть на что-то важное.       — Мы разгадали некоторые руны в дневнике.       — Мы?       — Я и Малфой, — уточняет Гермиона.       При упоминании его имени у нее покалывает язык, и она ковыряет незажившую ранку вокруг большого пальца, чтобы отвлечься от этого чувства.       Сегодня Гермиона не видела его, но в этом нет ничего странного, потому что она весь день пробыла в дороге и почти ни с кем не встречалась. Тем не менее, есть что-то нерешенное, что разъедает кожу Гермионы, — возможно, это связано с тем, что он не вышел из своей палатки на ужин. И ей нужно решить, что делать дальше с предстоящими извинениями.       Амина улыбается.       — О, великолепно, Гермиона! Это отличные новости. Что вы выяснили?       Гермиона объясняет различные руны и показывает Амине их переводы. Она также рассказывает ей о плате кровью, необходимой для активации рун.       Амина поджимает губы, когда Гермиона заканчивает.       — Магия крови. Не думала, что мы имеем дело с темной магией.       — Это не совсем темная магия, — медленно произносит Гермиона. — Или, скорее, это не та темная магия, которую мы используем… или о которой знаем. Думаю, разница в том, что эта магия крови является неотъемлемым источником магии, а та, которую мы знаем, — ответвлением обычной магии.       Амина кривит рот.       — Обычной магии?       — Белой магии — аналогом темной. Существует врожденный источник магии, который течет в наших венах, когда мы используем ее с помощью наших палочек. Обычно плата за заклинания не требуется. Но в этом случае активация с помощью крови нужна не для темных целей, а скорее как прямая физическая связь между магией в наших телах и магией внутри самих рун. Кроме того, если тебе будет легче, я не почувствовала того надлома в душе, как это было при использовании темной магии.       Глаза Амины расширяются при последних словах Гермионы, и кажется, что у нее на языке вертится миллион вопросов. Но, как это часто бывало с Аминой, любое упоминание об участии Гермионы в войне она старательно игнорирует.       — Не странно ли, — спрашивает она вместо этого, — понимать, что мы никогда бы не узнали про руны, если бы ты не стала расспрашивать о них дальше?       В этом нет ничего странного. Гермиона всего лишь следовала своим предположениям о записях в дневнике. У нее было ощущение, что они важны, и именно так все и оказалось. Этот факт еще больше подчеркивает, что к предчувствиям Гермионы по поводу огней нужно относиться серьезно.       — Ты думаешь, это как-то связано с Пещерой?       Гермиона кивает.       — Вполне вероятно. Мы знаем, что Сафия хотела вернуться в Пещеру, судя по письмам, которые она отправляла своей семье. Возможно, она наложила какие-то руны или заклинания, чтобы защитить местоположение Пещеры или найти ее снова. Но мы не узнаем, какие руны понадобятся для доступа к Пещере, пока не найдем ее.       — Тем больше причин найти Пещеру как можно скорее, — вздыхает Амина. — Честно говоря, я очень надеюсь, что это последнее, что ты найдешь. Я уже немного устала от сюрпризов. Единственное, чему бы я сейчас была рада, так это — просто найти Пещеру. — Она откидывается на спинку стула и с любопытством смотрит на Гермиону. Через секунду она проводит языком по верхним зубам и небрежно спрашивает: — А что вообще происходит между тобой и Драко?       Гермиона прерывает сбор своих записей.       — Что ты имеешь в виду?       Амина встает и обходит Гермиону, беря в руки тарелку с виноградом. Она отправляет одну виноградинку в рот.       — Вчера вечером мне показалось, что между вами двумя было что-то не так. Ну, вообще почти всю поездку все было не так, но вчера, когда вы, ребята, кричали друг на друга, это что-то особенно было не так.       Гермиона смотрит на нее через плечо и хмурится.       — Что ты имеешь в виду?       Амина пожимает плечами и возвращается, садясь на кровать.       — Я не знаю, что это, но всякий раз, когда между вами что-то происходит, это как… как бы сказать? Причинно-следственная связь? Если вы двое не в ладах, это похоже на какой-то волновой эффект, и тогда все вокруг становится не в ладах.       — Что ты…       — Гермиона. — Амина выпрямляется, поднимая руку, словно останавливая поток панических мыслей Гермионы. — В этом нет ничего плохого, и это не настолько физически очевидно, как я пытаюсь представить. Мне просто интересно, когда мне следует вмешаться и выступить в роли посредника. Я позвала вас двоих сюда, и поэтому чувствую ответственность за всех и все, что здесь происходит.       Руки Гермионы падают на колени. Она тщательно подбирает слова.       — У нас было что-то вроде…       — Ссоры?       — Недоразумения, — поправляет она, а затем неуверенно добавляет: — Я думала, что скорпион ядовитый.       — Сахарский рогатый скорпион? — Спрашивает Амина, и Гермиона кивает. — Мы с Драко нашли одного пару дней назад возле палатки Тони. В отличие от скорпиона с раздвоенным хвостом, скорпион с одной иглой не ядовит, и именно их чаще всего можно встретить вблизи нашего лагеря. Я должна была предупредить вас, чтобы вы были в курсе; думаю, их привлекают костры, которые мы разводим. Но они безвредны.       — Да, теперь я это знаю, — ворчит Гермиона, снова раздражаясь на себя и свои неосторожно брошенные слова. Не говоря уже о том, что она всю ночь не могла заснуть из-за разъедающего кожу чувства вины за убийство невинного существа. Малфой снова и снова доказывал свою правоту насчет диких наклонностей Гермионы. — Малфой сказал мне. После того, как я накричала на него.       Амина рассеянно хмыкает и тянется за второй виноградиной.       — Возможно, если бы вы, ребята, занялись сексом, все было бы намного проще.       Ее шея поворачивается к Амине с такой силой, что у нее начинает кружиться голова.       — Что?!       — Между вами всегда такое напряжение, что складывается ощущение, будто у вас только что был жаркий секс или что, по крайней мере, вы собираетесь им заняться.       — Амина! — задыхается Гермиона, шокированная тем, как развернулся их разговор.       Гермиона не может понять слов, которые она слышит. В ее голове плавает один большой вопросительный знак.       Амина снова пожимает плечами, складывая руки и прижимая их к груди в защитном жесте.       — Что? Вы, ребята, всегда так ссоритесь — для Драко это практически прелюдия.       — Если мы и спорим, то из-за серьезных вещей! Я никогда не думала…       — Все, что я хочу сказать, — небольшая прогулка по пустыне пошла бы тебе на пользу, дорогая.       Она заикается, пытаясь подобрать слова:       — Ты не можешь говорить такие вещи… У меня дома Джон…       — Я знаю, что вы больше не вместе, Гермиона, — как ни в чем не бывало говорит Амина.       Гермиона выглядит пораженной и собирается опровергнуть ее слова, когда Амина бросает на нее строгий взгляд, как бы говоря: «Даже не пытайся врать мне, Гермиона Грейнджер!».       — Я не собираюсь заниматься сексом с Малфоем.       Слова, которые она никогда бы не подумала, что произнесет вслух или хотя бы представит в своей голове. Предложение звучит искаженно, но она чувствует, как предательский жар разливается по ее груди и поднимается к щекам от одной только мысли.       — А он знает об этом? Потому что то, как меняется его тело всякий раз, когда ты находишься рядом, очевидно для всех, кроме тебя.       Гермиона игнорирует учащенный пульс от услышанного.       — О чем ты говоришь?       И таким будничным тоном, словно слова не имеют никакого значения в грандиозной схеме вещей, Амина говорит:       — Его тело словно выдыхает. Будто он сотни лет задерживал дыхание, и ты — его первый вздох.       — Это реакция «дерись или беги», — немедленно настаивает Гермиона. Она пытается, звучать убедительно, но выходит безуспешно. — У него так со всеми. Он хронически всегда готовится напасть.       — Ага, напасть на тебя в постели.       Гермиона закрывает лицо ладонями.       — Я не могу поверить, что мы это обсуждаем!       — А еще я не понимаю, как его волосы всегда выглядят такими идеальными, не превратившись в полный беспорядок при такой погоде, — бормочет Амина, возвращаясь к тарелке у себя на коленях. Она роется в стеблях, пока не находит самую толстую виноградину. — Может, это какое-то вечное заклинание трансфигурации?       — Это шампунь. — Гермиона вновь ковыряет кожу вокруг большого пальца и издает сдавленное шипение, когда из уголка ногтя появляется капелька крови. — Впрочем, не волнуйся. Я собираюсь его украсть.       — Что?       — Ты знала, что он кладет четыре ложки сахара в чай? Это просто абсурд.       Амина бросает на нее забавный взгляд.       — Гермиона.       — А еще, — продолжает Гермиона как можно беспечнее, — ты знаешь кого-нибудь по имени Полли, потому что я никогда раньше не слышала…       — Гермиона.       Гермиона, наконец, поднимает на нее взгляд.       — Знаешь, когда у тебя появляются хорошие новости и тебе нужно кому-то их рассказать, но не просто кому-то? Потому что во всем мире есть только один человек, с которым действительно важно этим поделиться? И знаешь, когда твои глаза оглядывают комнату в поисках этого единственного человека? Это то, что делает Драко. Он входит в комнату и сразу же оглядывает ее в поисках тебя. — Амина протягивает руку и сжимает пальцы Гермионы в своих ладонях. — Ты делаешь то же самое, Гермиона.       Гермиона прерывисто выдыхает.       — Разве это так плохо? — Мягко спрашивает Амина. — Хотеть чего-то большего и чтобы это было с Драко?       — Я не хочу ничего большего. Меня вполне устраивает быть просто знакомыми.       — Знакомыми? — Амина заливается смехом. — Вы, ребята, не просто знакомые…       — Мы…       — Сколько сахара я кладу в чай, Гермиона?       Краска заливает лицо Гермионы.       — Есть ступени, Амина. От незнакомцев до друзей, чтобы…       — Не все можно разложить по ярлыкам и категориям. Некоторые вещи просто есть.       Гермиона яростно качает головой.       — Мы не можем… Малфой не видит меня такой, Амина. Поверь мне… Это не то, о чем ты думаешь. У нас есть история, и она слишком сложная, чтобы полностью объяснить, но произошло много... много ужасных вещей, и я пытаюсь разобраться во всем этом и думаю, Малфой сейчас изо всех сил старается сделать то же самое. Ему нужно пространство, и именно это я должна ему дать…       — Гермиона, дыши.       — Кроме того, было бы слишком сложно начинать что-то так поздно. Отношения между мной и Джоном…       Лицо Амины искажается, словно она съела что-то кислое.       — При чем тут вообще Джон? Ты действительно думаешь, что он оплакивает тебя?       — Я на это надеюсь! — Гермиона немедленно понижает голос. — Мы были вместе два года, Амина. И у нас сейчас перерыв, но я не знаю, что произойдет, когда вернусь домой, поэтому я не могу поступать опрометчиво. Он там. Я должна думать о нем.       — Но Драко сейчас здесь. — Амина тянет Гермиону за руки, когда она качает головой. — Я не говорю ничего, что не вижу собственными глазами, Гермиона. Ты заслуживаешь рисковать при плохих шансах выиграть и делать вещи, которые бессмысленны в долгосрочной перспективе, но важны в данный момент. Ты заслуживаешь совершать ошибки и делать что-то, не задумываясь.       Гермиона смотрит на Амину широко раскрытыми глазами. Ее сердце колотится о грудную клетку, она пытается понять услышанное, но ее разум превращается в песчаную бурю, когда она заставляет свой мозг работать и напоминать себе, что на то есть причины.       Гермиона мысленно повторяет, что между ними ничего нет, даже семени, которое может прорасти во что-то хрупкое прежде, чем в конечном счете развеяться по ветру. И она не должна даже думать об этом, потому что это было бы так похоже на нее — впадать в паническое мышление, которое привело бы к ожиданиям того, как все могло бы быть, что в конечном итоге стало бы ее погибелью. Малфой предельно ясно дал понять, что ничто из того, что он ей когда-либо даст, не будет достаточно реальным, чтобы иметь хоть какое-то существенное значение, и ей нужно это понять. Понять ради оставшейся части путешествия. Потому что Гермиона знает — прожив краткие, незначительные моменты, смирилась с тем, что если бы Малфой дал ей что-то мимолетное, она бы это взяла.       Кроме того, независимо от того, что чувствует Гермиона, в словах Малфоя есть доля правды. Как за несколько прожитых дней могло произойти что-то значительное, что бы стерло последствия прожитых лет? Она думает, что знает, кто он такой, но все эти представления основаны только на ее собственных мыслях и предположениях о нем. Если он утверждает, что не изменился, то кто она такая, чтобы отрицать его правду? И хуже всего — что, если за все это время его отношение к ней осталось прежним? Гермиона не знает, как бы она смогла справиться, если бы оказалось, что он все еще считает ее недостойной. Она может утверждать, что перестала переживать по этому поводу, но в глубине ее души раны все еще остались прежними, и они все еще были слишком реальны.       И ни один из этих вопросов даже не касается последствий их дружбы или того, что вообще могло бы произойти. Счел бы он это ошибкой? Пожалела бы она об этом позже? Как бы она вообще смогла смотреть в глаза Гарри и Рону?       О, Боже. Рон.       Нет, Малфой прав. Это невозможно. И вероятность того, что что-то вообще может произойти, меньше нуля. Она скорее снова превратится в кошку, чем будет дальше тешить себя подобными мыслями.       Гермиона сжимает челюсти.       — Этого не может быть, Амина. Он не хочет иметь со мной ничего общего, и я не хочу… Я тоже этого не хочу.       — Но, Гермиона…       — Пожалуйста, — умоляет Гермиона, в ее голосе звучит отчаяние. Она поднимает руки, хватая ладони Амины и крепко сжимая их. — Если ты скажешь что-то еще, я поверю в это, Амина. Но я больше не могу себе этого позволить. Я не могу позволить себе даже надеяться, особенно когда он сам сказал мне, что ему ничего не нужно.       Губы Амины поджимаются, когда она изучает лицо Гермионы. Она смиренно вздыхает.       — Ладно. Ладно, я понимаю. Я больше не буду ничего говорить.       Гермиона грустно улыбается ей. Но узел в ее животе не ослабевает, а, кажется, затягивается только туже.       — Спасибо.       Гермиона закрывает глаза и пытается собраться с мыслями — палатка на несколько мгновений наполняется тишиной.       Но затем Амина произносит с явным волнением в голосе:       — Может быть, мне не следует тебе этого говорить…       Гермиона открывает глаза и смотрит на нее.       — Что такое?       Амина упирается языком в щеку, оглядывая палатку и останавливаясь на Гермионе.       — Я слышала большую часть вашего спора прошлой ночью. Похоже, ты расстроилась из-за того, что он не смог убить скорпиона, но у него была на то причина.       Гермиона качает головой.       — Малфой уже сказал мне, что не стал его убивать, потому что он был не ядовитым.       — Возможно, но причина, по которой он не смог этого сделать… в том, что он физически не может.       Гермиона хмурится.       — Я не понимаю.       Амина вздыхает.       — Чтобы выехать за границу и обеспечить безопасность людей, Гражданин IX, находящийся на испытательном сроке, должен найти опекуна, который также отправится в поездку и проконтролирует его возвращение домой. Мне пришлось дать Непреложный обет, чтобы Драко смог отправиться с нами в это путешествие.       Гермиона моргает.       — Гражданин IX?       — Я точно не знаю, по каким критериям они это решают, но знаю, что существует десять ступеней, определяющих уровень гражданина. Граждане X считаются крайне опасными для общества в целом и состоят только из тех, кто был пожизненно заключен в Азкабане. Подозреваю, что многие из бывших Пожирателей смерти подходят под эту категорию. — Она встречается взглядом с Гермионой. — Драко — Гражданин IX.       Малфой, который провел два года в Азкабане и отбыл свой срок до последней секунды, считался вторым по опасности человеком в Магической Британии. Малфой, который даже никогда никого не убивал, представлял очевидную опасность для всего мира.       Чего не хватало Гермионе в ее восприятии Малфоя? Почему она не могла увидеть того же смертоносного человека, которого видели другие?       Это смешно. По-другому его клеймо не описать.       Опасаясь ответа, Гермиона нерешительно спрашивает:       — Какое это имеет отношение к тому, что произошло той ночью?       — Он не может создавать никаких защитных заклинаний, Гермиона, — просто заявляет Амина. — Он даже не может выйти за границы, которые я должна была четко согласовать с Министерством. Один неверный шаг или любое нарушение, указанное в его бумагах, и Драко может оказаться в Азкабане.       Гермиона вспоминает ночь в Сахрите, когда Малфой оглушил ее.       Иммобулус.       Именно это заклинание он использовал. Вместо дуэльного заклинания Ступефай Малфой использовал обычное замораживающее заклинание, редко применяемое в бою.       — Сражайся! — закричала она. Но в ту ночь он не использовал против нее ничего, кроме защитных заклинаний. Даже жалящего сглаза. Даже водного заклятия. Она могла серьезно ранить его в порыве ярости и гнева, но он все равно не сделал бы ничего, что могло бы ей навредить.       Чувство вины — камень в ее животе, который растет и крепнет, пока она не поймет, что полностью окаменела. Пока он не превратится в маятник, висящий у нее на шее и затягивающий ее тело в пески.       Боже, как она могла быть настолько слепа?       Гермиона замолкает.       — Ты дала Непреложный обет ради Малфоя?       Амина пожимает плечами, словно этот поступок не подвергал риску ее жизнь из-за Гражданина IX.       — Я доверяю ему, Гермиона. И знаю, что ты тоже.       — Я не знала, — выдыхает Гермиона.       — Ты и не должна была, — тихо произносит Амина. — Хотя он сказал, что все члены экспедиции должны знать на случай, если в путешествии возникнет опасность и нам понадобится его помощь. Но я предложила не говорить вам об этом. Потому что не хотела, чтобы о Малфое знали что-то настолько личное или задавали ненужные вопросы. Это его правда.       — Тогда почему ты рассказываешь об этом мне?       — Потому что я видела, как он поднял палочку, когда я подбежала, и видела предательство на твоем лице, когда ты подумала, что он не попытался тебе помочь, — объясняет Амина. — Потому что он убил бы ради тебя, даже если бы не знал, что скорпион не ядовит. Потому что все это, Гермиона, что-то значит. Даже когда вы двое убеждаете себя, что это не так.

***

      — Хочешь узнать маленький секрет, как понять, какая из них Большая, а какая Малая Медведица, дорогая? — Прошептал отец, притягивая ее к себе и указывая на звезды, разбросанные по небу.       Гермиона проследила за движением его пальца широко раскрытыми глазами.       — Как?       — Большая Медведица больше Малой, — рассмеялся ее отец, крепко обнимая ее. И Гермиона не смогла сдержать смех…       Гермиона вздрагивает, переводя взгляд с ночного неба на палатку, когда перед ней резко поднимается полог. Чай расплескивается из кружек, и она быстро выпрямляется.       Глаза Малфоя скользят по телу Гермионы, оставляя мурашки на ее коже, и на мгновение она замирает под его пристальным взглядом. Его глаза задерживаются на ее шортах и еще дольше — на голых ногах, а затем поднимаются к ее лицу. Сегодня на редкость теплая ночь, и Гермиона, надев пижаму, собиралась лечь спать, но передумала и, откинув одеяло, пошла заваривать чай. Возможно, ей следовало переодеться.       Гермиона неловко переминается с ноги на ногу под его пристальным взглядом. Его лицо пустое и нечитаемое, а ртутным глазам не хватает их обычной глубины, но она замечает, с каким напряжением он на нее смотрит. Он раздражен тем, что его ночь была прервана, или тем, что ее прервала именно Гермиона. Она думала, что у нее будет еще хотя бы несколько минут, чтобы постоять снаружи и подумать перед тем, как он выйдет. Честно говоря, какая-то маленькая часть ее души надеялась, что он уже спит и ей не придется делать это сегодня. В любом случае, в ту же секунду, когда он встречается с ней взглядом, ее запланированная речь превращается в дым.       Гермиона прочищает горло и протягивает ему кружку.       — Я приготовила тебе чай.       Он смотрит на кружку так, словно она предлагает ему мандрагору вместо чая. Если он и удивлен этим жестом, то никак этого не показывает. И даже не делает попытки взять протянутую кружку.       — Это не яд, — говорит она, поддразнивая. Надеясь немного разрядить напряжение. — Просто кружка с чаем и четырьмя ложками сахара. Хотя какая между этим разница, правда?       Малфой смотрит через ее плечо куда-то вдаль.       Чувствуя, что теряет его внимание, Гермиона, все так же с протянутой рукой, выпаливает на одном дыхании:       — Прости меня. — Взгляд Малфоя падает на ее лицо, и, сделав еще один вдох, она продолжает: — Я не знала.       — Амина рассказала тебе. — Его слова просты и невыразительны. Она не может понять, что он чувствует, и не знает, оскорблен ли он тем, что она знает.       Гермиона медленно кивает.       — Надеюсь, ты не против. Я не спрашивала… Точнее, я даже ничего об этом не знала. Клянусь тебе, я бы никому не рассказала. Амина просто подумала, что я должна знать…       — Ты имела право знать, Грейнджер, — говорит он сквозь стиснутые зубы. Его голос немногословен, словно одни эти слова приносят ему боль. — Все должны знать, насколько я бесполезен.       — Я не думаю, что ты бесполезен, Малфой.       Малфой закатывает глаза.       — Да, я прекрасно помню, что ты каждого прохожего считаешь особенным.       Она игнорирует его колкость, чувствуя себя более встревоженной теперь, когда вспоминает, что именно она собиралась ему сказать. И слова сами срываются с ее губ.       — Мне не следовало кричать на тебя. Я была груба и сказала то, о чем теперь жалею, но в любом случае причины, почему ты не смог этого сделать, меня не касаются. Я не должна была строить никаких предположений и ожидать объяснений твоих действий. Но, просто чтобы ты знал, я считаю нелепым, что они лишили тебя возможности использовать защитные заклинания в этой поездке. В мире множество опасных и неизвестных вещей, и ты нуждаешься в защите…       — Очевидно, что это не я нуждаюсь в защите, Грейнджер, — растягивает Малфой. Его голос освежает, как горный бриз, но злобный оттенок его слов заставляет ее вздрогнуть, несмотря на теплоту пустыни.       — Я не думаю, что ты причинишь мне боль, Малфой.       Малфой изучает ее лицо, и она надеется, что он видит искренность в ее глазах. Несколько секунд спустя он недоверчиво качает головой, но ничего не говорит. Гермиона поднимает чашку выше. Пар от чая клубится и танцует между их телами.       Ободренная тем фактом, что Малфой еще не ушел, она продолжает:       — Я подумала, может, мы могли бы вместе попить чай… и поговорить.       Малфой выглядит неубежденным.       — Поговорить?       Знакомый обмен репликами оседает где-то в глубине ее живота, вызывая там боль, которая разливается по всему телу. Ее рука начинает болеть, и чем дольше она стоит перед ним, тем громче нервный тик эхом отдается в ее ушах. Может быть, он хочет, чтобы она ушла теперь, когда уже извинилась.       Наверное, ей следует сейчас уйти.       — Да, мы можем поговорить. Или не говорить. На самом деле, это неважно. И не обязательно, чтобы это что-то значило. Что бы ты ни захотел, я не против. Я просто подумала, может, мы могли бы сесть и…       Малфой прерывает ее, забирая кружку из рук. А затем, не говоря ни слова, разворачивается и ныряет обратно в свою палатку. Полог закрывается за ним.       Гермиона несколько раз моргает, глядя на палатку.       Ошеломленная, она открывает и закрывает рот не в силах связать воедино хоть какое-то подобие мысли. Осознав, что, возможно, он не вернется, она медленно поворачивается лицом к лагерю. В центре, окруженный палатками огонь уже потух, остались только искры. Зачарованный, чтобы продержаться еще немного, он скоро превратится в пепел. Однако ненавязчиво сверкающий полумесяц и скопления звезд освещают окрестности лагеря.       Она пока не готова вернуться в свою палатку — вернуться означало бы притвориться спящей, а ее разум, переполненный мыслями, помешал бы ей это сделать. Румянец на ее коже угас; Гермиона тихо бормочет «Оглохни», чтобы никого не разбудить, и шаркающей походкой направляется к стульям, расставленным вокруг костра. Она опускается на один из них и сбрасывает обувь. Гермиона прижимает ноги к груди и крепко обхватывает их руками. Чашка безвольно покоится на ее коленях.       Хотя ее взгляд по-прежнему прикован к искрам в костре, мысли блуждают по ясным и все так же мерцающим огням в ночном небе. Сегодня она вновь перечитала отчеты прошлых экспедиций и не нашла никаких записей, касающихся огней и их связи с Пещерой. Однако она увидела очень краткое упоминание об огнях, замеченных пятьдесят лет назад перед началом песчаной бури. Путешествие было завершено после того, как буря стихла, и все участники вернулись домой, несколько из них получили ранения. Когда она в первый раз изучала записи об этой экспедиции, то лишь бегло просмотрела их. Она не видела важности поездки, если та даже не была завершена. Но теперь ей стало ясно, что каждое изменение направления, вида или погоды имеет прямое отношение к Пещере.       Рядом с ней раздается скрип, и Гермиона поворачивается, замечая вспышку белого, а затем и Малфоя, опускающегося на стул. Кружка все еще покоится у него в руке, а взгляд по-прежнему отведен в сторону.       Она беззастенчиво таращится на него. Очевидно, он знает, куда устремлен ее взгляд, потому что Малфой неосознанно проводит рукой по волосам и сжимает челюсть. Мгновения тишины, нарушаемые только звуками пустыни и потрескиванием искр в костре, переплетаются между ними. Когда Малфой так ничего и не произносит, Гермиона отворачивается и смотрит вдаль.       Наконец, она поднимает глаза к огням и пытается игнорировать монотонный тик, тик, тик, пузырящийся под поверхностью ее кожи при виде этого зрелища.       Она бросает на него слабый взгляд.       — Что ты думаешь об огнях?       Малфой поднимает лицо к небу, прищуривая глаза.       — О них и думать особо нечего. Мы не мертвы.       — Пока что, — поправляет она. — Пока что мы не мертвы.       — Я не вижу конца света, Грейнджер. И не вижу, чтобы с неба падала саранча или лягушки. Вода не превратилась в кровь, а наша кожа не покрылась волдырями. Думаю, будет справедливо сказать, что в ближайшее время мы не собираемся умирать.       Она бросает на него любопытный взгляд.       — Кстати, ты не должен знать о чуме. Ты не должен знать ничего о магловских религиях или литературе.       — Это так плохо, если я знаю? — Он не смотрит на нее, когда говорит это, но от нее не ускользает нерешительность в его голосе. Как будто ее ответ — единственный ответ, который его волнует, и он хочет, чтобы он был таким же, как у него.       — Нет, — тихо говорит она, решая сразу же дать честный ответ. — На самом деле это не так. Хотя мне действительно интересно, как и почему тебе удалось заполучить магловские книги. И Библию, раз уж на то пошло.       — В библиотеке Поместья хранятся магловские тексты.       Поместье. Малфой, казалось, всегда называл свой дом исключительно Поместьем.       Гермиона хмурится, когда осознает, что он сказал.       — Я тебе не верю.       — Она является обширным источником информации как о магическом мире, так и о маглах. Во время недолгого пребывания Волдеморта в Министерстве был отдан приказ об изъятии всех магловские текстов и литературы из Магической Британии и Хогвартса. В то время никого не волновало, что в немагической Британии, да и во всем мире, все еще оставались магловские книги и литература, которые были доступны любому, кто осмелился бы нарушить приказ Волдеморта. Планировалось, что после сбора они будут уничтожены на глазах у широкой публики. Я полагаю, Волдеморт хотел показать, что считал знанием, а что — пустой тратой времени. Но до тех пор отцу было приказано хранить эти книги в Поместье. Моя мать отнесла их в библиотеку. В библиотеке Поместья всегда имелся большой запас знаний, несмотря на то, что часть информации была только для… потомков немагического населения.       Он делает паузу, как будто тщательно подбирает следующие слова.       — Я надеюсь, твоя сторона осознала, что война никогда не была связана с маглами или статусом крови, Грейнджер. Она выходила за рамки всего этого.       Кожа Гермионы покрывается холодом от слов, которые, кажется, только подтверждают то, что она поняла еще в самом начале войны. Она крепче сжимает пальцами кружку, наслаждаясь ее теплом.       — В конце концов, я поняла это, да. Другие члены Ордена были… менее склонны разделять подобные убеждения. Не то чтобы я могла их винить. Риторика, которую распространял Волдеморт, даже меня временами заставляла с трудом в это верить. Но, думаю, я никогда не смогу забыть о том времени и огромной ненависти, которая слепо распространялась, потому что никто другой, независимо от того, на чьей стороне он находился, не понимал этого.       Гермиона снова поднимает взгляд к огням. Их зловещее присутствие физически давит на нее, и она вздрагивает, когда понимает, что это напомнило ей о том, что она почувствовала, когда впервые увидела Темную метку в небе. Она задается вопросом, чувствует ли то же самое Малфой.       — Ты боишься, не так ли? Из-за огней?       — Я боюсь, что я что-то упускаю, — честно говорит она. — Боюсь, что из-за моей неспособности найти ответ мы окажемся в серьезной опасности и будет уже слишком поздно что-то изменить.       — Это не твоя работа — знать ответы на все вопросы, Грейнджер.       — Возможно, но это не мешает другим ожидать, что они у меня есть. Или, может быть, ожидания других настолько отпечатались во мне, что я не могу отличить их голоса от своего собственного. — Гермиона качает головой. — Как ты это делаешь?       Малфой поворачивает к ней голову.       — Делаю что?       — Как на тебя ничто не влияет?       — На меня многое влияет, Грейнджер.       Гермиона теребит потертые швы своих красных носков.       — Но ты никогда не боишься. Я боюсь того, чем может оказаться свет, демонов, которые прячутся в углах моей комнаты. Боюсь, что это путешествие ничего не будет значить и что если я уйду слишком далеко от этого места, то стану самой тьмой. Но ты… ты просто продолжаешь жить каждый день без страха. — Она поднимает голову, чтобы взглянуть на него. — Когда ты в последний раз чего-то боялся? Я имею в виду тот страх, который пробирает тебя до костей.       Малфой медленно вдыхает через нос и кривит губы.       — Я постоянно боялся, когда был ребенком.       — Как и все в детстве.       — Раньше я думал, что в Поместье живут призраки.       Брови Гермионы удивленно приподнимаются.       — Правда? Почему?       Малфой пожимает плечами.       — Из-за приведений, я полагаю. Хотя я никогда не видел их — по крайней мере, тех, что бродят по Хогвартсу. Это было скорее… ощущение. Словно что-то всегда стояло со мной в одной комнате. Наблюдало.       — Когда это началось?       — Мне хочется ответить — всегда, потому что именно так я себя чувствовал. Мне казалось, что вся моя жизнь прошла с мыслью, что кто-то всегда был рядом, наблюдал за тем, как я сплю, ем или передвигаюсь по Поместью. Иногда, когда я лежал в постели, на меня давило что-то вроде тяжелого плаща. Но мне никогда не удавалось открыть глаза. Возможно, это страх заставлял их закрываться, чтобы я не увидел того, что пряталось в моей спальне. Но это преследовало меня повсюду. Иногда я слышал голос.       Воздух холодеет. Гермиона проводит рукой по ногам, чтобы согреть кожу и разгладить мурашки.       — Чей голос?       — Не знаю, — тихо говорит он. Его взгляд, хотя и отстраненный, сосредоточен на чае, словно в нем отражается само воспоминание. — Помню, когда мне было восемь, я услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я уснул, читая в своей комнате, а затем услышал его. Это было похоже на шепот — я не услышал, а, скорее, почувствовал его. Ощутил голос под кожей, будивший меня. Когда я проснулся, комнату окутала тьма. Но я почувствовал, как он зовет меня, и поэтому последовал за ним в коридор. Когда я дошел до края лестницы, было так темно, что я не мог разглядеть ступеньки. Спотыкаясь, я продолжал спускаться по лестнице, пока меня не нашла мама. Судя по всему, я истерически плакал, хотя мне казалось, что из моего тела не выходило ни звука. В течение двух недель после этого инцидента я запирался в шкафу и засыпал там, чтобы голос больше не смог до меня добраться.       Малфой прерывисто выдыхает.       — Мне всегда было страшно, Грейнджер. Призраки, которых я не мог видеть, со временем превратились в настоящие. Голос, который просил меня следовать за ним, стал принадлежать телам, которые требовали того же.       — И что ты сделал? — Спрашивает Гермиона. — С призраками?       — Ничего, — отвечает он через мгновение. Гермиона следит за взглядом Малфоя, который снова поднимается к небу. Кольца света исчезают, мерцая, а затем появляются вновь. — Призраки все еще там. Я просто вырос.       Усталость разъедает его кожу, оставляя синяки под глазами и затравленные тени на губах. Гермиона не может не думать о нем, одиноком в Поместье, обо всех уроках, которые он прошел, и о слишком реальных призраках, с которыми он столкнулся. Кипящее разочарование от всего этого заставляет ее хотеть накричать на весь этот жалкий мир, который лишил его магии. Потому что, несмотря на то, что произошло во время войны, детство Гермионы было безопасным и дарило ей утешение. У нее остались нежные воспоминания о том времени независимо от того, насколько больно было их вспоминать. Детство Малфоя, напротив, было наполнено ужасами, с которыми он, кажется, смирился безо всякого сопротивления. Когда он говорит о том, с чем столкнулся, он никогда не испытывает гнева ни к кому, кроме себя. Как будто восьмилетний ребенок должен был знать, что не стоит верить в призраков. Как будто тринадцатилетний подросток должен был знать, что в его жизни не может быть ничего ценного.       Его жизнь настолько странная и непохожая на ее, что Гермиона не может понять, как между ними появилось хоть какое-то сходство. Как она может чувствовать его боль, словно она ее собственная.       Позже, той же ночью, когда Малфой вернется в палатку, Гермиона заберется в свою постель, задует свечи и уйдет в окклюменцию.       Она будет ходить по коридорам своего стеклянного дома, проверяя и перепроверяя каждую дверную ручку, чтобы убедиться, что они надежно заперты. Где-то вдалеке будет шуметь океан, а за каждой дверью — находиться комната, наполненная ее воспоминаниями. Когда она закончит блуждать по дому, Гермиона создаст еще одну комнату. И она будет пустой не из-за отсутствия воспоминаний, а скорее из-за ее возможностей. Она сохранит ее для Малфоя.       Поначалу будет странно наполнять эту комнату воспоминаниями о нем. Некоторые из них старые и причиняющие боль, другие — новые и приятные. Поначалу она будет чувствовать себя незваной гостьей и самозванкой, когда будет ходить по комнате, вглядываясь во что-то порочное и соблазнительное. Но, в конце концов, воспоминания нахлынут все разом, и она потратит несколько мгновений — минут или часов, она не знает, — чтобы их рассортировать. Целая стена будет отведена под книжную полку, и в каждой книге будут описаны все дни, проведенные с ним в Хогвартсе. Она покрасит стены в зеленый и создаст лозы плюща и цветы с алыми лепестками, отзывающимися на каждое прикосновение и шепот, которыми они обменивались.       И когда Гермиона, наконец, закончит с этой комнатой, которая навсегда будет принадлежать Малфою, она оставит в нее дверь открытой.

***

      — Подожди, подожди, подожди! Позвольте мне уточнить — Драко Малфоя превратили в настоящего живого хорька?       Амина поворачивается к Малфою, но он слишком занят, впиваясь взглядом в Гермиону. Однако его молчание служит достаточным подтверждением, и Тони с Аминой заливаются хохотом.       — О да! А потом он исполнил несколько блестящих трюков, прыгая вверх-вниз, как самый умный домашний питомец! — продолжает Гермиона, на ее лице появляется широкая улыбка. — Маленький раздраженный хорек, да, Малфой?       Малфой только еще больше сужает глаза.       Амина наклоняется вперед, ее тело сотрясает новый приступ смеха.       — И его трансфигурировал ваш профессор?       — Ну, не совсем, он замаскировался под профессора, но тогда мы этого не знали. — Гермиона делает паузу, изображая глубокую задумчивость. — На самом деле, из Малфоя получился действительно очаровательный хорек. Довольно пушистый. Вы бы и не отличили его от настоящего. Но, кажется, у него появилось истинное мышление животного, потому что он продолжал носиться по кругу, как обезумевший.       Малфой ощетинивается.       — Полагаю, кому, как не тебе, знать о превращениях в животных, не так ли, Грейнджер? Может быть, мне стоит рассказать им о твоем незабываемом инциденте с кошками. Разве это не было бы забавно, Грейнджер?       — А что случилось с кошками? — Удается спросить Тони между хрипами смеха.       — Ничего, — мгновенно отвечает Гермиона сквозь стиснутые зубы. Она предупреждающе смотрит на Малфоя, когда он одаривает ее самодовольным взглядом. Гермиона поворачивается к Тони и пожимает плечами. — У меня был кот по имени Живоглот. Он был чрезвычайно озорным и постоянно втягивал меня в неприятности.       Кажется, этого объяснения Тони достаточно, и вскоре они вновь начинают смеяться над ситуацией с Малфоем.       Как только Амина и Тони отходят от них, Малфой поворачивается к Гермионе и говорит:       — Судя по тому, как часто ты продолжаешь упоминать о хорьках, я начинаю верить, что у тебя есть какой-то извращенный фетиш. Может быть, ты хочешь чем-то со мной поделиться, Грейнджер? Уверяю тебя, здесь безопасно говорить о своих чувствах и других… озабоченностях.       — Интересное предположение, Малфой, на которое я бы ответила, — и не надейся. Не пытайся превратить одно из величайших удовольствий в моей жизни во что-то извращенное, — парирует Гермиона. Она откидывается на спинку и закидывает ноги на подлокотник его стула. Малфой хмуро смотрит на нее, когда она скрещивает ноги в лодыжках. — Было невероятно приятно наблюдать, как твоя слабая попытка напасть на Гарри обернулась против тебя же.       — Слаба, как и твоя нынешняя попытка отвлечь мое внимание от настоящего вопроса. Я действительно хочу знать, каково это быть кошкой, Грейнджер, — ухмыляясь, говорит Малфой, осторожно беря ее ноги за лодыжки и перекладывая их на стоящий перед ними столик. — Скажи, где именно кончалась твоя шерсть?       Лицо Гермионы искажается от отвращения.       — Тебе ли не знать, мерзавец?       Малфой смеется, и глаза Гермионы закрываются от этого звука. Хотя кажется, что он смеется, только когда рядом нет других свидетелей, она не думает, что когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. Надеется, что никогда не привыкнет. Надеется, что будет еще много, очень много моментов, когда он будет смеяться, пусть даже коротко и невесело, но каждый раз, когда звук будет покидать его тело, это будет ощущаться так же ошеломляюще, как и в первый.       Она запрокидывает голову, ловя несколько послеполуденных лучей. Красные звезды танцуют под ее закрытыми веками, и тепло немедленно проникает в ее кожу. Солнце в пустыне так же жестоко, как ветер у океана. Она думала, что превратилась в мокрое от пота месиво, но ее тело, уже почти замерзшее, нагревается с каждой секундой, когда она купается в лучах солнечного света.       Дыхание Малфоя сбивается, что могло бы заставить ее открыть глаза, если бы она не была слишком занята, плавясь от жары на своем стуле.       — Тебе следует быть осторожнее с солнцем, Грейнджер, — говорит Малфой спустя несколько минут.       Теплый ветерок овевает ее лицо, приподнимая локоны у виска и заставляя крошечные песчинки царапать кожу ее щек.       — И почему же?       Она физически чувствует, как он пытается придумать причину.       — У тебя и так много веснушек, — просто отвечает он. — Ты говорила, что опасно сидеть долго на солнце, разве нет?       Гермиона хмыкает, ленивая улыбка появляется на ее губах. Ее слова — пьяно смазанные звуки.       — Но это приятно.       — Ты сгоришь.       Гермиона не может удержаться от смеха, вспоминая небольшой ожог на затылке, который Малфой лечил — жаловался Гермионе — последние два дня. Она открывает рот, чтобы ответить: «Некоторые из нас додумались взять с собой солнцезащитный крем, Малфой!», но когда ее глаза распахиваются, все слова вылетают у нее из головы.       Его взгляд мрачен, но ее останавливает странное выражение его глаз.       Бездонные и расширенные жидкие лужицы серебра. Он сосредоточен на ней одной. Жар, в котором она нежилась, становится обжигающим.       — Что? — грубо спрашивает он, когда она перестает смеяться.       — Что? — эхом отзывается она, ее мысли все еще сосредоточены на том, как он смотрит на нее.       Он становится нетерпеливым из-за растерянности на ее лице.       — Ты собиралась что-то сказать — что именно?       Гермиона качает головой.       — Я… ничего. Я не собиралась ничего говорить…       — Можно вас сфотографировать? — Спрашивает Дана, просовывая между ними голову. Она заслоняет собой солнца, и кратковременное избавление от жары рассеивает туман в голове Гермионы.       Малфой немедленно хмурится.       — Я бы предпочел не фотографироваться.       Дана вела записи об экспедиции и фотографировала членов команды, чтобы задокументировать их воспоминания. После открытия Пещеры в качестве исторического объекта они создадут альбом для Международного сообщества охраны волшебства.       — Конечно, Дана, — улыбается Гермиона, спуская ноги со столика. — Как бы ты хотела, чтобы мы встали?       Дана поджимает губы, оглядывая пространство вокруг них.       — Я еще не фотографировала вас двоих. Думаю, фотография в полный рост была бы идеальной. И освещение здесь как раз подходящее.       Гермиона бросает на Малфоя еще один предупреждающий взгляд, когда он открывает рот, чтобы возразить. Его хмурый вид становится еще мрачнее, но он все же поднимается со стула, следуя к месту, на которое указывает Дана. Он слегка колеблется, его шаги тяжелеют от волнения, когда Дана велит ему встать рядом с Гермионой.       — Чуть ближе, — говорит Дана, поднимая камеру.       Гермиона делает небольшой шаг в его сторону. Тело Малфоя едва касается ее бока, но он все равно напрягается.       — Драко, расслабься немного, ладно? — Зовет Дана, щурясь в камеру. — И Гермиона, было бы здорово, если бы ты подошла еще на шаг ближе. Солнце закрывает твое лицо.       Гермиона делает глубокий вдох, сохраняя улыбку на лице, и придвигается на полсантиметра ближе, пока не сталкивается с Малфоем.       Тепло немедленно распространяется от его тела, проникая сквозь одежду Гермионы к ее коже. Она едва достает ему до плеча, но все же у нее нет ощущения, что он возвышается над ней. Каким-то образом, изгиб его руки идеально совпадает с мягкой округлостью ее плеча. Ткань ее рубашки веером расходится по его рукаву. Костяшки пальцев касаются его запястья, и когда его пальцы едва заметно сгибаются, начинает казаться, что ее ладонь — отражение его в зеркале, потому что она делает то же самое. Одновременное расслабление рук приводит к мимолетному переплетению кончиков их пальцев, и это мгновение настолько короткое, что они могли бы отвести руки и забыть об этом как о случайном совпадении.       Однако они медлят, одновременно сопротивляясь и поддаваясь прикосновению. Делая вид, что ничего не замечают.       Их глаза по-прежнему прикованы к Дане.       Дана вздыхает, убирая камеру от лица.       — О, да ладно вам, ребята! Вы выглядите так, будто собираетесь сбежать в любую секунду. Обними Гермиону, хорошо, Драко? Так хотя бы не будет казаться, что ты ненавидишь каждую секунду этой съемки.       Малфой издает нетерпеливый звук где-то в горле.       — Да бл…       Гермиона убирает от него руку и обнимает его за талию прежде, чем он успевает закончить предложение. И без того напряженное тело Малфоя превращается в мрамор, когда он поворачивает голову к Гермионе.       Не сводя глаз с Даны и думая, что внезапная перемена — явное отвращение к ее прикосновениям, Гермиона бормочет себе под нос:       — Прости.       Где-то вдалеке Дана кричит:       — Отлично!       И это похоже на выключение светильника — мышца за мышцей Малфой теряет часть своего напряжения. Она чувствует, как он расслабляется рядом с ней, и рефлекторно сжимает его крепче.       Когда вспыхивает камера, Гермиона улыбается, а Малфой все так же смотрит на нее.

***

      — Малфой?       — Да, Грейнджер.       — Можешь прослушать меня и сказать, что не так?       Когда он не возражает, Гермиона прочищает горло. Несмотря на то, что они наложили заклинания, чтобы заглушить свои голоса, она все равно переходит на шепот.       — Сегодня матушка попросила меня вспомнить момент изумления, который лишил меня дара речи. Я закрыла глаза и представила его, но чем дольше я думала, тем больше слов слетало с моих губ, словно горсти капающих золотых монет. Потому что я думала о тебе и о времени, когда ты обнимал меня. Я думала о том, как мы обнимаем друг друга, не испытывая отчаяния и не называя это грехом. Возможно ли это? Чувствовать себя такой наполненной только для того, чтобы позже снова стать вырезанной?       Гермиона поднимает взгляд на Малфоя. Его прикрытые веки освещаются отбрасываемыми отблесками огня, заставляя пепел превращаться в пылающую серую пыль. Что-то разворачивается у нее в груди.       — Это все? — тихо спрашивает он, его голос такой же приглушенный и мягкий, как у нее.       Гермиона возвращается к дневнику Сафии, который держит в своих руках, плотнее закутывает плечи в шаль и переходит к следующей записи.       — Я проснулась посреди ночи от яростного желания увидеть тебя снова. Я хваталась за пустоту, думая, что ты здесь, рядом со мной. Но когда осознала, что тебя нет, то поняла, что это, должно быть, любовь. Любовь — это потрясение до глубины души. Любовь — это сон, который пробуждает тебя вновь. Любовь — это огонь в огне, не оставляющий после себя ничего, кроме пепла и разрушений.       Гермиона не поднимает глаз, когда заканчивает. Затаив дыхание, она проводит пальцами по написанным чернилами словам в дневнике.       — Что-то еще? — Голос Малфоя становится грубым и хриплым, как гравий. Глубокий и такой же пронизывающий, как ночной ветер пустыни. Волосы на затылке встают дыбом, когда этот звук эхом отдается в ее костях.       Гермиона кивает, слегка качая головой.       — В самые мрачные часы я молюсь лишь о том, чтобы мир почувствовал ту же любовь, что и мы. Как же нам повезло, ощутить эту радость, не похожую ни на какую другую, и этот покой, познаваемый только в смерти, но ощущаемый до сих пор. Ибо так было предначертано судьбой. И этому суждено было случиться.       Гермиона останавливается и выдыхает, после чего снова поднимает взгляд на Малфоя. Он больше не смотрит на нее — его глаза опущены к ревущему огню напротив них. В те секунды, когда он понимает, что она перестала говорить, Гермиона наблюдает за ним. Упрямая линия подбородка, вихрящиеся на щеках тени, отбрасываемые огнем, знакомые впадины на лице, по которым ей хочется провести пальцами.       Гермиона проглатывает сухость во рту и прогоняет мысли из головы.       — Что-нибудь заметил?       Малфой несколько раз моргает, отводя взгляд от огня и переводя его на Гермиону. Его глаза, по-прежнему бездонные, стали острее, чем прежде.       — Что ты имеешь в виду?       — Как ты думаешь, о ком она говорила?       Он почесывает затылок с рассеянным выражением лица.       — О своем муже?       Гермиона качает головой.       — Помнишь, как в первый вечер я рассказывала вам о Сафии и ее муже?       — Ты сказала, что их брак был по расчету.       Гермиона, на самом деле, не думала, что он слушал. Гневная вспышка на его лице убедила ее в том, что он был слишком занят, оплакивая все те жизненные решения, которые привели его за один стол с ней.       — В том-то и дело. Я не верю, что она пишет о своем муже. Граф Андрей Петров был на пятнадцать лет старше Сафии, и как российскому, так и египетскому высшему обществу было ясно, что брак между Сафией и Андреем был исключительно по расчету. Чтобы помочь укрепить торговый альянс между странами. Он ненавидел ее, а ей было трудно приспособиться к правилам российского общества. Более того, Андрей был печально известен своими интрижками и тем, что его почти никогда не бывало дома.       — Так ты думаешь, что эти записи о ком-то другом? Думаешь, у нее был роман?       Гермиона не решается делать таких поспешных выводов.       — Этот дневник был создан во время экспедиции. Когда Сафия не писала о Пещере, она писала о любви или об этом «любовнике». Думаю, возможно, у нее был роман, который продолжался во время экспедиции и даже по возвращении домой. Записи в дневнике после ее приезда странные, и их трудно понять без контекста, касающегося Пещеры, но все же есть четкое обращение на «ты». На протяжении всего дневника это должен быть один и тот же человек, который не являлся ее мужем.       Малфой, кажется, задумался над этим.       — Думаешь, этот человек отправился с ней в экспедицию?       — Вполне возможно, — вздыхает Гермиона. Ветер пустыни проносится по лагерю, поднимая с земли песок, застревающий в непослушных волосах Гермионы. Она собирает волосы в пучок и закрепляет их палочкой, чтобы снять напряжение с кожи. — Но у нас есть имена всех членов экспедиции, кроме ее служанки и тех, кто погиб во время песчаной бури. Прежде чем приехать, я проверила все имена в отчетах, чтобы посмотреть, была ли какая-то переписка между членами команды до или после экспедиции, но не нашла ничего конкретного. Похоже, они собрались только ради этой поездки и после никогда не общались. Возможно, тот, с кем у нее был роман, остался в России.       — Как думаешь, кто бы это мог быть?       — Кто-то незаметный или более низкого статуса, что логичнее, потому что об этом не писали ни в газетах, ни в письмах. Если бы у нее был роман, уверена, это было бы где-нибудь упомянуто. Но я просмотрела все записи, связанные с ней за день до того, как ушла из дома, и ничего не нашла. — Гермиона лениво теребит уголки дневника. — Может, роман был, а может и нет. И если он существовал, то, вероятно, не имел никакого отношения к экспедиции. Но в любом случае, ее записи о любви настолько ошеломляющи и наполнены тоской, что трудно поверить, что за всем этим стоит тот, кого Сафия терпела только ради своей страны.       — Все произведения о любви одинаковы, — растягивает Малфой, его голос тщательно подобран, чтобы звучать безразлично. — Возможно, было бы ошибкой считать, что слова о любви чем-то отличаются и относятся к кому-то другому просто из-за того, как они написаны. Поэзия может быть обманчивой, Грейнджер. Это не обязательно означает, что тот, кто любил, делал это с любовью.       Гермиона усмехается.       — Я не удивлена твоему цинизму, но ты ведешь себя так, словно никогда в жизни не читал ни одного любовного романа — и даже не притворяйся, что это не так, Малфой! Я отказываюсь верить, что ты не читал классическую Джейн Остин или хотя бы Низами Гянджеви, в то время как сам цитируешь Ветхий Завет, думая, что я этого не замечу.       Малфой не утруждает себя возражениями, но закатывает глаза так сильно, что они на секунду исчезают в его черепе.       — Они все звучат одинаково, Грейнджер. Есть очень много способов написать «Я тебя люблю», не нарушая авторских прав.       Гермиона поджимает ноги и кладет подбородок на колени. Каким-то образом они оказались на земле, сидя на покрывале напротив костра. Стулья заменили подушки, которые Амина оставила после ужина. Сегодня вечером стало прохладнее, и Малфой сказал Гермионе, что сможет сидеть на улице, только если они снова разожгут костер. Она согласилась, и Малфой, возможно, неосознанно, усадил их спинами к югу ночного неба — к счастью, вне поля зрения вездесущих огней.       — Я тебе не верю, Малфой, — рассеянно говорит Гермиона. Она вытягивает руку, ловя поднимающийся от костра дым. Он лениво струится сквозь ее пальцы. — Я верю, что однажды ты найдешь того, кому стоит рассказывать свою историю любви.       Если Малфой и собирался возразить ей одной из своих фраз «Я не верю в любовь», у него не оказалось такой возможности. Он с громким шлепком ударяет рукой по шее, оставляя на ней пятнистый красный след. Малфой осматривает свою ладонь испепеляющим взглядом.       — Чертовы вампиры, — с отвращением бормочет он, оглядываясь по сторонам.       Настала очередь Гермионы закатить глаза.       — Это всего лишь комары. Поверь, Малфой, они боятся тебя гораздо сильнее, чем ты их.       И за прошедший вечер это уже четвертый раз, когда ей приходится говорить ему это. Тони предупредил всех, что в районе, где они остановились на ночь, обитает много комаров. После того, как Малфой пожаловался на то, что его укусили во время ужина, Гермиона дала ему средство от насекомых, чтобы успокоить его на остаток ночи. Она знала, что если не прекратит его драматические выходки, они никогда не услышат им конца. Малфой посмотрел на баночку с таким недоверием, что у нее возникло искушение выхватить ее обратно. Только после второго укуса комара он, наконец, нанес лосьон.       — Сомневаюсь, — выдавливает он, почесывая руку. — Чертовы пиявки! Какого хрена они не оставят меня в покое? — Он бросает недоверчивый взгляд на Гермиону, словно она прячет что-то под своей шалью. — Они обделяют тебя вниманием, не так ли?       При одном взгляде на выражение полного смятения и предательства на лице Малфоя смех клокочет в ее груди и вырывается наружу.       — Это не смешно, Грейнджер. — Малфой свирепо смотрит, когда Гермиона хватается за живот от смеха. — Они могут распространять болезни.       Ее дыхание становится прерывистым, когда она восклицает:       — И ты бы не узнал об этом, если бы я не сказала тебе!       Малфой открывает рот, чтобы ответить, но резко отклоняется влево, избегая комара, жужжащего у него под носом. Ее смех обрывается визгом, когда Малфой хлопает ладонями перед лицом Гермионы с еще одним резким шлепком.       Гермиона снова хрипит, падая на покрывало. Она зажимает рот рукой, чтобы проглотить смех.       — Прости, — выдыхает она, ее глаза наполняются слезами. — Мне просто смешно от того, что они пытаются защитить от тебя мир, а ты даже не в силах справиться с комарами!       — Я бы быстро с ними покончил, если бы мог использовать эти чертовы заклинания, — ворчит он, опуская взгляд на свои ладони в поисках раздавленных комаров.       Смех Гермионы замирает у нее на языке, когда ее взгляд устремляется на ночное небо над головой. Как и раньше, она лишается дара речи при виде миллионных звезд, свидетелем которых становится вновь. Дома, когда Гермиона смотрела на ночное небо, она всегда ловила себя на мысли, что пытается собрать те немногие звезды, которые могла разглядеть, в созвездия, о которых рассказывал ей отец. Поначалу было сложно, но теперь они стали ярче, и ей легче сосредоточиться на каждом отдельном светиле.       — После второго курса мне начали сниться кошмары о Василиске.       Выдыхаемое ею дыхание оседает на ее губах и смешивается с дымом костра. Малфой молча наблюдает за ней, и осознание его пристального взгляда подобно пальцу, проводящему по ее позвоночнику.       Гермиона опускает руки на покрывало, загребая пригоршни песка под ним.       — Иногда Василиск преследовал меня в коридорах Хогвартса, а иногда обвивался вокруг моей шеи. Я просыпалась посреди ночи, чувствуя, как мое тело сковало, словно я снова превратилась в камень. Я чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной. Я с трудом засыпала, но не могла рассказать маме и папе о том, что произошло, потому что знала, они бы никогда не позволили мне вернуться в Хогвартс. Однажды папа нашел меня в таком состоянии посреди ночи. Возможно, он и не понимал, почему мне снятся кошмары, но всегда знал, как мне помочь. Тогда он разместил десятки светящихся в темноте звезд и планет на потолке моей спальни.       Глаза Гермионы остаются открытыми, немигающими, когда она мысленно раскладывает каждую звездочку на потолке своей спальни. Ее голос звучит отдаленно, словно его поглощает Вселена над ней, эхом отдаваясь в ушах.       — Папа сказал, что всякий раз, когда мне становится страшно, мне нужно лишь поднять глаза к небу и увидеть созвездия, из которых состоит наш дом. Это, конечно, не избавило меня от ночных кошмаров, но когда я просыпалась с окаменевшим телом, звезды и правда помогали. Потому что как я могла чувствовать себя такой маленькой и одинокой в темноте, когда находилась внутри Вселенной, а Вселенная — внутри меня? «Звезды слушают», — говорил папа, хотя я знала, что это невозможно. — Гермиона быстро вытирает влагу под глазами и смотрит на Малфоя. Его взгляд темнеет, и между бровей образуется едва заметная морщинка, когда она моргает и еще одна слезинка падает, исчезая в ее волосах. Когда Гермиона больше не может выносить жара его взгляда, она снова поворачивается к звездам. — Но сейчас в этом столько смысла, правда? Как звезды могли не прислушаться, узнав одного из своих?       Затерявшись в хаосе мыслей и воспоминаний, она не замечает, как Малфой, тяжело вздыхая, ложиться рядом, и его рука слегка касается ее.       Именно тогда она осознает все, как это часто бывает, когда они соприкасаются. Взрыв ощущений через пустоту, существовавшей раньше. Ее нервы напрягаются и разгораются, когда она замечает небольшое расстояние между их телами, — пространство, потрескивающее от наэлектризованной энергии, и тот факт, что она могла бы просто протянуть руку и коснуться его кожи, если бы осмелилась, если бы у нее хватило смелости. Она ощущает, что воздух насыщен жаром от огня и Малфоя, лежащего рядом с ней, и когда Гермиона делает глубокий вдох, она ощущает дымно-землистый запах горящего дерева, смешанный с ванилью. Всего этого слишком много и в то же время недостаточно.       Как человек становится мгновением?       Как она может навсегда запечатлеть запахи и звуки в своей голове, чтобы не забыть их никогда? Потому что это то воспоминание, которое она хочет и должна запомнить. Воспоминание, от которого она с радостью будет страдать в опьянении до конца своих дней.       Но Гермиона не прикасается к нему и продолжает молчать. Они так и остаются лежать, тихо бок о бок друг к другу. Судя по звукам, они едва дышат, но, возможно, их выдохи и вдохи настолько переплелись, что стали одним целым. Если она закроет глаза, то будет знать, что он все еще здесь, как и то, что их легкие вдыхают воздух. Это странное, но желанное чувство — быть вот так с Малфоем. Это не продлится долго, она знает. Но раньше она почувствовала бы себя неловко из-за того, что делилась с ним чем-то личным, а теперь обнаруживает, что ей уже все равно. Молчание, если оно так ощущается, тоже нормально.       — Мама рассказывала мне об Истинном севере, — наконец произносит Малфой, и в его голосе появляются особые тени, как и всегда, когда он говорил о своей жизни. — Ты знаешь, что такое Истинный север?       Она знает.       Гермиона кивает головой.       — Единственная точка во Вселенной, которая приведет тебя домой, — говорит он. Его голос похож на прогулку в осознанном сновидении. — Компас твоей жизни, который напоминает тебе о том, кто ты есть и почему ты здесь.       Гермиона осматривает небо.       — Откуда мы узнаем, каков наш Истинный север?       — Ты сама выбираешь свой Истинный север. Как человек выбирает свой дом.       — Он может быть чем угодно?       — Да.       — А какой у тебя? — спрашивает она, словно его ответ открывает дверь во Вселенную.       — Луна, — отвечает он, будто ее знание — ключ к разгадке.       Взгляд Гермионы устремляется на луну, которая находится чуть выше, приютившись среди россыпи звезд. Она прищуривается, чтобы сфокусироваться на ее форме. Она поднимает руку и берет луну между большим и указательным пальцем, словно может сорвать ее прямо с ночного неба.       — Смотри, — выдыхает она, находя созвездие, расположенное рядом с Луной. Гермиона указывает на каждую из северных звезд — изящную голову, длинный и извилистый змеиный хвост Дракона.       Гермиона не может сдержать улыбку. Ее слова — тихий шепот, подобный первому лучу солнца, пробивающемуся сквозь горные вершины.       — Вот и ты.       Проходит несколько секунд тишины, а затем Малфой поднимает руку. Она замирает всего на пол-вдоха, когда он обхватывает ее запястье и ладонь. Это знакомо в том смысле, которого она не понимает — руки созданы для того, чтобы их держали вот так.       Гермиона забывает дышать. Ее кровь перестает циркулировать по телу. Она цепенеет, кроме тех мест, где он прикасается к ней, и каждая частичка ее кожи под его прикосновениями — ад, пламя настолько жаркое, что она не может понять, как еще не превратилась в пепел. Бледные сухожилия и вены на его руке ярко выделяются в лунном свете, а зеленый изумруд кольца подмигивает Гермионе, когда Малфой медленно уводит ее от Дракона к звездам, которые находятся чуть дальше на север, но все еще ясны, как никогда.       Миновав Большую Медведицу, Гончих Псов и Рысь, Малфой отводит ее руку от граничащих созвездий и звезд, у которых нет названий. Наконец он останавливается возле знакомого скопления из девяти светил. Ее глаза расширяются, когда он опускает их соединенные ладони с нежностью, о которой она только молилась, к звездам, образующим хвост созвездия, а затем медленно очерчивает большое тело.       Лев.       Когда он заканчивает, он не отпускает ее и она тоже. Ее сердце колотится о грудную клетку так громко, что она убеждена, что он слышит его. Убеждена, что если она ничего не предпримет, ее сердце выпрыгнет наружу. Гермиона все смотрит и смотрит на созвездие, ожидая, что звезды дадут ответ на вопрос, который вертится у нее на языке.       Могучий Лев находится всего в нескольких светилах от всепоглощающего Дракона. Два небесных тела, застрявших на безграничной орбите, из которой состоит Вселенная.       И это, должно быть, гравитация.       Потому что, протянув руки к звездам, которые достаточно реальны, чтобы за них ухватиться, достаточно реальны, чтобы мерцать и манить, они поворачивают головы друг к другу       и       падают.       Во Вселенной открывается брешь, вмещающая только их двоих, и закрывается за ними, как вакуум.       Мальчик и девочка парят и падают, но никогда не приземляются.       Лучи света вырываются из распахнутых щелей в их груди, каждый из них привязан к своей собственной душе, распространяясь далеко за пределы пересекающихся миров. Нити, сотканные из взрывоопасных звезд, сматываются и распускаются, мучительно сшиваясь и расплетаясь, — бесконечное число отдельных нитей, связанных вместе, чтобы создать гобелен, который станет кладбищем мертвых звезд и непрожитых жизней.       Миры закрываются, а Вселенная расширяется.       Взрыв туманности, состоящих из ничего, кроме огромного и бесконечного отрезка времени и пространства, — завесы падающих звезд раздвинулись только для того, чтобы увидеть, как падают два тела. Не оставляя после себя ничего, кроме ослепительного света и пыли.       В начале,       был свет.       Но перед этим происходит столкновение двух одинаковых по силе огней-близнецов. А затем Земля сгорает в огненном шторме — разрушается, разрушается и разрушается, пока не наступает волна мороза и зимы. Когда все тает в океанах, наконец-то, наконец-то, прорастает семя. Перед жизнью должна быть смерть, поймите. Ибо смерть и есть возрождение.       Звезды сегодня выглядят иначе.       Вместе они удаляются прочь от мстительного Солнца, от кровавой Луны, от жадного дома. Губы раздвигаются, и раздается громкий вой — Неужели это конец? — они поглощаются целиком, пока не остается ничего, кроме тишины. Ни капли воды, ни вздоха. И время превращается в секунды, которые становятся часами, которые становятся вечностью. Один оборот вокруг Солнца становится целой жизнью, которая становится всего лишь секундой.       Они здесь сейчас, были здесь когда-то и будут здесь вновь.       Есть ли там жизнь?       Конечно, есть. Разве вы не слышишь их?       Два сердца, связанные плотью и кровью, бьются в едином ритме. Один пульс становится одновременным притоком и оттоком жизни.       Ба. Дум.       Ба. Дум. Ба.       Дум.       Смотрите, смотрите, смотрите.       Две звезды, двойная система, мальчик и девочка, несущиеся и спотыкающиеся сквозь пронзительный разрыв в великой неизвестности.       Ибо так было предначертано судьбой.       Вниз, вниз, вниз.       Две руки, запечатлевшие тайны мира, тянутся друг к другу во тьме через пустоту.       И это должно было случиться.       Гермиона моргает.       Малфой резко вдыхает.       Одним плавным движением он убирает свою израненную руку с ладони Гермионы и встает.       Он отступает на шаг, ошеломленный и дезориентированный, и смотрит на Гермиону широко раскрытыми глазами.       Гермиона молча наблюдает за ним, ее спина изгибается и разгибается, позвонок за позвонком, когда она пытается сесть. Ее руки, онемевшие и тяжелые, падают по бокам от нее.       Его губы приоткрываются, когда из него вырывается дрожащее дыхание, и он несколько раз моргает, словно каждое быстрое движение может помочь ему осознать происходящее.       Его глаза спрашивают: «Что ты со мной делаешь?».       «Ничего такого, чего бы ты не сделал со мной», — отвечает она.       Малфой грубо убирает волосы с лица и отворачивается к огню. Ему не нравится то, что он там видит, — это ясно по напряжению в его плечах. Придя к какому-то для себя выводу, Малфой отворачивается от огня и забирает свои вещи с покрывала. Он осторожно обходит его, словно прикоснуться к ткани значило бы прикоснуться к Гермионе, и направляется к своей палатке.       Его неуверенные шаги, звук, указывающий на то, что он уходит и все вот-вот должно закончиться, возвращают ее голос.       — Может, мне стоит пойти с тобой в палатку и убедиться, что там безопасно, — говорит она в отчаянной и жалкой попытке удержаться. Она пытается поддразнить его, но выходит тихо и невнятно.       «Из-за комаров», — ей следовало добавить, но она этого не делает. В любом случае, она заговорила в первую очередь не поэтому.       Шаги Малфоя замирают позади нее — слишком быстрые и слишком уверенные, словно он ждал, когда кто-то из них заговорит первым, и испытывает облегчение, что это она.       Гермиона задерживает дыхание, ее кости ломит от предвкушения.       Внезапно ее голову сдавливает, и Гермиона ахает, когда Малфой обхватывает ее волосы рукой — той самой, которой он касался ее всего несколько секунд назад. Она не сопротивляется и не произносит ни слова, когда он мягко оттягивает ее голову назад. Одним движением она выгибает шею, растягивая горло.       В поле зрения появляется его лицо, и когда она глубоко сглатывает от жара, который видит в нем, его глаза опускаются к вороту ее рубашки, а затем встречаются с ней взглядом.       Прежняя паническая вспышка в его глазах сменяется прохладной и жидкой тьмой, которую она так хорошо знает. Взгляд, которого она жаждет и от который болит, как от ползущего и сдавливающего голода на дне желудка.       — Ты даже зрительный контакт выдержать не можешь, Грейнджер, давай не будем забегать вперед, — бормочет он, его серебристый взгляд перемещается от ее глаз к губам, к носу и снова к глазам. Он наклоняет голову ближе к ее лицу, так что каждый вздох, каждое слово физически ощущаются на ее гудящих губах. — Но предупреждаю тебя, если ты скажешь это еще раз, я возьму тебя.       Гермиона резко отшатывается назад, когда он, наконец, отпускает ее. Взмахнув рукой, Малфой роняет что-то тяжелое, и оно с глухим ударом падает рядом с ней на покрывало. Ошеломленная, она разворачивается и ищет глазами Малфоя, исчезающего в тенях палатки.       Когда она опускает взгляд на свою волшебную палочку, лежащую у ее бедра, Гермиона пытается сделать несколько судорожных глотков воздуха, чтобы не задохнуться. Одна нетвердая рука опускается на ее грудь, чтобы унять дрожь, а другая поднимается к волосам, которые рассыпались по ее плечам, как упавший карточный домик.

***

      Гермиона ощущает каждую секунду каждого мгновения в своем теле, словно ведет обратный отсчет. Биение ее сердца превращается в тихое, непрерывное тик, тик, тик, отдающееся эхом глубоко в сосудах ее мозга, и ее глаза моргают в такт его быстрому ритму. Кровь в ее теле превращается в жидкость, достаточно густую, чтобы в ней можно было утонуть, пока она с мучительной неторопливостью наблюдает, как красные вены под ее кожей становятся синими.       Тик, тик, тик.       С дневником Сафии в одной руке и волшебной палочкой в другой она беспокойно и бесцельно бродит по лагерю. Она берет себя в руки, бросая пугливые взгляды на пустыню и небо, где по-прежнему горят проклятые огни.       — Думаю, мы не туда свернули, — говорит Амина, хмуро глядя на карту в руках. Она бросает быстрый взгляд на вырисовывающиеся вдали песчаные дюны на юге. — Этих гор здесь быть не должно.       Но все, что слышит Гермиона, это: «Время на исходе, время на исходе, время на исходе».       — Кто-нибудь видел мой блокнот? — Спрашивает Малфой, выглядя раздосадованным. Он несколько раз пробовал применить Акцио, но прошлой ночью они попали в зону, где магия может исчезнуть в любое время суток. В полдень пустыня свирепеет, проносясь по палаткам и поднимая с земли тучи песка. Амина научила их обматывать головы платком, чтобы защитить лица и глаза от пыли, поэтому, когда Малфой смотрит на Гермиону и повторяет свой вопрос, его пронзительные серые глаза — единственное, что она может различить между двумя кусками ткани.       Она качает головой, хотя на самом деле все, что ей хочется сказать: «Это происходит, это происходит, это происходит».       Слова ничего не значат, когда не хватает времени, чтобы осмыслить их, поэтому она молчит и продолжает бешено расхаживать. Она бы рассмеялась над нелепостью всего происходящего, если бы ей не хотелось рыдать так сильно, как сейчас.       Тик, тик, тик.       — С тобой все хорошо, — говорит Малфой, когда видит, как она ходит взад-вперед, нервно покусывая кожу вокруг ногтя большого пальца перед его палаткой. Она не знает, как она там оказалась, и не знает, что делать теперь, когда он нашел ее. Он внимательно наблюдает за ней, пока она пытается объяснить, но когда становится ясно, что не может, он медленно поизносит, словно разговаривая с напуганным ребенком: — Ничего не случится, Грейнджер.       Конечно, если бы кто-то и обратил внимание на ее нервный срыв, то только он.       Он имеет в виду огни. Он имеет в виду тех, кто идет по следам Смерти, кто уже ходил по этим тропам раньше и оставил после себя доказательства. Все знают — за поиски Пещеры нужно платить, и их время приближается. А может, и нет, как говорит ей Малфой.       На этот раз она кивает и ныряет в свою палатку, не говоря больше ни слова, потому что ее беспокоит не только надвигающаяся гибель. Болезненная пульсация в ее теле — прямое следствие того, что до конца путешествия осталось мало дней. В конце концов, они найдут Пещеру, и тогда ей, как и всем остальным, придется пойти своей дорогой. Кто-то пересечет границы в поисках другого приключения, а кто-то вернется в свои родные дома. Гермиона и Малфой возвратятся в Британию, хотя и не в один дом, и ей нужно будет вернуться к своей жизни, своей работе, друзьям, Джону. Вещи, которые кардинально изменились, вернутся к тому состоянию, какими они были раньше. И эти воспоминания исчезнут в небытие, а слова, которыми они делились друг с другом, будут использованы в других предложениях.       Все так временно и в то же время ужасно укоренилось в каждой клеточке ее тела.       И она не может этого не вынести.       Словно она путешественница, проходящая по жизни, а не пустынной земле, и она не понимает, как все может быть таким необратимым для нее и таким преходящим для других. Что ей делать, если она больше не способна делить время на до и после? Как ей вообще удастся вернуться домой и притвориться, что она не видела и не чувствовала того, что было?       Как кому-то удается просто двигаться вперед и не оглядываться назад?       Как и всегда, когда Гермиона чувствовала себя потерянной, она обращается к своей матери.       Гермиона устраивается на стуле и поджимает под себя ноги. Сегодня днем жара особенно невыносима, из-за чего кожа Гермионы покрывается тонкой пленкой пота. И все же, чтобы хотя бы немного успокоиться, Гермиона говорит себе, что внезапная перемена погоды является следствием капризов пустыни и совершенно не связана с тем, что они ищут.       Ветер стих, и песок осел, открывая ясный и беспрепятственный вид к закату на востоке. Небо заливает вспышка яркого света. Словно краски, окрашенные в яркие оттенки красного и оранжевого, размазываются большим пальцем художника в приступе ярости. Вихри, напоминающие волны песчаных дюн, простирающихся до каждого полюса. Солнце, пылающий медальон, парит прямо над горизонтом — там, где песок встречается с небом, ожидая, как и Гермиона, своего часа, чтобы кануть в Лету.       Приехав сюда, она ожидала увидеть бесплодную землю, но поняла, насколько глупой была эта мысль.       Сухая и древняя, пустыня одновременно неоднозначна и знакома Гермионе. Она часто опускает ладонь в песок, чтобы ощутить ровное биение под пальцами в такт хору пустыни. Он поет знакомую мелодию о дремлющей жизни, скрывающейся под песками и умоляющей возродить ее вновь. Песня всегда рядом, постоянная и пульсирующая, словно сердце земли. Она может уйти, но пустыня останется такой же неизменной, как и в начале времен. И именно в этом обещании Гермиона ищет утешение сейчас, когда достает книгу своей матери.       Она перечитывает историю, которой впервые поделилась в этом путешествии, «Падение Икара», а затем переходит к другим рассказам. Мамины слова ведут ее сквозь строки.       Вопрос, который, кажется, задают все истории, одинаков: «Из чего состоит эта жизнь?».       И единственный ответ на него: «Время, как бы мало его ни осталось».       Она читает о Сизифе, царе, который дважды обманул саму Смерть, но был обречен Зевсом на безумный цикл катания валуна по холму — в течение вечности или до конца своих дней. Затем она читает трагедию об Орфее и его возлюбленной Эвридике и эта история захватывает ее. Эти двое нашли друг друга вопреки жизненным невзгодам, но были разлучены безвременной смертью Эвридики.       Причиной этого был укус змеи.       Делая единственное, что он умел лучше всего, Орфей играл на своей лире чарующую и душераздирающую мелодию, умоляя бога подземного царства вернуть ему жену, чтобы у них было еще немного времени на земле. Тронутая мелодией, Эвридика была возвращена Орфею при одном условии: пока они остаются в пределах тьмы, Орфей должен вывести Эвридику из подземного мира, ни разу не оглянувшись на нее, иначе его взгляд приведет к ее вечному проклятию.       Путь в верхний мир был тяжел и труден, и все же Орфей провел ее, ни разу не обернувшись на свою возлюбленную. И только когда увидел проблеск света, подобие жизни наверху, он оглянулся через плечо, протянув руки для объятий, и на его лице появилась улыбка. Но прежде чем они успели вздохнуть, Эвридика была утянута обратно в бездну.       Дойдя до конца истории, Гермиона замирает, и ее взгляд падает на знакомый почерк матери рядом с последним предложением отрывка.       Единственный вопрос — тот же, что вертелся в голове Гермионы — почему?       Почему Орфей обернулся, когда они были так близки к жизни, о которой он молил?       Почему он не подождал, пока они оба выйдут из темноты, чтобы обнять ее?       Зачем вообще было оборачиваться назад?       Чувствуя неловкость от череды вопросов, на которые у нее нет ответов, Гермиона кладет книгу на колени и поднимает глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть закат. Край солнца, словно опущенный за ниточки марионетки, тает, как жидкое золото на горизонте. Остаются минуты, если не секунды, до того, как песок поглотит его целиком, обнажая ночную пелену.       Ее глаза были бы прикованы к чарующему зрелищу пылающего неба, если бы не фигура, стоящая вдали перед ним. В стороне от привычного хаоса приготовления ужина, спиной к лагерю, мужчина, повернутый лицом к солнцу и засунувший руки в карманы. Окутанный солнечными тенями, другим было бы трудно понять, кто это, но она сразу узнает его.       Гермиона знает, что это Малфой, просто потому, что это Малфой.       Она понимает, что ей не нужно знать цвет его волос или одежды — достаточно увидеть отброшенную им тень.       Ведь Гермиона ищет его везде и во всем.       Он почти никогда не уходит далеко и большую часть времени находится прямо там, по ту сторону костра, где ее глаза могут встретиться с его. И все же она постоянно ищет его в окружающих ее вещах, даже если он не произносит в этот день ни единого слова. Ее поиски не связаны с физическим обликом Малфоя. И не имеет значения, ищет ли он ее в ответ. Достаточно знать, что он здесь, ходит и живет точно так же, как и она. В некотором смысле, она ищет отпечатки, которые он оставил, как доказательство того, что он реален.       Она находит его в раздражающих пятнах чернил, оставшихся на ее книгах, или в одинокой белой птице, парящей в небе пустыни. Она ищет его в тарелке с апельсинами и думает о том, как его длинные, тонкие пальцы снимают кожуру, а бледный сок стекает по большому пальцу. Она ищет вещи, которые напоминают ей о нем, истории, которые она надеется рассказать ему позже, шутки или воспоминания, о которых можно будет поговорить, даже если это станет началом их ссоры.       Гермиона смотрит на звезды и видит только его.       Она крепче сжимает книгу своей матери и притягивает ее к груди.       Это жестокий образ жизни, думает она, — подвергать сомнению все, что произошло, задаваясь вопрос, почему. Спросить означало бы предположить, что есть что-то или кто-то, кого можно было бы обвинить — источник всех разрушений, на который они могли бы указать. Еще беспощаднее было предположить, что в жизни существовал момент, когда другое действие или мысль могли бы избавить их от последовавших страданий. Что если бы они поступили иначе, возможно, конец был бы не таким, как тот, который они нашли.       Икару следовало послушаться своего отца. Сизиф никогда не должен был желать большего. Орфею не стоило оборачиваться.       Если ты не обернешься, тебя не затянет в прошлое.       И все же, разве влюбленных не преследовал страх, что, оглянувшись однажды через плечо, их возлюбленного там не будет? И разве этот страх не подпитывал вечный цикл взглядом с замиранием сердца, чтобы убедиться, что они все еще там?       Любить означает бояться конца любви, независимо от обещаний, что она продлится вечно. Потому что все заканчивается, и любовь вряд ли была такой могущественной, какой ее изображали поэты.       Но Гермиона думает, что за этим кроется нечто большее. Что, возможно, Орфей обернулся, потому что память обо всем, что привело его к Эвридике, стоила больше, чем их прежние жизни. Потому что он знал, что пути назад не будет, ведь все и они сами изменились слишком сильно, слишком безвозвратно, чтобы когда-нибудь снова стать прежними. Возможно, все его усилия вернуть Эвридику ничего не значили для Орфея, если он не мог увидеть ее в последний раз.       Может быть, воспоминание о чем-то было лучше реальности.       Или, возможно, правда в том, что, когда Икар упал, он почувствовал облегчение. И Сизиф просыпался каждое утро полный решимости, а не отчаяния. И, может быть, когда Орфей обернулся, он знал, что делает, и Эвридика тоже, и никто из них не испытывал страха.       Может быть, когда он оглянулся, она встретилась с ним взглядом и тоже улыбнулась.

***

      Гермиона роется в загроможденном багажнике машины в поисках ручки. Она могла бы поклясться, что взяла с собой еще две ручки, но за последний час она перерыла всю палатку и так ничего и не нашла. Она могла бы попросить Малфоя вернуть отданную ему ручку, но тот факт, что она не может ее найти гораздо важнее. Ей важно найти ручку, даже если это станет последним, что она сделает сегодня.       Тик, тик, тик.       Она шарит руками под задним сиденьем машины и достает сумку. Что-то выпадает из нее на землю и приземляется рядом с ногой Гермионы. Со стоном она поднимает предмет, сразу узнавая в нем камень Амины. Гермиона крутит его в руке и не в силах удержаться закатывает глаза от беспечности Амины по отношению к чему-то настолько ценному, ради чего она нарушила закон. Гермиона аккуратно кладет его в расшитую бисером сумку, намереваясь позже вернуть его Амине со строгой речью о безопасности. Она намеренно прячет мысль о своей неспособности следить за собственными ручками и возобновляет поиски под сиденьями машины.       Ее рука касается края чего-то похожего на книгу, зажатой в углублении между двумя передними сиденьями. Искра гнева зарождается в ее груди при мысли о том, что Малфой так небрежно обращается с ее книгами. Нужно будет проследить, чтобы он тоже получил от нее выговор. Гермиона хватает книгу и вытаскивает ее, чтобы узнать, какую из них он оставил…       Вот только это не ее книга.       Это блокнот Малфоя. Тот самый, который он искал весь день.       Она видела его только в присутствии Малфоя, но теперь, когда он оказался у неё в руках, она с большим интересом рассматривает его. Корешок полностью разодран, а некоторые страницы сильно потрескались из-за капель пролитой воды. Где-то посередине торчит вкладыш из чего-то, напоминающего пергамент.       Блокнот тяжелый, словно она держит в руках самые сокровенные тайны мира. Кажется неправильным даже просто касаться его, не говоря уже о том, чтобы смотреть его содержимое.       Что вообще в нем может быть?       Судя по тому, как он искал его весь день, не выглядя при этом сильно огорченным или расстроенным, Гермиона не уверена, что он вообще утруждал себя записями.       Остановись.       Прекрати, Гермиона.       Не думай и ты не поддавайся искушению.       Гермиона осторожно пытается найти место, куда можно было бы засунуть блокнот, чтобы Малфой смог легко, но не слишком очевидно найти его и удивиться, как он его не заметил. Она наклоняется к машине, и что-то выпадает из блокнота, мягко приземляясь на землю. Быстро, пока никто не заметил, она хватает пергамент с земли и поворачивается спиной к лагерю.       Только вот это не просто пергамент.       Это фотография. Нарциссы и Драко Малфоя.       Гермиона смотрит, не в силах отвести взгляд от изображения. Она не может понять, что хуже: то, что ее могут поймать с блокнотом Малфоя, или то, что застукают с его фотографией. Фотография черно-белая, с явными потертостями на углах от частого использования. Посередине образовался залом после того, как ее согнули пополам. Но в остальном само изображение чистое.       В центре — Малфой, стоящий в черной мантии, очевидно, безупречной и дорогой, и с широкой улыбкой на лице. Если она не ошибается, ему здесь около двенадцати или тринадцати лет. Волосы разделены пробором и зачесаны назад, вместо типичной ухмылки, к которой привыкла Гермиона, присутствует нотка молодости, которую она не видела в нем уже целую вечность.       Нарцисса, как всегда утончённая и изысканная, грациозно стоит позади него. Ее подбородок покоится на голове Малфоя, а на нежных губах играет мягкая улыбка. Ее руки скользят по его плечам, и Малфой сжимает ее ладони так, как ребенок обычно цепляется за свою мать в переполненной людьми комнате. Хотя у Гермионы складывается ощущение, что именно так Малфой всегда держался за свою мать — словно боялся потерять ее, если хотя бы на миг ослабит хватку.       Гермиона переворачивает фотографию и смотрит на обратную сторону. Внизу изящным почерком Нарциссы выведена цитата, которую Гермиона сразу же узнает.

      L'amor che move il sole e l'altre stelle.

      С болью в сердце Гермиона медленно поворачивает фотографию обратно.       Может, Малфой и унаследовал свои серебристые волосы и глаза от Люциуса Малфоя, но во всем остальном он — дитя своей матери.       Они выглядят такими непринужденными. Такими беззаботными и непохожими на то, как Малфои вели себя на людях. Это редкий шанс взглянуть на то, каким был Малфой со своей матерью за всем этим шумом. Какой была Нарцисса со своим сыном, когда находилась вдали от давления общества и пристального внимания. Это прекрасная фотография, и она может понять, почему Малфой всегда держал ее при себе. Расслабленная атмосфера фотографии недостаточно выдержана, чтобы ее можно было повесить в Поместье или выставить на всеобщее обозрение в «Пророке». Она предназначена только для того, чтобы держать при себе и доставать в момент уединения, чтобы предаться дорогим сердцу воспоминаниям.       В момент, непохожий на этот.       Гермиона быстро открывает случайную страницу в блокноте и вставляет фотографию, надеясь, что Малфой не заметит изменений. Она собирается закрыть блокнот раз и навсегда, но ее взгляд цепляется за одно-единственное слово.       Или, скорее, имя.       Ее имя.       Сердце Гермионы сжимается, а затем замирает. Она несколько раз моргает, чтобы убедиться, что ей не показалось, но ее имя остается на месте.       Грейнджер.       Малфой пишет о ней. Конечно, он пишет о ней. Она бы тоже написала о нем, учитывая, как часто он действует ей на нервы, но она шокирована не этим. Ее поражает то, сколько раз он упоминает ее. Всего на двух открытых страницах ее имя, переключаясь между «Грейнджер» и «Г», упоминается около шести раз.       Она переворачивает страницу и ахает. Между двумя записями нарисован набросок гор. Она вновь перелистывает страницу, и находит грубый рисунок скалы, устрашающе напоминающий скалу в Сахрите. Гермиона смахивает пальцами грубые брызги чернил. Она не знала, что Малфой умеет рисовать, не говоря уже о том, чтобы рисовать хорошо. Действительно хорошо. Она зачарованно смотрит на набросок океана, когда ее взгляд улавливает еще одну букву «Г», и она понимает, что во время рисования он думал о ней.       Гермиона предполагала, что на блокноте должно быть какое-то запирающее заклинание, чтобы никому не удалось заглянуть в него, но Малфой словно даже не переживал по этому поводу, потому что знал, что никто не посмеет вторгнуться в его личную жизнь.       Поэтому и она не должна — действительно не должна.       Ей следует остановиться, пока не стало слишком поздно.       Но все это бесполезно, потому что ее любопытство берет верх. Секунду спустя Гермиона вновь пролистывает страницы в поисках своего имени. Она пропускает записи, в которых она не упоминается, каким-то образом желая сохранить частичку личной жизни Малфоя. Она едва улавливает смысл предложений, в которых написано ее имя, лишь бегло просматривая их и переходя к следующим.       …Так чертовски неприятно разговаривать с Г…       …Грейнджер не понимает…       …Грейнджер думает, что знает, но, боги…       …Она станет моим концом…       И затем появляется одна запись, которая заставляет ее остановиться. Она следует за отрывком, где Малфой перечисляет возможные решения по закону Невилла, над которым работала Гермиона. Он несколько раз ссылается на законодательство, и она была бы поражена одним этим фактом, если бы не прочитала то, что он написал дальше.       Мама,       Думаю, она бы тебе понравилась.       Твой Драко.       «Она» не обязательно должна быть Гермионой. Он мог говорить о ком угодно. Малфой, скорее говорил о какой-то случайной ведьме, которую он встретил на рынке, чем о Гермионе. Несмотря на то, что отмечена дата — день, когда они вместе летали на драконе, это все равно не обязательно было про нее.       Но если сложить все воедино — Гермиона не может это игнорировать.       Малфой сказал, что бы между ними ни происходило, это ничего не значило. И она поверила ему.       Он сказал, что это все было ненастоящим, и она тоже в это поверила.       Но вот его слова и ее имя, и это настолько осязаемо и настолько неоспоримо, что все тело Гермионы сотрясается в замешательстве и неверии. Она спотыкается и хватается за это. Она думала, что ей показалось — что она была единственной, кто смотрел. И все же, это ясно как день — дело не только в ней.       Каждое слово, каждое прикосновение, которое было между ними, что-то значит, потому что Малфой тоже смотрел.