Глава 19

      Прикоснись ко мне раз, и я твоя. Дай мне слово, и ты мой навеки.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона холодными пальцами кладет блокнот на сиденье машины и делает два оцепенелых шага назад. Она поворачивается и смотрит на лагерь.       Она должна найти его.       Она должна найти его, и им нужно поговорить. Ей все равно, что он собирается сказать, — они не уйдут, пока не поговорят о том, что происходит. Она прикует его к палатке, если понадобится.       Гермиона осматривает окрестности.       Где он?       В лагере царит всеобщий хаос, который она не замечает, пока осматривает людей, работающих вокруг. Она не находит Малфоя и направляется к его палатке. Она ждет несколько минут, выкрикивая его имя, и решается просунуть голову внутрь — очень надеясь, что он один и полностью одет. Но его палатка пустая. И голая, как всегда. Чувствуя беспокойство, Гермиона поворачивается обратно к лагерю и оглядывается в поисках него, но замечает другую знакомую макушку.       Гермиона бросается к Амине, когда та заходит в палатку Лины, осторожно огибая занятую работой команду.       — Где Малфой?       Амина не отрывает взгляда от сундуков с оборудованием, которые помогает упаковывать Лине.       — Гермиона, не могла бы ты взять сундук с другой стороны? Нам нужно вынести его наружу.       Гермиона хватает сундук и помогает отнести его на улицу. Она еще раз оглядывает лагерь и замечает Дану, загружающую багаж в машину, пока другие вручную разбирают свои палатки.       — Что происходит? — спрашивает она.       — Магия плохо работает. — Амина и Гермиона осторожно ставят сундук рядом с другими собранными вещами и возвращаются в палатку. — Мы собираем вещи перед ужином, чтобы перебраться куда-нибудь подальше, где магия не будет постоянно пропадать. Это так раздражает — еще час назад все работало, но теперь нам приходится разбирать все палатки вручную.       Гермиона бросает взгляд на темные очертания гор на юге пустыни. Из-за сгущающейся темноты трудно определить расстояние до них, но почему-то ей кажется, что с тех пор, как она смотрела на них в последний раз, они стали еще ближе.       — Я думала, мы повернем назад из-за гор. Ты сказала, что мы выбрали неправильное направление.       — Отслеживание не работает, — объясняет Амина. — Нам нужно вернуть магию, чтобы понять, что делать дальше.       Беспокойство заставляет Гермиону остановиться.       — Где Малфой?       Снаружи раздаются крики, которые не дают Амине ответить, и она выходит на улицу. Гермиона следует за ней и обнаруживает, что половина палатки Даны рухнула.       — Черт бы побрал эти палатки, — ворчит Амина, наматывая на руку веревку и продвигаясь к ней на помощь. — Где бы мы были без магии, да?       — Амина…       — Тебе помочь с палаткой, Гермиона? Я подойду к тебе, как только закончу…       Гермиона качает головой, чувствуя себя взволнованной.       — Нет, мне не нужно… Куда делся Малфой? Я не могу его найти.       Дана хмурится, когда они подходят ближе, и вытирает рукой лоб.       — Я на это не подписывалась, Амина. Где все красивые мужчины, которых ты обещала за физическую работу?       Амина смеется.       — Поверь, Дана. Я задаюсь этим вопросом каждый…       Что-то внутри Гермионы обрывается. Она хватает Амину за руку и разворачивает к себе, чтобы посмотреть ей в лицо. Ее голос звучит резче, чем она хотела.       — Где Драко, Амина? Мне нужно с ним поговорить.       Амина останавливается в замешательстве. Она моргает, а затем отвечает:       — Я отправила его с Идрисом на разведку, чтобы найти место для ночлега. Идрис сказал, что если мы двинемся на восток, возможно, сможем найти область с работающей магией.       Она отпускает ее. Ее мышцы напрягаются.       — Когда они ушли?       — Час назад.       Гермиона заставляет себя дышать.       — Магия совсем не работает?       — Новые заклинания создать не получается, но, похоже, магия, которая была наложена раньше, пока еще работает.       Гермиона просто кивает, ее мысли уже ушли дальше.       — Все в порядке? С Драко? — Тихо спрашивает Амина, внимательно изучая Гермиону. — Ты выглядишь…       — Да, извини, все в порядке. — Гермиона отходит. — Мне просто нужно было поговорить с ним, но это может подождать.       — Ты уверена, что тебе не нужна моя помощь? — Кричит ей вслед Амина, но Гермиона уже уходит.       Она заходит в свою палатку и напряженно осматривает ее. Нарастающий шум стихает, когда полог опускается, а свечи слабо загораются от ее присутствия.       И все же этого недостаточно.       — Люмос, — шепчет она.       Ее палочка загорается на несколько секунд, но слабо мерцает и потухает.       Она вздыхает, чувствуя себя измученной. Хотя они приехали только утром, Гермиона, как обычно, уже распаковала все вещи. Без магии потребуется больше времени, чтобы сложить их обратно, но одна только мысль об этом — невыносима.       «Все в порядке», — говорит она себе. Все просто прекрасно.        Гермиона подходит к своей кровати, чтобы собрать все подушки и одеяла. Она подтаскивает свой сундук к краю кровати и открывает его. Гермиона кладет палочку на прикроватный столик и начинает собираться. Движения бессмысленны — она работает, но ее разум пуст и одновременно наполнен шумом. Теперь, когда его нет и она не может с ним поговорить, Гермиона чувствует себя потерянной. И раздраженной собой.       О чем она вообще думала — искала его, не имея в голове четкого плана? Разговор с Малфоем нельзя было вести вслепую. Слова должны быть продуманы и четко выстроены в правильные предложения, которые выразили бы то, что ей нужно было сказать, не вызывая бурю эмоций — в частности, ее собственных.       Она не думала о том, что именно должна была сказать или сделать. Ей просто нужно было поговорить с ним. О чем именно, она не знала. Вернее, она знала, что хочет сказать, но не знала, как именно это сделать.       Она не может рассказать про блокнот — про прочтение чего-то столь личного. Вряд ли Малфою будет интересно, насколько высоко она оценила его рисунки. Значит ей нужно будет подойти к этой теме как-то по-другому.       Что именно она вообще должна ему сказать?       В чем ей хочется, чтобы он признался? И знает ли Гермиона, чего она вообще хочет?       Она не может подойти к нему и спросить, что он чувствует, если сама не уверена в собственных желаниях и потребностях.       Гермиона вздыхает и опускается на кровать. Она обхватывает голову руками и закрывает глаза.       Чего она хочет от Малфоя?       Она не знает.       Но между ними что-то есть. Что-то изменилось по сравнению с тем, что было раньше, и она не может игнорировать это. Скоро им придется вернуться домой, и мысль о том, чтобы притвориться, будто она никогда не встречалась с Малфоем, откровенно невыносима. Она не сможет этого сделать — знает, что не сможет. И, возможно, Малфой чувствует нечто схожее, и это то, что они должны обсудить. Или, по крайней мере, признать. В конце концов, они смогут прийти к выводу, что с этим делать и как двигаться дальше вместе.       Это звучит как план.       Что-то с грохотом скатывается с ее прикроватного столика и падает на пол. Гермиона поднимает голову и смотрит на лежащую рядом с чемоданом палочку. Она наклоняется, чтобы поднять ее, и кладет обратно на столик. Палочка перекатывается обратно на край и падает на землю.       Взяв ее в руки, она хмуро смотрит на прикованный столик. Проходит несколько секунд, а затем — настолько слабое дрожание резного дерева, что она бы и не заметила его, если бы не упавшая на землю палочка.       Ее брови хмурятся еще сильнее, когда она кладет ладонь на столик и чувствует, как ровный стук сердца пустыни сменяется ускоренным ритмом. Она убирает руку с поверхности дерева, но пульсация остается у нее под ногами, усиливаясь в слоях земли и отзываясь эхом в ее собственном сердце.       Что-то не так.       Она чувствует это всеми фибрами души — толчок в неподвижной безмятежности воздуха.       Эта мысль заставляет ее подняться с кровати и выйти из палатки. Разговоры все такие же громкие, такие же неорганизованные и не обращающие внимания на медленное тик, тик, тик под кожей Гермионы.       Холодный, резкий ветер проносится по лагерю, и Гермиона прячет глаза от пыли, когда песок летит ей прямо в лицо. Когда он оседает, она поворачивается к южной части неба. Сумерки сменяются последним покровом темноты, и она ищет забытые огни, но замирает от увиденного.       Огней нет.       Она смотрит и смотрит, ожидая, что они вновь появятся, но сколько бы раз она не моргнула, сколько бы секунд не прошло для Гермионы, картина остается неизменной. Там, где она думала, что почувствует облегчение, появляется лишь страх. Чувство, что что-то не так, еще больше нарастает в ее сознании.       Она всматривается вдаль, пытаясь понять, что именно разворачивается перед ее глазами. Появившиеся вдали изогнутые песчаные дюны, кажется, становятся только больше и шире, отрезая значительную часть ночного неба. Ни звезд, ни огней не видно. Она скользит взглядом по очертаниям дюн и замечает, как звезды снова появляются, и тогда ее охватывает паника. Осознание того, что именно она видит, разливается по венам Гермионы.       Она чувствует, как кровь покидает ее тело, оставляя его холодным и оцепеневшим. Отвернувшись от этого зрелища и низко склонив голову, Гермиона делает один вдох и направляется туда, где в последний раз видела Амину. Амина выходит из палатки Лины и хмурится от скорости, с которой направляется к ней Гермиона.       — Гермиона, что…       — Это не горы, — задыхается Гермиона на ухо Амине.       Амина напрягается, отстраняясь, чтобы посмотреть Гермионе в лицо.       — О чем ты говоришь?       Гермиона поворачивает Амину за плечи к южной стороне неба. Еще одно дуновение ветра проносится по окрестностям, поднимая и развеивая крупицы пыли, но Гермиона не смеет закрыть глаза. Огни и звезды исчезли. Это реально.       — Буря, — выдыхает Гермиона с бьющимся в горле сердцем, наблюдая, как скрывающая звезды тьма сгущается. — Песчаная буря, которая движется прямо на нас.       Амина бледнеет, переводя взгляд широко раскрытых глаз на Гермиону.       — Песчаная буря, — повторяет она с выражением крайнего смятения на лице. — Ты уверена?       Доказательства очевидны на горизонте, но она знает, что Амине нужно нечто большее.       Губы Гермионы пересохли, в горле становится сухо. Она хрипло произносит:       — Буря становится больше. Нам нужно закрепить палатки и спрятаться в укрытие.       Амина медленно кивает в ответ на эти слова и пустым взглядом осматривает лагерь. Из девяти палаток только четыре остались собранными. Все тяжелое оборудование, их карты и записи, а также сундуки и чемоданы, просто разбросанные по лагерю… Их нужно перенести в безопасное место прежде, чем все, несомненно, будет уничтожено бурей.       Гермиона замечает недоверие на лице Амины и крепко сжимает ее, встряхивая за плечи.       — Амина, — резко обрывает Гермиона. Амина вздрагивает и часть тумана исчезает в ее глазах. — Нам нужно действовать — сейчас же.       И это похоже на поднятие занавеса, потому что Амина кивает и отходит в сторону. Один вдох — это все, что ей нужно перед тем, как она повернется лицом к остальным.       — Всем остановиться! — кричит она, и ее голос отчетливо слышится сквозь шум. Руки прекращают работу, головы поворачиваются в замешательстве. — Надвигается буря! Всем немедленно закрепить палатки и спрятаться в укрытие! — Тихий ропот перекрывает болтовню, но никто не двигается. — Сейчас же! — Кричит Амина, хлопая ладонями. Резкий шум прорезает туман, а затем все приходят в движение.       Гермиона отводит взгляд от бури и вздрагивает, когда понимает, что Амина уходит. Она бросается за ней.       — Амина! Амина, мы должны предупредить Малфоя и Идриса!       — Они сами все поймут, Гермиона, — отвечает Амина, поднимая стулья, стоящие вокруг костра.       — Но ты же не поняла, — указывает Гермиона, — как они смогут? Нам нужно послать Патронус или отправиться за ними, Амина. Мы не можем просто оставить их там, не подозревающих о том, что происходит!       Амина делает паузу, ставя стул на место. Она взмахивает палочкой.       — Экспекто патронум.       Струйка серебристого свечения вырывается из ее палочки, и в груди Гермионы появляется облегчение при виде волшебства. Но затем свет всасывается обратно в палочку, и сердце Гермионы замирает.       Амина смотрит ей в глаза с явной грустью.       — Нам придется их дождаться, Гермиона. Сейчас мы не можем ничего сделать.       Амина в последний раз сжимает руку Гермионы и уходит со стулом, оставляя ее приросшей к месту. Ее взгляд опускается вниз, где крупинки песка дрожат вместе с землей, а затем поднимаются к сцене, разворачивающейся вокруг нее. Сложенные палатки перетаскивают в оставшиеся собранные и закрепляют их веревками. Тони подбегает к Амине, шепчет ей что-то на ухо, и это, кажется, только усиливает беспокойство на ее лице. Опустошенный взгляд Амины скользит по палаткам и ненадолго останавливается на Гермионе. Она пытается сказать ей что-то без слов, и Гермиона сразу все понимает.       Она с абсолютной уверенностью понимает — этого недостаточно.       Ничего, что они сделают без магии, будет недостаточно.       Ошеломленная, Гермиона подходит к границе лагеря, сжимает палочку в ладони и поднимает руки к небу.       Ее пальцы дрожат, но она расправляет плечи. Пытается сдержать страх в голосе.       — Фианто Дури. Репелло Инимикум. Протего Максима, — бормочет она.       Заклинания слетают с ее языка со знакомой легкостью. И из ее палочки вновь вырывается лишь струйка магии. Гермиона наблюдает, как отражение заклинания ползет к горизонту. Но секундой позже исчезает.       Она не колеблется.       — Фианто Дури. Репелло Инимикум. Протего Максима.       Кто-то подходит к ней сзади, и Гермиона на мгновение поворачивает голову, видя, как Лина поднимает палочку и повторяет заклинания Гермионы. Гермиона поворачивается обратно и выпрямляет руки. Благодаря их совместной магии на короткое время возникает щит, расширяющийся в обе стороны. Но затем раздается треск, и щит полностью рассыпается.       — Это воздух. Он не позволяет магии закрепиться, — тихо говорит Лина. Она бросает взгляд на Гермиону. — Возможно, площадь слишком большая? Может быть, стоит сосредоточиться на палатках?       Гермиона просто кивает, не доверяя себе говорить из-за паники, сжимающей горло.       — Для бури она движется слишком медленно, — говорит Лина через несколько секунд, когда ни одна из них не двигается с места.       — Ты видела что-то подобное раньше? — удается спросить Гермионе.       Губы Лины изгибаются в задумчивости.       — Я уже сталкивалась с бурями.       Она бросает долгий взгляд в сторону.       — Но ты когда-нибудь видела что-то похожее на это?       Несколько мгновений кажется, что Лина не ответить — не хочет отвечать из-за страха, что ее слова могут предопределить их дальнейшую судьбу.       Но затем, наконец, с ее губ слетает ответ:       — Нет.       Это слово запало глубоко в желудок Гермионы, разрастаясь и гноясь там, как старая рана.       И все же в словах Гермионы звучит надежда, когда она спрашивает:       — Но ведь с нами все будет в порядке, Лина?       — Мы готовились к этому, — говорит Лина вместо ответа, избегая встречаться с Гермионой взглядом. В ее словах звучит твердость, из-за чего Гермиона не уверена, к кому именно это было обращено. — Мы знали о предыдущих инцидентах и запаслись оборудованием для крепления палаток.       — Они будут работать без магии?       Лина колеблется.       — С нами все будет в порядке, Гермиона.       И Гермиона поверила бы ей, притворилась бы, что не заметила неуверенности на ее лице, если бы Лина снова не подняла глаза к ночному небу и не прошептала что-то тихое, слишком похожее на молитву. Если бы она не услышала тени мольбы, которые стали последним гвоздем, забитым в крышку гроба.       Лина направляется к одной из палаток, но оборачивается, когда Гермиона остается на месте — ее взгляд устремлен на восток.       — Гермиона?       — Они должны были уже вернуться, — шепчет Гермиона. — Почему они еще не вернулись?       Она проглатывает камень в горле и переводит взгляд на машины.       Лина подходит к ней.       — Что?       — Где ключи от машин? — Спрашивает Гермиона, оглядываясь на восток.       Лина качает головой.       — Гермиона, нет. Они вернутся, поверь мне. Они поймут, что происходит, и вернуться.       — Они не поймут, Лина…       — Дорогая, ты ничего не можешь сделать.       — Они не поймут! — Настойчиво повторяет Гермиона, повышая голос. — И никто бы не понял, если бы я не сказала.       — Ты не можешь…       — Я ухожу, хочешь ты этого или нет, Лина, — выдавливает она. Глаза Лины расширяются при виде выражения лица Гермионы. — Но будет проще, если ты мне поможешь.       Она колеблется всего секунду, вглядываясь в лицо Гермионы в поисках способа остановить ее, но затем вздыхает.       — Они в палатке Тони. Мы переставляем туда стулья…       Гермиона уже бежит.       Она замечает Тони, который тащит в палатку стул, и ускоряется, чтобы добраться дотуда быстрее него.       Она заходит внутрь, чувствуя себя слепой и дезориентированной, кружась в поисках ключей. Палатка, меньше, чем у Гермионы, заставлена стульями и оборудованием. Вещи Тони сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для растущей кучи внутри нее, и Гермиона пробирается сквозь беспорядок, чтобы добраться до ящиков. Она наугад открывает их — предметы громко звенят, и она начинает рыться в его вещах. Проверив последний ящик, она переходит к сумкам, задерживаясь всего на секунду и перебирая их содержимое. Она издает сердитое рычание, когда не находит ключи.       Позади нее раздаются шаги, а затем:       — Гермиона?       Гермиона резко оборачивается с засунутой рукой в сумку Тони.       Тони стоит у входа в палатку — он хмурится, когда его взгляд опускается на сумку в ее руках, а затем поднимается к ее лицу. Он медленно спрашивает:       — Что ты делаешь, Гермиона?       Гермиона роняет сумку.       — Мне нужен ключ от машины.       На его лице мелькает замешательство. Он осторожно ставит стул и выпрямляется во весь рост.       — И куда ты направляешься?       Гермиона вздергивает подбородок.       — Мне нужно съездить за Идрисом. И Драко.       — Они сами вернутся, — немедленно отвечает он, делая к ней шаг. При этом движении раздается звон, и глаза Гермионы встречаются с ключами, болтающимися у него на бедре. — Ты не можешь поехать за ними.       — Они не знают о надвигающейся буре, — просто говорит она ему.       — Они узнают.       — Но будет слишком поздно.       Она даже не хочет думать о том, что произойдет, если будет слишком поздно.       — Тогда и ты себе навредишь.       Гермиона делает шаг вперед, ее сдержанность ослабевает. Она говорит сквозь стиснутые зубы:       — Я рискну. Мне нужен ключ, Тони.       — Я не собираюсь… — Он замолкает, когда Гермиона направляет на него палочку. Предательство наполняет его глаза, но тут же исчезает. — Магия не работает.       — Акцио ключи, — уверенно произносит Гермиона.       Рука Тони мгновенно опускается к бедру, но они остаются на месте.       Заклинание не срабатывает.       Ей хочется закричать, но вместо этого она опускает палочку вниз.       — Мне жаль. Ты прав.       Тони настороженно смотрит на нее, но с облегчением выдыхает, когда она прячет свою палочку в карман.       Он снова тянется к стулу с грустной, понимающей улыбкой на губах.       — Так будет лучше, Гермиона. Я знаю, ты волнуешься, но мы будем ждать их. Они вернутся, вот увидишь.       Гермиона кивает, возвращая ему улыбку. Она идет к выходу палатки, проходя мимо него.       — Там остались еще стулья?       — Да, еще два…       Гермиона сдергивает ключи с его пояса.       Тони удивленно хрипит, отшатываясь от внезапной силы и хватаясь за спинку стула.       — Мне жаль, мне правда очень жаль, — выдыхает Гермиона, прижимая ключи к груди. — Но я не могу его там оставить.       Она разворачивается и выбегает из палатки.       Тони кричит ей вслед, но она уже бежит к одному из грузовиков. Ветер усиливается, песок хлещет ее по лицу, но Гермиона не останавливается, пока не добирается до ближайшей машины. Она распахивает дверь и запрыгивает на сиденье, захлопывая ее за собой. Сердце колотится с такой силой, что ей с трудом удается дышать или ясно видеть. Ее руки дрожат, и Гермиона роняет ключи под ноги. Она вскрикивает, вслепую шаря рукой под сиденьем. Когда она натыкается на зазубренный край, она быстро подбирает их и наугад вставляет ключ в замок зажигания.       Ее крик переходит во всхлипы, когда она понимает, что это не тот ключ.       — Гермиона! — Амина стучит кулаком по стеклу.       Гермиона вздрагивает, ее тело напрягается. Даже не взглянув на Амину, Гермиона быстро запирает двери и пробует другой ключ. Он застревает на середине, и она пробует еще и еще, пока ей, наконец, не удается найти правильный и завести машину.       — Гермиона, пожалуйста! Это слишком опасно!       Амина в последний раз ударяет по стеклу, когда Гермиона переключает передачу и нажимает на газ. Слишком сильно, потому что машина неконтролируемо мчится вперед, оставляя Амину позади. Когда ее заносит на повороте, Гермиона пытается вывернуть колеса. Но в итоге слишком сильно давит на педаль тормоза и врезается в руль.       Тишина, несмотря на шум снаружи, заполняет машину.       Гермиона выпрямляется — ее грудь болезненно пульсирует, и она прижимается лбом к рулю. Она закрывает глаза и пытается дышать. Она не понимает, что делает. Она понятия не имеет, как водить машину. Она была за рулем всего раз и то не больше получаса, пока отец не испугался ее вождения.       Она разобьется раньше, чем доберется до них.       «Неважно, — говорит она себе, сжимая руль побелевшими костяшками пальцев. — Ты должна двигаться на восток. Ты должна найти его».       Гермиона прерывисто выдыхает через нос и выпрямляется.       Она смотрит в кривое зеркало заднего вида и не видит ничего, кроме темноты. Силуэт Амины исчез.       Сглотнув холодный ком в горле, Гермиона меняет угол наклона зеркала и смотрит прямо перед собой, но снова видит лишь темноту.       Ледяными пальцами Гермиона пристегивает ремень безопасности и возится с кнопками, пока не находит ту, которая включает фары. Не раздумывая больше, она нажимает на газ и медленно увеличивает скорость. Когда кажется, что машина под контролем, она давит на педаль и едет на восток.       Ветер воет, песок разлетается по стеклам, мешая ей видеть. Гермиона вслепую нажимает на случайные кнопки и включает дворники. Ей удается кое-как контролировать направление, но песок под колесами кажется слишком скользким, а ветер усиливается, из-за чего машину заносит и Гермионе приходится каждый раз дергать руль в другую сторону.       Паника перерастает в истерику, и ей приходится прикусить язык, чтобы успокоиться.       Восток. Ей нужно ехать на восток.       Рев в ее ушах усиливается, когда она понимает, что они могут быть где угодно, только не на востоке. Возможно, они уже вернулись в лагерь, и все это будет напрасно, и тогда она окажется той, кто умрет посреди пустыни, и никто не придет ее искать. Мысль о том, что она умрет в одиночестве, заставляет ее кости дрожать, а желудок сжиматься. Она не хочет умирать, но и не может оставить Малфоя. Не может даже допустить мысли, что он останется один. Гермиона продолжает вести машину, отказываясь останавливаться на случай, если они все еще где-то рядом.       Сила ветра на секунду ослепляет ее, но затем где-то среди пыли появляются два кольца света, и Гермиона задыхается — облегчение разрывает ее грудь. Гермиона сворачивает в направлении огней и резко нажимает на тормоз, когда замечает Идриса.       Идрис выпрыгивает из грузовика, но ее глаза уже ищут Малфоя.       Гермиона захлопывает за собой дверь и спрашивает, перекрикивая ветер:       — Где Драко?       — Я не знаю! — Кричит в ответ Идрис, стягивая платок с лица. — Наш грузовик застрял в песке, и он вышел, чтобы толкнуть его. Но когда началась буря, я пошел к нему, но потерял его!       Гермиона недоверчиво смотрит на него.       — Что значит, ты потерял его? Куда он делся?       Идрис качает головой.       — Я не знаю! Он был за грузовиком, но когда я вышел, он исчез в темноте! Я пытался его найти!       Гермиона проводит дрожащей рукой по лицу, откидывая волосы назад.       — Ладно… Мы найдем его… Все будет хорошо! Надвигается буря, поэтому нам нужно поторопиться, он где-то там и…       — У моего грузовика заканчивается топливо, — вмешивается Идрис с широко раскрытыми глаза. Он встречается с Гермионой встревоженным взглядом — взглядом, который Гермиона так хорошо узнала во время войны, и это заставляет ее остановиться.       Во второй раз она понимает все без слов.       Он не может остаться здесь и помочь ей, потому что мысль о смерти слишком тяжела для него, чтобы помочь кому-то еще. А мысль о том, чтобы признать это вслух, слишком постыдна.       Он не может этого сделать, но она должна стать той, кто отпустит его.       Гермиона облизывает пересохшие губы. Крупицы песка скрипят на ее зубах.       — Хорошо… Я понимаю. Возвращайся в лагерь, я поищу его.       В его глазах появляется облегчение. Идрис открывает рот, чтобы что-то сказать — спасибо или слабую попытку убедить ее поехать с ним, — но Гермиона уже уходит.       — Подожди!       Гермиона останавливается. Идрис подходит к ней и снимает свой платок, оборачивая его вокруг ее шеи.       — Возьми его, пожалуйста.       Гермиона кивает и, не сказав больше ни слова, бежит обратно к машине. Она закрывает глаза, когда Идрис проезжает мимо нее, — на секунду она задерживает дыхание, а затем поворачивает ключ в замке зажигания.       Перед ней лишь небольшой участок пространства, освещенный фарами, но ночная темнота, смешанная с летящим в нее песком, мешает разглядеть, куда она едет.       Все ее тело трясется от страха, а зубы стучат, когда она шепчет, не переставая:       — Где ты? Где ты? Где ты?       Искать человека в ночи гораздо сложнее, чем большой грузовик, и ужасающая мысль, что она может никогда не найти Малфоя, на мгновение мелькает в ее голове, но она тут же прогоняет ее прочь.       Он жив, и с ним все в порядке.       Он должен быть в порядке. И он должен быть жив.       Потому что, если с ним что-то случится, Гермиона не сможет с этим справиться. Если что-то случится, она…       Скрытая в тени фигура отпрыгивает от машины, и Гермиона бьет по тормозам. Ремень безопасности жестоко впивается в ее грудь, но Гермиона уже вырывается из его объятий и выпрыгивает из машины.       Появляется вспышка белого, и этого достаточно, чтобы Гермиона бросилась к нему.       Малфой отшатывается от силы ее объятий.       — Грейнджер? — Он пытается отстраниться, но Гермиона только крепче сжимает его. — Грейнджер, какого хрена?       — О Боже, — плачет она ему в шею, зажмуривая глаза, чтобы остановить нарастающее за ними давление. — Я думала, что не найду тебя! Я думала…       — Какого черта ты здесь делаешь, Грейнджер? — Малфой вырывается из ее хватки, сжимая ее лицо в ладонях. Она не знает, то ли это его руки трясутся, то ли он качает ее голову. Она моргает, когда песок летит ей прямо в лицо. — Почему ты здесь?       Гермиона смотрит в его бледное, перепачканное песком лицо, в его широко раскрытые глаза. Видит страх, который он пытается скрыть.       — Я пришла за тобой!       — Мне не нужна была твоя помощь! — кричит он, гнев пронзает его глаза. Жестокость его слов смягчается, когда он обматывает платок вокруг шеи Гермионы, прикрывая ее голову и нижнюю часть лица. Его собственный платок слетел из-за ветра на его плечах.       — Я должна была сказать тебе… это не горы, это…       — Буря, я знаю! — рычит он. — Какого хрена ты тогда приехала, если знала, насколько это опасно? Зачем нужно было так рисковать и…       Гермиона отстраняется.       — Мы должны идти. Идрис уже вернулся…       — …искать нас, если знаешь, что надвигается буря…       Гермиона разворачивается, чтобы бежать.       — Мы должны уходить, сейчас же, Малфой!       — Просто невероятно глупо…       Его слова обрываются, когда Гермиона захлопывает за собой дверь. Запрыгивая на пассажирское сиденье, он открывает рот, чтобы продолжить, но останавливается, следя за взглядом Гермионы через лобовое стекло. Буря, которая казалась такой далекой, теперь меньше в миле от них. В темноте это выглядит просто как пелена, которую натягивают на звезды, гася их одну за другой. Гермиона прищуривается и понимает, что налетает порыв ветра, и за ним тянет песок. Что они будут ехать через всю бурю, и когда она настигнет их… они утонут в песке за считанные минуты.       — Может быть, нам стоит остаться в машине, — тихо говорит она с дрожью в голосе. Снаружи завывает ветер, покачивая грузовик из стороны в сторону. — Мы могли бы переждать ее здесь.       — Она слишком сильная. Буря опрокинет нас или засыпет песком… Нам нужно сейчас же уезжать. — Он стряхивает платком песок со своего лица и волос. Он делает короткий вдох — единственный признак его нерешительности. — Готова?       Гермиона не может смотреть на него. Не может показать ему страх, застывший на ее лице. Она заводит грузовик и, не раздумывая дважды, нажимает ногой на газ. Машина ревет, набирая скорость на песке. Тошнота подкатывает к горлу от явного страха, скручивающего ее желудок, но Гермиона не убирает ногу с педали.       — Просто смотри вперед, — говорит Малфой. Он тоже отворачивается от надвигающейся с его стороны бури. — Больше никуда не смотри.       Гермиона качает головой. Ее грудь вздымается с каждым тяжелым вздохом, который она издает. Ее руки начинают болеть и гореть от напряжения, вызванного попытками управлять машиной вопреки завывающему ветру. Она пытается сосредоточиться на дороге, но краем глаза замечает головокружительный вихрь.       — Малфой… — она прерывисто вздыхает.       — Все в порядке, — тихо отвечает он. — Просто смотри вперед. Ты молодец, Грейнджер.       Она вскрикивает, когда порыв ветра швыряет песок об машину со стороны Малфоя, и ее вдавливает в дверь.       — Ты должна ехать быстрее! — Говорит Малфой, перекрикивая рев, и тянет ее обратно на себя.       — Я пытаюсь! — Гермиона вжимает ногу в педаль, и рядом с регулятором поворотника вспыхивает красная лампочка. Гермиона бросает взгляд на предупреждающий сигнал и увеличивает скорость. Она снова переводит взгляд на дорогу.       Не смотри, и все будет в порядке.       Не смотри, не смотри, не смотри.       Где-то вдалеке неба она видит закручивающийся изгиб чего-то напоминающего щит. Свет от горящего шара достаточно яркий, и ей удается разглядеть заостренные верхушки палаток.       — Заработала! — Восклицает Гермиона. Облегчение ощущается, как глоток свежего воздуха. — Магия снова заработала!       Но контраст света впереди заставляет темноту по бокам от нее усилиться, и Гермиона поворачивает голову…       — Не надо, Грейнджер!       Гермиона смотрит на бурю и ахает. Колеса дергаются — машину заносит влево прежде, чем Гермиона успевает повернуть руль вправо. Она вскрикивает, когда в них врезается еще один порыв ветра, опрокидывая грузовик на колеса. Она крутит руль влево, и грузовик снова врезается в землю. Они вжимаются в свои сиденья с такой силой, что мозг Гермионы гремит в ее черепе, а во рту чувствуется привкус крови.       Ей требуется секунда, чтобы собраться, и она снова направляет машину к растущему вдалеке щиту. Но их скорость и ветер заставляет машину снова накрениться в сторону…       Малфой пытается помочь ей вывернуть руль, но все бесполезно, потому что грузовик на мгновение отрывается от земли, и Гермиона вскрикивает — сквозь рев в ее голове проносится одна-единственная мысль: «Я не хочу умирать».       Их крики поглощает хаос ветра, и грузовик опрокидывается. Гермиона остро ощущает, как чьи-то руки хватают ее, но чувствует, что все ее тело переворачивается, когда они, наконец, приземляются в темноту.       У нее перехватывает дыхание.       Рев в мозгу сменяется тишиной.       Она думает, что это, должно быть, смерть.       Она ничего не чувствует, и это, по ее мнению, самое приятное в смерти. И вокруг так тихо, только…       — Грейнджер!       В ушах стоит непрекращающийся звон. Веки закрываются, и перед глазами разбегаются белые пятна.       — Грейнджер! Ну же!       Гермиона хмурится, слыша знакомый голос и поднимая голову. Малфой смотрит на нее сверху, протягивая руку через открытую дверь. Из-за платка на его голове она не может разглядеть большую часть его лица — только глаза. Мир искажается, и когда она оглядывается по сторонам, понимает, что грузовик перевернулся набок. Они упали в песчаную дюну.       И они не мертвы.       Каким-то чудом они не мертвы.       Она кашляет, и перед ее лицом образуется облако пыли. Она моргает сквозь пелену и снова поднимает глаза на Малфоя.       За его спиной сгущается ночь, но она все еще может разглядеть его серебристые глаза. В них есть настойчивость, смешанная с тем, что может быть только страхом. Страхом за нее, кажется.       — Давай, Грейнджер! Мы должны идти!       Она медленно кивает, отстегивая ремень безопасности. Ее конечности болят, но крови, кажется, нет. И это тоже чудо. Гермиона протягивает к нему руку — ее мышцы протестуют против этого движения. Малфой обхватывает ее ладонь и вытаскивает через открытую дверь. Где-то на левом боку у нее образуется синяк, который заставляет ее сморщиться, когда она вылезает из грузовика.       Как только она встает рядом, он взмахивает вокруг них палочкой.       — Протего Максима!       Сначала, конечно, ничего не происходит. Песок режет их тела, как сотня ножей, и колени Гермионы подгибаются.       Малфой пробует снова, и в воздухе появляется слабое мерцание.       — Протего Максима! — кричит он, и, наконец, наконец, вокруг их тел образуется небольшой щит.       Песок ударяется о щит и падает на землю, не задевая их. Завывающий ветер гудит, но не касается их кожи.       Малфой снова обхватывает ее лицо ладонями. В его глазах читается неверие в то, что заклинание сработало, а в её — удивление. Хотя звон в ушах исчез, она не уверена, кричит он или шепчет, когда спрашивает:       — С тобой все в порядке?       Его голос скрипит и давит на горло. Когда она не отвечает сразу, он дергает ее голову. Она кивает в ответ.       — Ты в порядке? — хрипло спрашивает она. Ветер яростно хлещет по щиту. Возможно, он и защищает их от песка, но ярости ветра и все еще слабой магии достаточно, чтобы ударить по нему с силой, передающейся им обоим. Она не уверена, слышит ли он ее из-за шума, но хватка Малфоя на ее лице усиливается, когда ее отталкивает в сторону из-за врезавшегося в них щита.       Внезапный толчок ее тела возвращает поток эмоций, и у Гермионы перехватывает дыхание, когда глаза снова застилает паника. Малфой зовет ее по имени, но все, о чем она может думать, — они едва не погибли и, вероятно, все равно умрут. Она задыхается, хрипя сквозь боль от синяков. Паника сжимает ее ребра и легкие — она просто не может дышать.       Это слишком похоже на войну — чувство, что она умрет в любую секунду. Ветер завывает, словно крики умирающих, и она слышит, как ломаются палочки, ломаются кости, ломается ее разум. Она не сможет сделать это снова, она не сможет выжить в этот раз…       — Тебе нужно использовать окклюменцию, Грейнджер, — говорит Малфой, когда она закрывает глаза, чтобы спрятаться от опасности. — Посмотри на меня, Грейнджер!       И Гермиона смотрит на него.       — Ты можешь закрыться? — Она пытается повернуть голову, чтобы посмотреть, далеко ли буря, но Малфой разворачивает ее лицом к себе. — Не смотри. Просто не своди с меня глаз.       Гермиона кивает, но ничего не говорит.       — Мне нужно, чтобы ты использовала окклюменцию, хорошо?       Гермиона смотрит и смотрит на него, заставляя свой мозг связать воедино слова, которые он говорит. Он хочет, чтобы она использовала окклюменцию. Пустое напряжение в его глазах заставляет ее задуматься, не закрылся ли он уже. Но идея думать об океане настолько нелепа, что она качает головой.       — Пожалуйста, — говорит он, впиваясь в нее глазами и заставляя ее замереть. Она не уверена, слышала ли когда-нибудь, чтобы он так произносил это слово раньше. — Мне нужно, чтобы ты попыталась.       Гермиона закрывает глаза. Пытается успокоить свое бешено бьющееся сердце и сосредоточиться на его прикосновениях к ее лицу. Он слегка толкает ее, прижимая спиной к грузовику, когда еще один порыв ветра налетает на них, но его хватка остается твердой. Она входит в дом, идет по коридорам и лестнице. Завывания ветра превращаются в гул океана. Вниз, вниз, вниз по коридору, по лестнице, по коридору, затем снова по лестнице. Она продолжает идти, пока, наконец, не забирается так глубоко в щели теплицы, что каждый звук вокруг нее становится отдаленным эхом в далекой стране. Гермиона открывает глаза, и Малфой, должно быть, что-то увидел в них, потому что он отпускает ее лицо и берет за руку.       А затем они бегут.       Бегут — вслепую, в темноту ночи.       Поначалу это похоже на бег с чужими ногами. Они шатаются и подкашиваются из-за ветра и песка под ними, замедляясь и волочась друг за другом, пока мерцает щит. Но затем они находят подходящий ритм, и грохот их шагов сливается воедино.       Гермиона не замечает ничего, кроме руки Малфоя в своей ладони и того, что они бегут куда-то. Куда именно, она не знает. Просто доверяет Малфою настолько, что знает, — он ведет их туда, где должно быть безопасно. Знает, что где-то слева от нее бушует буря. Где-то впереди стоят палатки. И сила в ее руке принадлежит ему.       Когда она спотыкается, это все равно что пропустить шаг и никогда не коснуться земли, потому что Малфой снова обнимает ее за талию, по-прежнему не отпуская ее руки. Кажется, что ее пальцы ломаются в его тисках, но боль отделяется от ее тела, плывет вместе с другими ощущениями, которые принадлежат Гермионе, все еще находящейся в своем доме.       Гермиона ходит и ходит по своему дому, слушая шум океана вдали. Она проверяет дверные ручки, чтобы убедиться, что они надежно заперты, и идет вниз, вниз, вниз по коридорам.       Наступает краткий миг осознания, когда она узнает тени чего-то, похожего на машины, и понимает, что они добрались до лагеря. Гермиона щурится сквозь летящий в нее песок и замечает несколько стоящих на склоне палаток.       Малфой собирается затащить ее в одну из палаток, когда Гермиона поднимает ладонь к шее, чтобы ухватиться за кулон для уверенности.       Она замирает, когда ее рука находит пустую кожу.       Ее стеклянный дом разбивается вдребезги, и Гермиона задыхается — все звуки и чувства разом возвращаются к ней.       — Нет! — Кричит Гермиона. Она вырывает свою руку из его тисков и поворачивается к темноте. — Нет, нет, нет!       — Грейнджер!       Но Гермиона уже отступает от него — ее глаза бегают по песку. Слезы наворачиваются на ее глаза, когда она не находит его.       — Что ты делаешь? — Малфой рычит ей на ухо, разворачивая ее к себе.       — Мой кулон! — выдыхает она. — Я должна найти мой кулон!       Неверие искажает его лицо.       — К черту твой кулон, Грейнджер!       — Нет! — Она пытается отстраниться от него, но он тянет ее обратно — в его глазах порочный гнев. Теперь, когда она сняла щиты, вся ее паника просачивается обратно по венам, и единственная мысль, что ей нужно найти кулон, заполняет ее разум. Может быть, она зашла слишком глубоко в свой разум, потому что мания угрожает сломить ее решимость теперь, когда она оказалась на свободе.       — Залезай в чертову палатку, Грейнджер!       Он не знает. Он не понимает.       Она не может оставить кулон — это все, что от него осталось.       — Иди в палатку!       Ее рука болезненно выворачивается в суставе, когда она вырывается из его хватки и пытается вернуться обратно. Она зарывается ногами в песок, но врезается в его грудь, когда он обходит ее.       Малфой приближает свое лицо к ней, и на мгновение она чувствует страх — не из-за бури.       — Если ты сейчас же не зайдешь в палатку, Грейнджер, клянусь своей гребаной жизнью, я потащу тебя за волосы! Залезай в чертову…       Слезы стекают по ее щекам, и взгляд Малфоя сужается до водянистых капель, заполняющих уголки ее глаз. Его лицо еще больше искажается от гнева. Она мыслит нерационально. Возможно, она вообще ни о чем не думает, кроме своего кулона. Отчаяние пробирает ее до костей, когда она пытается донести до него важность кулона.       — Ты не понимаешь…       — Мне все равно! Залезай, блядь, сейчас же!       Их щит цепляется за песок, но Гермиона тащит себя в противоположном от палатки направлении.       — Нет! Пожалуйста…       Она вскрикивает от удивления, когда Малфой сбивает ее с ног и перебрасывает через плечо. Он поворачивается, когда она пытается оттолкнуть его. Ее ботинки ударяются о его грудь в попытке спрыгнуть — он кряхтит, но не отпускает ее. Его пальцы впиваются в ее бедра, а рука еще крепче обхватывает ее за талию.       — Малфой, мне нужно найти…       Малфой сдергивает полог палатки и бросает ее в центр. Он не проявляет нежности, но она понимает, что ей все равно, — она даже не замечает этого. Она слишком расстроена, чтобы думать о том, что он чувствует в данный момент. Гермиона ненадолго отступает, а затем шагает к нему.       — Мой кулон…       — Я найду твой чертов кулон, Грейнджер, — рычит он, свирепо глядя на нее. — Оставайся здесь.       Черта с два она останется здесь, если он вернется наружу.       Она открывает рот, чтобы возразить, но прежде чем успевает сказать еще хоть слово, Малфой исчезает. Полог светится, когда на него накладывается заклинание.       Гермиона ошеломленно смотрит на пустое место, которое он оставил после себя.       Она вытирает со щеки влагу и сглатывает сухость во рту. Дюйм за дюймом тревога покидает ее тело. Теперь, когда истерика постепенно проходит, каждая частичка ее тела словно наливается свинцом, который с каждой секундой давит на нее все сильнее. Она медленно поворачивается, осматривая палатку, и сразу же понимает, кому она принадлежит.       Все вещи Малфоя беспорядочно сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для оборудования. Она задается вопросом, почему эта палатка осталась пуста, и ей в голову приходит ужасающая мысль, что, возможно, не все могли зайти в нее. Она всем сердцем надеется, что остальные палатки заполнены людьми. Чувство вины гложет ее желудок, и она поворачивается ко входу.       Гермиона прижимает пальцы к горлу, когда ужас нарастает в ее груди.       Что она наделала?       Как она могла позволить ему уйти из-за чертового кулона, который ничего не будет значить, если он никогда не вернется?       Гермиона пытается дышать, преодолевая новый приступ тревоги. Она наблюдает за пологом, ожидая его возвращения, но секунды мучительно превращаются в минуты, и Гермиона думает, что умрет, если он сейчас же не вернется.       Это все ее вина. Она во всем виновата, и если он пострадает из-за нее, она никогда себе этого не простит.       Каждый вдох с трудом проходит через ее разбитые легкие, и она хватается за бок, за синяк, который там появился, и тяжелыми веками закрывает глаза. В любую секунду она превратится в пыль и песок с мучительной силой каждого вдоха, который она пытается сделать. Гермиона уже готова упасть на пол, лишь бы ей было на чем сидеть, когда полог, наконец, поднимается.       Гермиона задыхается, когда Малфой входит, просовывая голову в палатку. Она едва не разражается слезами при виде него и делает шаг, чтобы приблизиться, дотронуться до него, убедиться, что с ним все в порядке.       — Малфой! Ты в порядке…       Малфой роняет кулон на землю. Он падает с глухим ударом между ними. Гермиона ждет облегчения при виде него, но вместо этого чувство вины, кажется, только усиливается. Его глаза задерживаются на кулоне всего на несколько секунд и поднимаются на Гермиону.       Хотя она больше ничего не видит на его лице, по его взгляду, пронзительному, как бритва, достаточно понять, что он в ярости. Она не может даже сделать шаг к нему, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к нему так просто.       Гермиона делает один прерывистый вдох, говоря:       — Прости за кулон. Я…       — Мне насрать на твой кулон, — перебивает Малфой. В его голосе слышится тихая ярость надвигающейся бури. — О чем, черт возьми, ты думала?       Гермиона хотела бы что-нибудь сделать, чтобы заставить его потерять жесткость позы. Словно он специально стоит так далеко, чтобы она не могла подойти ближе.       — Что?       Его глаза сужаются.       — О чем, черт возьми, ты думала, когда поехала за нами?       Гермиона растерянно моргает.       — Там… там была буря, и… и вы с Идрисом слишком долго не возвращались.       Малфой делает шаг, и взгляд Гермионы падает на сокращающееся расстояние между ними.       — Если там была буря, тогда почему ты поехала?       — Я должна была предупредить тебя и Идриса.       — И они послали тебя предупредить нас?       Гермиона качает головой.       — Нет. Мне говорили не ехать.       — Почему?       Ее сердце все еще колотится, и она не знает, какие ответы он ищет, но чем дольше она стоит перед ним, тем больше теряет контроль.       — Потому что это было слишком опасно.       Малфой кивает, словно ожидая такого ответа.       — Неужели ты ни разу не остановилась подумать, что мы могли бы разобраться во всем и сами?       — Я не могла рисковать, — выдыхает она.       Малфой наклоняет голову, движение настолько хищное, что Гермиона замирает, как олень при свете фар.       — Почему? — он повторяет.       — Кто-то мог пострадать.       — Я или Идрис?       — Вы оба.       — Почему ты не вернулась, когда нашла Идриса?       Гермиона хмурится от вопроса.       — Я не могла оставить тебя там, Малфой.       Малфой пристально смотрит на нее, и каждая клеточка тела Гермионы напрягается от осознания его пристального взгляда. Снаружи шумит ветер — единственный звук за те секунды, что проходят в палатке.       Он издает короткий невеселый смешок. Качает головой, обводя взглядом предметы вокруг себя, поднимает глаза к верху палатки, словно желая найти там ответы, а затем снова переводит на нее.       — Ты чертовски глупая, — прямо говорит он.       Губы Гермионы приоткрываются.       — Что?       Звук его голоса повышается.       — В чем, черт возьми, твоя проблема? Что с тобой не так?       — Я не понимаю…       — Никто не просил тебя строить из себя гребенного спасателя! — кричит он. — Никто не просил тебя ехать за нами!       Растерянность Гермионы растворяется в негодовании.       — Я не строила из себя спасателя…       — Строила! Ты, черт возьми, строила! Ты ни разу не остановилась подумать, что могло бы случиться, если бы ты нас не нашла!       — Я бы не вернулась без тебя и Идриса! Вам нужна была помощь… со мной все было бы нормально!       Малфой нетерпеливо рычит:       — Ты и твои гребаные гриффиндорские замашки спасать всех подряд, даже когда ты никому не нужна…       — Малфой!       Малфой тычет в нее пальцем.       — Это было опасно, и ты была одна! Ты бы, блядь, погибла в этой буре, потому что никто бы не стал тебя искать, Грейнджер! Я не знал, что ты поехала за нами, и не смог бы прийти за…       — Меня не нужно было спасать, Малфой! — парирует она, свирепо глядя на его палец, а затем на него самого. Она не может поверить, что он осмелился все так перевернуть. — Я пыталась помочь вам…       — Никому не нужна была твоя чертова помощь…       — Тебе нужна была! — огрызается она, игнорируя горечь его слов. Она не ожидала, что он будет благодарен, но она также не хотела, чтобы он так злился на нее за то, что она пришла за ним. Чего он ожидал? Что она останется и притворится, что все в порядке, хотя он был где-то там? Что она будет просто молиться о его благополучном возвращении? Чем дольше она оставалась в лагере, тем сильнее трещала по швам.       — Ты был один, и Идрис собирался уехать без тебя! Даже если вы двое знали, что надвигается буря, в конце концов, это не имело значения, потому что ты бы остался один!       — Какое, к черту, имеет значение, если бы я остался один? Это все равно не значит, что ты должна была идти за мной! Ты должна была уехать с Идрисом сразу же, как нашла его!       Гермиона не может поверить в то, что слышит. Сама мысль, что он ожидал, будто она бросит его, просто нелепа. Она ни за что бы его не бросила.       — Я бы не оставила тебя умирать, Малфой!       — Моя жизнь не стоит твоей, Грейнджер!       Тишина следует за его словами, словно тень, сотканная из холода и тьмы.       Малфой свирепо смотрит на нее, а Гермиона смотрит в ответ, стискивая челюсти, и гнев выплескивается наружу под ее кожей.       — Сначала тебе нужно спасти себя, — говорит он, тяжело дыша. — Ты говоришь, что хочешь жить — что ты не хочешь умирать. Но в ту минуту, когда чья-то жизнь оказывается в опасности, ты игнорируешь все это и ставишь себя на последнее место. Как будто ты ничего не значишь. Сначала спаси себя, потому что ты не можешь умереть, Грейнджер. Ты понимаешь?       Гермиона придвигается к нему, качая головой. Она не понимает. И никогда не поймет, потому что она никогда так просто не оставит его. Она никогда так с ним не поступит, и чем скорее он поймет это, тем лучше будет для них обоих.       Она поднимает подбородок и, стараясь говорить как можно ровнее, произносит:       — Нет.       — Нет? — выплевывает он. Теперь он достаточно близко, чтобы она могла протянуть руку и коснуться кончиками пальцев его груди. Его холодные серые глаза горят убийственным блеском. — Что значит нет?       — Я не понимаю, — уточняет она, чувствуя себя достаточно безрассудной, чтобы злить его. — Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, потому что я никогда тебя не оставлю.       Малфой наступает на нее, заставляя сделать шаг назад, пока ее ноги не натыкаются на что-то твердое.       — Почему? — спрашивает он, затаив дыхание. Его глаза впиваются в ее. — Почему ты не можешь оставить меня, Грейнджер?       — Потому что ты всегда так ужасен и невыносим, — отвечает она, и ответ ее кажется бессмысленным. — И ты думаешь, что никто не придет за тобой, но я приду! Мне все равно, чего ты хочешь или что, по твоему мнению, произойдет! Это моя жизнь, и если я захочу прийти за тобой, я это сделаю! Я сама могу выбирать, когда и как я хочу умереть…       — Ты чертовски бесишь! — рычит он. — Это даже не имеет никакого смысла!       — А ты надоедливый и неблагодарный засранец! Я спасла тебе жизнь, а ты даже не можешь сказать «спасибо, Грейнджер»?       — Пошла ты, Грейнджер, — шепчет он, и Гермиона закрывает рот. Не из-за его слов, а из-за жгучей силы в его глазах, которая прожигает ее насквозь. Они оба дышат так тяжело — грудь вздымается, легкие расширяются, когда они вдыхают и выдыхают одновременно.       — Да, — говорит Гермиона, с трудом сглатывая при виде того, как темнеют его глаза. — Ты тоже, Малфой.       И она не знает, как это происходит.       Кто первым делает шаг и сокращает расстояние между ними, или кто первым снимает платок с лица. Но она делает пол-вдоха меньше чем за секунду, и его губы оказываются на ее губах.       Он вдыхает ее воздух, и поначалу это настолько нежное прикосновение, что она даже не уверена, что это вообще происходит. Убеждена, что у нее галлюцинации от легкого, как перышко, прикосновения его губ. Но проходит всего секунда, и поцелуй полностью преображается — нежность сменяется чем-то более отчаянным и требовательным.       Одна рука Малфоя касается ее спины, обхватывая ее и притягивая к себе, а другая ложится на ее шею. Все его тело прижимается к ней, полностью окружая ее во всех отношениях, и его пальцы сжимают кожу ее шеи, скользят по затылку и зарываясь в густые волосы. У нее кружится голова, и она пошатывается от легкости, но Малфой только крепче сжимает ее, прижимая к себе. Она приоткрывает губы, чтобы сделать вдох, но Малфой ловит короткий выдох ее воздуха, и глаза Гермионы трепещут под закрытыми веками.       Ей кажется, что она развалится на части, потому что все это нереально, и отчаянная мольба, чтобы это было правдой, мешает ей о чем-либо думать. Ее сердце колотится о ребра, пульс гулко отдается в ушах, и только когда Малфой прикусывает ее нижнюю губу, она понимает, что это происходит на самом деле.       Это происходит.       Это должно было произойти.       Гермиона проводит пальцами по его груди и впивается ими в ткань вокруг его шеи. Платок слетает с его головы. Ее платок следом падает на землю, и это так приятно — снять несколько слоев одежды между ними; так волнующе — чувствовать прохладный воздух на коже, что Гермиона притягивает Малфоя к себе и целует его в ответ. Его дыхание становится резче, учащеннее, когда он страстно отвечает на поцелуй. Ее губы приоткрываются еще больше, и она задыхается, когда его язык касается ее губ. Между ними возникает толчок от внезапного, напряженного контакта, и поцелуй становится отчаянным и торопливым. Она чувствует, как каждая частичка ее кожи, соприкасающаяся с ним, загорается огнем, распространяющимся по ее легким, сердцу и желудку. Там разливается жар, вызывая настолько сильную боль, что Гермиона цепляется за его волосы, чтобы найти в них облегчение.       Его волосы такие же мягкие, какими она их и помнит, несмотря на мелкие песчинки, застрявшие в корнях. Она не может сдержаться и проводит ногтями по коже головы, сжимая пряди настолько сильно, что наверняка становится больно, и прижимается к нему всем телом, чтобы быть ближе. Малфой издает звук, похожий на стон от ощущения ее рук в своих волосах, и опускает голову, поддаваясь движению ее пальцев.       Должно быть, он тоже почувствовал разницу в поцелуе, потому что рука, обнимающая ее за спину, опускается ниже по изгибам позвоночника и обхватывает ее за талию. Он придвигается ближе, пока они не оказываются полностью слитыми воедино, и шагает вперед, прижимая ее к чему-то твердому позади нее. Ее ноги раздвигаются, принимая его колено между ними.       Он целует ее так, словно цепляется за свою жизнь. Словно в любую секунду может сорваться с края обрыва и разбиться насмерть, и этот поцелуй — этот момент — единственное, что спасет его. Возможно, именно это и происходит. Он мог умереть, и теперь они достигли точки, где они оба могли умереть. И тот факт, что они все еще здесь, настолько поглощает, что им нужно быть еще ближе друг к другу, обмениваться дыханием, чтобы почувствовать себя живыми.       Она никогда не чувствовала его таким взволнованным, таким растерянным. Ей интересно, о чем он думает, потому что ее разум — это хаос шума и ошеломляющего всплеска пульсирующих нервов, и она просто не может поверить, что это происходит.       Не может поверить, что он позволил этому случиться.       До этого момента Гермиона была совершенно сбита с пути. Настолько потерянная и только сейчас найденная, потому что все вопросы, которые у нее были раньше, получили ответы в этот самым момент.       Ей кажется, что она тонет. Вот, должно быть, каково это — потерять дыхание и упасть в подводную пучину, стать никем за один лишь вдох, когда ее легкие наполняются жидкостью, а сердце бешено колотится, чтобы дать ей жизнь. Но это настолько желанное ощущение, что, когда горячий язык Малфоя скользит по внутренней стороне ее губ, она обхватывает его своим, задевая кончики передних зубов.       Малфой издает сдавленный звук, который вибрирует у нее во рту. Она не успевает даже вздохнуть, когда он внезапно поднимает ее от земли.       Ее ноги неосознанно обвиваются вокруг его талии, а бедра сжимаются, цепляясь за него.       Она не знает, что делать дальше. Каков правильный шаг. Поскольку все происходит так быстро и так отчаянно — они настолько крепко держатся друг за друга, что вряд ли когда-нибудь смогут остановиться. Ее никогда раньше не целовали так искренне, так по-настоящему, и она никогда не думала, что поцелуй может быть таким. В его прикосновениях чувствуется голод, словно он не ел сотни лет; жажда, которая бывает только в пустыне, и он погружается в нее, будто она может утолить его потребности. Этого слишком много, и в то же время недостаточно. Она хочет прижаться к нему еще ближе, еще глубже и никогда не отпускать, но она знает, что совсем скоро им придется разделиться и вынырнуть на воздух, потому что они оба так глубоко ушли друг в друга, что в любую секунду могут лишиться кислород и свалиться на землю.       Гермиона отпускает его волосы и проводит пальцами вниз по шее, по напряженным плечам, а затем спускается вдоль по руке. Она никогда раньше так к нему не прикасалась. Малфой всегда был тем, кто находил причины и отговорки для касаний, но у Гермионы никогда не было шанса сделать то же самое, и это восхитительно — быть так близко. Получить такую возможность.       Его мышцы вздрагивают под ее прикосновениями, и не успевает она опомниться, как они уже двигаются вместе. Он разворачивает их — его ноги двигаются уверенно, а затем ее спина касается чего-то мягкого. Касается его матраса.       Осознание того, что она лежит на его кровати, вызывает удивление, но оно исчезает, когда на смену приходит шок от того, что он следует за ней. Его тело остается прижатым к ее, и у нее меньше секунды, чтобы вдохнуть, прежде чем его губы снова окажутся на ее губах.       Ее ноги все еще обхватывают его, и его рука, которая обнимала ее за талию, исчезает. Его ладони сжимают ее лицо, касаясь локонов у виска и погружаясь в ее волосы. Его ногти вызывают приятное покалывание на коже, что заставляет ее закатить глаза, и когда она выгибается, чтобы стать еще ближе, тело Малфоя двигается в зеркальном отражении. Его рот поглощает ее удивленный вздох, когда она чувствует твердость внизу своего живота.       Из груди Гермионы вырывается вздох от этого ощущения, и Малфой отпускает ее голову, проводя длинными пальцами вниз по ее телу. Когда она прижимается к его бедрам, покачиваясь на плоскости его тела, твердость растет в центре ее живота и пальцы Малфоя сжимаются, впиваясь в ее кожу. И бедро — давление его руки на синяк, появившийся в результате аварии, заставляет ее вскрикнуть от дискомфорта. Это не больно, и она не хотела, чтобы звук был таким громким или внезапным, но Малфой резко замирает.       В палатке становится холодно — воздух превращается в лед, отчего ее слишком разгоряченное тело начинает дрожать.       А потом он встает одним быстрым, плавным движением, и Гермиона пытается вернуть его к себе, пытается исправить ошибку.       Малфой отступает на шаг, вне досягаемости ее рук. Без платка она может разглядеть его растрепанные из-за ее пальцев волосы и румянец на щеках, который, она знает, отражается и на ее лице тоже.       Она, должно быть, тоже выглядит совершенно разбитой, дезориентированной и в смятении — не из-за того, что произошло, а из-за того, как все закончилось. Ее губы в синяках, но она приподнимается на кровати.       В его глазах дикий страх и паника.       — Я сделал тебе больно…       — Нет! Нет, не сделал, — быстро говорит она хриплым голосом. Его голова опускается, и он выдыхает. — Драко…       Малфой вскидывает голову. Его глаза, прежде затуманенные и остекленевшие, теперь стали острыми и ясными. В одно мгновение он стирает панический шок и замешательство со своего лица.       — Не надо.       Гермиона вздрагивает от резкого тона, который так контрастирует с тем, что они делали ранее.       — Драко…       — Черт, — шепчет он, не в силах полностью избавиться от своих эмоций. Горло Малфоя вздрагивает, когда он проводит грубой рукой по волосам. Бросает на нее взгляд и полностью отводит его. — Черт.       У Гермионы перехватывает дыхание, когда она замечает сожаление на его лице.       — Все в порядке…       Малфой качает головой и отворачивается.       — Этого не должно было случиться.       Гермиона резко выдыхает.       — Драко, все в порядке… — Но он уже идет к выходу палатки. Гермиона бежит за ним — отчаяние от желания сменяется мучительной потребностью в том, чтобы он остался. Они не могут сейчас остановиться, и она не позволит ему просто отмахнуться от того, что произошло.       — Подожди! Подожди, куда… куда ты идешь? Там слишком опасно…       — Я не могу здесь оставаться…       — Драко…       Малфой поворачивается к ней лицом, в его глазах горит агония.       — Перестань произносить мое имя.       Губы Гермионы сжимаются. Кровь бурным потоком приливает к ее ушам, и ей нужно мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем она попытается снова.       — Нам нужно поговорить.       — Не о чем говорить.       — Перестань так говорить! То, что только что произошло…       — Было ошибкой.       Острая боль сдавливает сердце Гермионы. Малфой сжимает челюсть и отводит взгляд.       — Значит, ты собираешься отрицать это, — говорит она, ненавидя себя за дрожь в дыхании, которую она не может контролировать. — Ты собираешься отрицать все. Нас.       Его собственный голос слаб, когда он говорит:       — Нет никаких нас.       Она сжимает трясущиеся руки в кулаки.       — Я не верю тебе, Малфой. Я не верю тебе и думаю, что ты лжешь. Чего ты так боишься?       — Ты думаешь, что все так просто…       Малфой качает головой и отступает. Пространство между ними похоже на трещину в земле, которая растет и расширяется по мере того, чем дальше он отходит. Угрожая поглотить Гермиону, если она не предпримет что-нибудь, чтобы все это исправить.       — Тогда объясни мне. Я здесь, и я слушаю…       — Я не могу быть тем, кем ты хочешь!       — Я ни о чем не прошу! — отчаянно кричит она. — Почему мы должны навешивать ярлыки…       — Потому что тебе нужны эти ярлыки! Тебе нужно как-то это обозначить!       — Я не…       — У тебя такое представление обо мне… такое… такое восприятие, что я изменился, но я не изменился. Я все тот же Драко Малфой, что и раньше, а ты все та же…       Гермиона качает головой.       — Для меня это не имеет значения! Ничто из того, что было раньше, не имеет значения, потому что все, что меня волнует, — происходит прямо сейчас!       — И я говорю тебе, что ты не можешь этого сделать! Потому что ты поймешь, что ошибалась на мой счет, и ты вернешься домой и увидишь, что я все тот же человек, и ты возненавидишь себя за все это…       — Нет! Я просто хочу…       — Чего ты хочешь, Грейнджер?       Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но ее разум все еще борется с происходящим, она не может придумать, что сказать.       — Знаешь, я солгал, — тихо говорит он, когда она молчит. — Я сказал тебе, что приехал сюда, потому что увидел твое имя в списке и подумал, что ты не придешь. — Малфой встречается с ней взглядом и спрашивает: — А ты бы приехала? Если бы ты увидела мое имя в списке… или если бы Амина сказала тебе, что я тоже тут буду? Ты бы приехала, если бы знала, что я буду здесь?       Гермиона замолкает, снова не зная, что сказать.       Но в этой нерешительности ее ответ. Она не знает.       Она жаждала перемен, но была так невероятно напугана, что, возможно, изменила бы свое мнение, если бы увидела его имя. Смысл был в том, чтобы сбежать от людей, оставшихся позади, а он был частью ее прошлого больше, чем кто-либо другой, и, возможно, для нее это значило бы остаться. Значило бы никогда не приезжать, чтобы ей никогда не пришлось его видеть. Потому что где-то в глубине ее сознания, независимо от того, насколько сильно она себя убеждала, все еще оставались нерешительность и страх быть рядом с ним и тем, за что он когда-то сражался.       Она и сейчас боится того, что с ней будет, если кто-нибудь узнает, что она была с ним в этой поездке.       Что подумают Гарри, Рон или другие, если узнают, что она целовалась с Драко Малфоем.       Лицо Гермионы искажается, и ей хочется разрыдаться от разочарования, потому что он прав. Потому что она не знает, что сказать, чтобы заставить его поверить в то, что она чувствует.       Малфой кивает — на его лице появляется горечь понимания.       — Но я увидел твое имя в списке и надеялся, что ты приедешь.       Она замирает. Перестает дышать.       — И теперь я хочу, чтобы ты никогда этого не делала, потому что это, — говорит он, проводя рукой между ними, — это хуже, чем провести остаток своей жизни, гадая, а что, если.       Она ломается. Слезы наполняют ее глаза, когда он раздвигает полог палатки. Снаружи бушует буря, но Гермиона видит и слышит только его.       — Малфой, пожалуйста.       Это ее последняя попытка удержать, впиться в него пальцами и заставить остаться. Она знает, что если он уйдет, пути назад не будет.       — Черт возьми, ты что, не понимаешь? — спрашивает он, в его голосе звучит мольба, когда он прерывисто выдыхает.       Чистая боль пронзает серебро его глаз.       — Ты — солнце, Грейнджер, — говорит он. — А я уже упал.       Когда он, наконец, исчезает в темноте ночи, Гермиона падает на колени и оцепенело смотрит на сломанный кулон и разбросанные по земле засохшие лепестки роз.