Глава 20

      Кто может понять потерю лучше, чем пустыня? Задержать дыхание и почувствовать отсутствие жизни; того, что когда-то существовало.       Будь я умнее, осталась бы я здесь? Мне хотелось бы думать, что более мудрая версия меня нашла бы способ быть с тобой.       Говорят, этому безумию нет пределя, но если я дойду до края, станет ли это моим концом?       Пойдем, я расскажу тебе историю о влюбленных.       Две души в паломничестве.       Что-то новое, что-то старое.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Когда песок оседает и пробиваются лучи рассвета, Гермиона выходит навстречу последствиям бури.       Все хуже, чем она ожидала.       Грузовики, не считая того, что Малфой и Гермиона оставили где-то в пустыне, оказались целиком поглощены песком. Три палатки с дорогостоящим оборудованием и инструментами были полностью уничтожены, когда ночью один из щитов вокруг них разрушился. В одной из этих палаток находились все аварийные портключи в Сахрит.       Из девяти членов экипажа четверо оказались ранены.       Дана и Тони пострадали, когда устанавливали щиты, а Идрис — когда возвращался в лагерь. К счастью, травмы не слишком серьезные. И, возможно, еще большей удачей стало то, что во время шторма у Амина оказалось с собой три запасных портключа. Но они способны перенести не более двух человек одновременно, и очевидно, некоторым из них придется остаться.       Прошлой ночью Тони, который пострадал сильнее всех из команды, был перемещен вместе с Линой. Дана отправилась с Идрисом, так как они получили не такие тяжелые травмы и им не требовалась дополнительная помощь. Последний человек, один из нанятых водителей, ждал открытия третьего портключа, пока Гермиона разговаривала с бледнолицей и напуганной Аминой.       Амина объясняет ей ситуацию с ограниченным количеством портключей:       — Даже не знаю, как спросить…       — Я останусь, — немедленно говорит Гермиона. — Конечно же, я останусь. Ты должна отправиться с ним и проследить за остальными в больнице.       Амина вздыхает и ненадолго закрывает глаза. Усталость сковывает ее тело.       — Я ненавижу ставить тебя в такое положение, Гермиона. Просить тебя о подобном… я не хотела, чтобы все так вышло, и не знаю, как извиниться перед…       Гермиона протягивает к Амине руки.       — Все случилось слишком неожиданно, Амина. Ты не могла знать, что произойдет нечто подобное.       — Но ты знала, — настаивает Амина. — Ты знала, что что-то не так, а я не послушала, и теперь у меня четверо раненых членов экипажа и отмененная экспедиция.       Отмененная экспедиция.       Экспедиция окончена. Наконец-то все закончилось.       — Мне так жаль, — продолжает Амина. — Мне так жаль, что я позвала тебя сюда и пообещала то, чего не смогла тебе дать.       Гермиона отпускает ее руку, внезапно ощутив тревогу из-за осознания, что это конец.       — Может быть, еще не все кончено. Мы можем что-нибудь придумать. Еще не все потеряно…       Амина удрученно качает головой.       — Все наше оборудование уничтожено, а ресурсы почти исчерпаны. Мне не одобрят дополнительные дни для продолжения экспедиции. Средства и так были ограничены, и я не могу просить больше — не тогда, когда у меня нет достаточно веской причины для этого. Все деньги, что у меня остались, пойдут на помощь раненым и на наше возвращение домой.       Гермиона чешет ладони, ей трудно переварить услышанное.       — Амина, если ты дашь мне немного времени, уверена, я смогу что-нибудь придумать. Мы так близки, я знаю. Все это не могло быть зря.       Амина прижимает ее к себе.       — Гермиона, все в порядке. Забудь об этом, потому что я не могу больше просить тебя тратить свое время на что-то столь бессмысленное. Я уже отправила Патронус и, как только окажусь в Сахрите, пошлю письмо, чтобы кто-нибудь приехал за тобой, Драко, и…       Гермиона моргает.       — Драко?       Она не забыла ничего из того, что произошло между ними прошлой ночью, но услышать его имя вслух — тревожное осознание того, что он реален и для других тоже.       Амина кивает.       — Он тоже остается. Я предложила ему отправиться с Тони вместо Лины, поскольку его присутствие тут больше не требуется, но он отказался. Тот факт, что он не оторвал мне голову из-за случившегося…       — Он бы все равно ничего тебе не сделал, — рассеянно отвечает Гермиона. У нее возникает искушение оглядеться в поисках него, но какая-то невидимая сила удерживает ее на месте. — Как думаешь, сколько потребуется времени, чтобы за нами приехали?       — Не больше двух дней. Мне говорили, что в случае начала бури спасательный сигнал будет отправлен немедленно, и я очень надеюсь, что поблизости оказался хоть кто-нибудь, кто смог принять сообщение. Ваши палатки уцелели, это хорошо. Твои вещи не пострадали, но я должна предупредить, что они завалены… Гермиона? — Амина ахает, указывая на ее нос. — Гермиона, у тебя кровь!       Гермиона хмурится. Она чувствует, как что-то влажное и теплое стекает по ее носу, — она проводит под ним пальцами, и они окрашиваются в темно-красный. Гермиона наклоняет голову, уворачиваясь от рук Амины, и быстро вытирает кровь рукавом, зажимая переносицу.       — Ты поранилась прошлой ночью? — спрашивает Амина, поворачивая Гермиону к себе. — Когда это случилось?       — Я в порядке, — бормочет Гермиона. Она снова вытирает нос, отстраняясь, и на этот раз ее пальцы остаются сухими. — Видишь, все прошло. Все чисто.       Но Амину это не убедило.       — Гермиона, тебе следует поехать в больницу. Ты должна сейчас же отправиться…       Гермиона отстраняется.       — Я в порядке. Поверь, раньше такое постоянно случалось. Все нормально. У меня это не в первый раз.       И это не совсем ложь. У нее действительно раньше часто шла кровь из носа. В последний раз — три года назад, но Гермиона решает не зацикливаться на этом, у нее есть проблемы и поважнее.       Гермиона заставляет себя улыбнуться, когда Амина все еще продолжает хмурится.       — Ты должна ехать. Они ждут тебя.       — Я не знаю, может быть…       Гермиона притягивает ее к себе и крепко обнимает.       — Увидимся через два дня и тогда все решим.       Гермиона еще несколько раз заверяет ее, что в порядке, и, в конце концов, убеждает Амину покинуть их. Мэтью, один из водителей, который остался вместе с ними, коротко машет Гермионе и исчезает в своей палатке.       И вот тогда она остается совершенно одна.       Она осматривает то, что осталось от лагеря, обводя взглядом палатки, пережившие бурю, и опускает глаза на землю. Там, где когда-то стоял навес, под которым они ели, костер, у которого они пели песни и рассказывали истории, — остался теперь лишь песок.       Песок и пустыня.       Пустыня, которая была, есть и будет, когда она вернется домой.       После бури остается жуткая тишина, а воздух приобретает неестественный оттенок, когда солнце восходит на фоне тигрового неба. Знакомая реприза напоминает ей конец войны — она чувствует себя опустошенной, словно прозрачный сосуд, стоящий посреди лагеря.       Что теперь?       Вопрос, который был тогда, появляется вновь и сейчас. Что делать теперь, когда все кончено? Теперь, когда все время, усилия и кровь исчерпаны, — что дальше?       Она бросает взгляд на палатку Малфоя, в которой провела прошлую ночь, а затем переводит его на другую, в которой, как она догадывается, сейчас прячется он. Она смотрит, смотрит и ждет — чего, сама не зная. Возможно, звука. Чего-то ощутимого из прошлого, за что она могла бы ухватиться. Но не слышит ничего — ни стрекота кузнечиков, ни уханья совы. Ни шарканья ног, ни шороха распахнувшегося полога. Ни шепота ветра, ни единого вздоха.       По крайней мере, магия вновь стабильна.       Взгляд Гермионы опускается на ее руки и окрасившую кожу кровь. Это слишком напоминает последствия войны, заставляя ее грудь болезненно сжиматься. Она сжимает ладони в кулаки и, не поднимая глаз, возвращается в палатку.

***

      Два дня.       Гермиона не выдержит два дня.       Физически не сможет этого сделать.       Она и часа не продержалась, начав метаться по палатке. В ней полный беспорядок, и ей едва хватает места, чтобы сделать пару шагов, но она просто не в состоянии сесть. Если она сядет, то уже никогда не встанет, а ей нужно двигаться и думать — делать хоть что-то. Или, возможно, ей вообще не следует думать, потому что в ее голове царит сплошной хаос, из-за которого ей становиться трудно дышать.       Она знала, что все закончится. Она знала, что настанет день, когда экспедиция завершиться и ей придется вернуться домой, но она готовилась к концу, который имел бы смысл. К достойному финалу.       Но этот финал невыносим. Остановиться, когда ничего не достигнуто, ничего существенного не найдено, — это слишком для Гермионы. Ей нужно завершение, что-то реальное, потому что она просто не может вернуться домой ни с чем.       Сейчас у нее нет ничего, что могло бы доказать, что она должна была приехать сюда и что все это чего-то стоило.       Хуже всего то, что она разочарована в самой себе. Так много людей рассчитывали на то, что она сможет решить эту загадку, но в итоге она не сделала ничего полезного.       «Я считаю, что никто не сможет нам помочь так, как ты».       Гермиона бросает свою палочку на кровать и закрывает глаза. Она пытается сделать вдох, но он застревает где-то в горле, и она вновь начинает ходить. У нее была цель, когда она приехала сюда. Амина нуждалась именно в ней, а Гермиона не смогла выполнить единственное, о чем ее попросили.       Когда что-то необходимо было сделать, она становилась нужной. Кто она такая, если не в состоянии сделать то, о чем ее просят люди?       После многих лет бесполезной жизни в ней вновь стали нуждаться, но в итоге она лишь всех разочаровала.       «Ты нашла крестражи, Грейнджер. Сможешь найти и это».       Ладони Гермионы становятся липкими, и она обхватывает себя руками, чтобы остановить подступающую тошноту. Она опускается на колени и прижимается лбом к краю кровати, цепляясь пальцами за ткани матраса.       Давай, Гермиона.       Вдохни через нос, выдохни через рот. Вдох, а затем выдох.       Ее тошнит от мысли, что она не смогла этого сделать. Она не смогла разгадать дневник, не смогла найти Пещеру, не смогла наладить отношения с Малфоем. Она всех подвела, и думать об этом становится мучительно, потому что она видела, что они могли это сделать. Они были так близки к тому, чтобы отыскать Пещеру, и все, что ей требовалось, — еще немного времени, чтобы собрать все воедино и просто найти ее. Она поцеловала Малфоя, и в те драгоценные секунды, когда его губы касались ее, она была счастлива и видела нечто, что могло бы стать реальностью.       Но затем все закончилось. Исчезло, словно ничего и не было. Словно этого никогда и не должно было случиться.       Но ведь это еще не конец, правда? У нее нет ни оборудования, ни машины, но это не страшно, ведь огни — ключ, и она знает это так же, как знала о дневнике, надписях и рунах. У нее есть два дня и дневник Сафии. Идти пешком будет трудно, но она справится.       Следуй за огнями, двигайся на юг, найди Пещеру.       Она справится со всем и сама и осознает это с поразительной ясностью.       Ей не нужны ни Амина, ни Малфой. Малфой, на самом деле, вообще может идти к черту, ей все равно. Если она никогда больше его не увидит, это будет просто прекрасно. Он может провести остаток жизни, обманывая себя и притворяясь, что Гермионы никогда не существовало, а поцелуя не случалось, потому что у нее есть и другие, гораздо более важные вещи, о которых стоит беспокоиться.       Гермиона делает глубокий вдох и поднимается на дрожащих ногах. Часть страха уходит из живота. Она облизывает пересохшие губы и поднимает твердой рукой волшебную палочку.       Ей нужно подготовиться и написать перед уходом записку. Палатку придется оставить, потому что она не сможет незаметно для других перенести все лежащие в ней вещи. Хорошо, что перед отъездом она захватила с собой запасную, хотя и гораздо меньшего размера. Придется обходиться тем, что есть. В походе нельзя быть привередливой.       Теперь, когда у нее появился план, ей становится легче дышать. Тревога все еще комом стоит у нее в горле, но чем дольше она остается в палатке, собирая свои вещи, тем яснее становится у нее в голове.       Мэтью приносит завтрак, а затем и обед, но Гермиона ничего из этого не ест. Она забирает подносы и благодарит его за еду. Он говорит, что пробудет в своей палатке до ужина, и Гермиона заверяет его, что все в порядке. Когда он уходит, она заворачивает еду в салфетку и складывает ее в расшитую бисером сумку. Она ждет захода солнца и с наступлением сумерек отправляется в путь. Взяв книгу своей матери, дневник и волшебную палочку, Гермиона кладет на свою кровать записку для Мэтью и, не оглядываясь, покидает палатку.       Снаружи все так же тихо, как и утром. Песок скользит и хрустит под ее ногами, когда она выходит на улицу, и Гермиона быстро шепчет заглушающее заклинание. Она направляется к шатру с едой. Гермиона берет свои порции и аккуратно складывает их в сумку. Закрыв глаза, она мысленно перебирает список, чтобы убедиться, что ничего не забыла, а затем медленно разворачивается.       Гермиона подпрыгивает — крик застревает у нее в горле, когда она, спотыкаясь, отступает назад и врезается в стоящий позади нее стул.       Пустое лицо Малфоя смотрит на нее в ответ.       Тени под его глазами стали больше, а прямые линии щек каким-то образом впали еще глубже. Он смотрит на нее настороженным взглядом, и она сразу распознает окклюменцию.       Его голос звучит монотонно.       — Что ты делаешь?       — Ничего, — немедленно отвечает она. Ее взгляд по-прежнему прикован к его губам.       — Ты уходишь.       Она не понимает, как он догадался, ведь у нее нет с собой никаких вещей. Она не знает, как объяснить ему, о чем она думает. Он не поймет, а она не сможет сказать ничего, что имело бы для него смысл. Ее причины — только ее, и Гермиона понимает, что в тот момент, когда она попытается оправдаться, она будет выглядеть в его глазах сумасшедшей.       Гермиона делает глубокий вдох.       — Я не могу этого объяснить…       — Я иду с тобой.       — Нет.       Его глаза вспыхивают на краткий миг, когда он пытается сдержаться.       — Это был не чертов вопрос, Грейнджер.       Гермиона упрямо сжимает челюсть.       — Ты не можешь.       Она не хочет, чтобы он шел с ней. Не таким… холодным и отстраненным. Замкнутым, потому что его стены окклюменции стали слишком высоки.       Он размеренным шагом проходит вглубь шатра.       — Какой у тебя план?       — Я не скажу тебе.       — Ты думала, я не узнаю, что ты собираешься уйти?       — Я не думала, что тебе будет до этого дело.       Прозвучало резче, чем она хотела, но это заставляет его остановиться. Его глаза изучают ее лицо и на мгновение опускаются к ее губам. Гермиона замирает, и в шатре становится немного теплее. Ей хочется прикрыть рот ладонью.       Малфой проводит языком по ряду зубов.       — Либо я иду с тобой, либо все расскажу Мэтью, и тогда мы силой прикуем тебя к кровати.       Воздух кипит от его угроз — напряжение сильное и физически ощутимое.       Гермиона свирепо смотрит на него в ответ.       — Это тебя не касается, Малфой.       — Мне все равно.       Она стискивает зубы. Это не входило в ее план. На самом деле, ее план требовал, чтобы Малфой держался от нее как можно дальше. Но она не в состоянии что-либо сделать, когда он находился в метре от нее.       — У меня только одна палатка.       — Какую палатку ты берешь?       — У меня есть запасная.       Он кивает лишь раз.       — Хорошо, мы поделим ее.       Гермиона изумленно смотрит на него.       — Я не собираюсь делить с тобой свою палатку.       — Тогда мы перенесем все вещи из твоей палатки в мою и заберем ее.       — Ты будешь меня тормозить.       — Если тебе удастся не споткнуться о собственные ноги, тогда мы еще посмотрим, кто кого будет тормозить.       Взгляд Гермионы становится жарче. Ей хочется огрызнуться на него, наорать за то, что он ее оттолкнул. Закричать, что ему, может быть, и было легко воздвигнуть свои стены и не обращать на нее внимания, но она не сможет сделать с ним так же. Ей будет трудно игнорировать его, ведь она должна тратить все свои силы на поиски Пещеры.       — Ты не пойдешь, — повторяет она.       Но он уже разворачивается и выходит из шатра. Она, не колеблясь, следует за ним. Малфой ныряет обратно в свою палатку. Несколько секунд Гермиона в панике думает, не сбежать ли без него, но он возвращается прежде, чем она успевает приказать своим ногам двигаться.       Коротким взмахом палочки Малфой переносит вещи из своей палатки в другую. Она стоит в стороне, сверля его взглядом и не делая ни единой попытки помочь ему. Глубокое смирение переполняет ее все это время, пока он собирает вещи. Он идет с ней, и не похоже, что у нее есть выбор.       Когда он выходит с рюкзаком за спиной и выжидающе смотрит на нее, она, не говоря ни слова, разворачивается и начинает двигаться в направлении огней.       За все это время она не удостоила его ни единым взглядом и если бы она так чертовски хорошо его не знала, то даже не поняла бы, что он идет за ней. Ее глаза по-прежнему прикованы к небу, и она выдерживает всего час, пока ноги не начинают болеть от ходьбы, а недостаток пищи не доводит ее до отчаяния. Она планировала идти до наступления ночи, но в тот момент, когда темнота начинает спускаться на них со всех сторон, ее мышцы окончательно сгорают от усталости и нехватки сна.       Она чувствует, как он наблюдает за ней, пока она достает из сумки палатку. Все это время она стоит к нему спиной, и хотя они не произносят ни единого слова друг другу, одно его присутствие давит на нее. Если ему и нужна помощь, она не спрашивает. Если ему и не нравится, что она сама решает, когда идти, а когда останавливаться, он не говорит.       Или, по крайней мере, она не дает ему такой возможности.       Гермиона заходит в палатку и позволяет пологу бесшумно опуститься за ее спиной. Внутри она достает свой ужин, съедает одну булочку, смазывает мазью синяк возле ребер и забирается в постель. Отбросив дневник Сафии на колени, Гермиона смотрит на свои ладони.       Она не понимает, как он это делает. Как может не переживать и казаться таким беззаботным.       На протяжении всего пути ей хотелось обернуться и швырнуть в него сумкой, чтобы добиться хоть какой-то реакции. Но тот факт, что он просто продолжал молча идти, заставлял ее делать так же в упрямой попытке доказать, что ей все равно, если ему плевать на то, что произошло между ними.       И теперь, в своей палатке, в полном одиночестве, каждое решение, принятое за последние двадцать четыре часа, казалось ей неправильным. Неправильным, потому что он взял столь искренне освобождающее и превратил это во что-то настолько уродливое. Ее чувства к Малфою, какими бы запутанными они ни были, не изменились после поцелуя. Они поцеловались, и она подумала, что смогут разобраться во всем вместе. Но вот они разошлись по разным палаткам, и она осталась наедине с этой ошибкой.       Ошибка — вот как он это назвал.       Конечно, когда они целовались, это не казалось ошибкой.       Гермиону целовали достаточно раз, чтобы она понимала, от какого поцелуя захватывает дух, а какой вызывает у нее чувство клаустрофобии. Поэтому она точно знает, это был хороший поцелуй. Вкус его губ, прикосновение языка и глубокий вздох, который она ощутила в своих собственных легких, — все это казалось невероятно правильным. Было чувство… словно в ее животе разгорелась крошечная искра, согревающая каждый нерв и сосуд в ее теле, пока она не оказалась на грани взрыва. Ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось, хотелось чувствовать, как его пальцы скользят по ее волосам и переплетаются вокруг ее тела. И по тому, как он целовал ее в ответ, не казалось, что Малфоя это отталкивало.       Разве это плохо — быть желанным, на мгновение отпустить себя и не чувствовать ни боли, ни колебаний, ничего, кроме удовольствия?       Она не знает.       Она не знает, плохо ли это — желать чьих-то рук, даже если эти руки принадлежали Малфою. И она не знает, аморально ли хотеть быть желанной в ответ, так же лихорадочно и отчаянно, как сейчас.       Хотя для Гермионы всегда была присуща потребность быть нужной за то, кем она являлась, будь то ее имя, способности или кровь. Но сейчас она говорит себе, что желание — это совершенно нормальная человеческая реакция, и чувствовать это значит быть частью чего-то общечеловеческого. Она хочет быть нужной, и, возможно, то, что она испытывает эту потребность именно к Малфою, должно шокировать, но на самом деле это не так. Возможно, на его месте мог бы оказаться любой другой мужчина, и она в конечном итоге испытала бы такое же отчаяние, но она знает, что это неправда.       Это неправда только потому, что это он.       Такого никогда бы не случилось ни с кем другим. Малфой — гораздо больше, чем просто мальчик, которого она когда-то знала, и это изменение в ее восприятии произошло задолго до того, как они встретились месяц назад.       Он всегда был пламенем, к которому ее тянуло, даже когда он становился тем, кто подрезал ей крылья.       И хотя она внутренне съеживается от своего жалкого отчаяния, она также не может спрятаться от своей правды — поцелуй не был для нее ошибкой.       Гермиона вздыхает и переворачивается на бок, подтягивая ноги к груди. Она всегда была склонна к излишним размышлениям, но даже для нее это слишком.       Это был всего лишь поцелуй.       Это случилось — и теперь все кончено.       Пламя свечи рядом с ее кроватью мерцает, танцуя в темноте.       Она не сможет уснуть этой ночью, и лишь надеется, что Малфой тоже.

***

      Она просыпается на рассвете, преисполненная решимости преодолеть сегодня значительное расстояние. У нее в сумке компас и карта, и по плану они должны будут провести в пути большую часть второй половины дня, поскольку вчера потеряли целый день. Идти пешком под солнцем пустыни — не самый лучший вариант, но ей нужно наверстать упущенное время, поскольку Мэтью наверняка уже послал Патронус Амине. Она прекрасно понимает, что усложняет жизнь всем, кто в этом замешан, но Гермиона уверена, они поймут, когда она найдет Пещеру.       Она завтракает в своей палатке, и в ту секунду, когда она выходит с сумкой и шалью на плечах, Малфой появляется вслед за ней.       Она пристально смотрит на него, ожидая, что он скажет хоть что-нибудь. Но когда он этого не делает, она задирает нос и произносит:       — Мы уходим через двадцать минут.       Она уже давно не говорила вслух, и ее голос звучит хрипло. У нее возникает искушение прочистить горло, но она думает, что это может прозвучать как признак нерешительности или сомнения, а она настроена выглядеть уверенной в своем плане.       — Хорошо.       На мгновение она задается вопросом, не провел ли он ночь, разговаривая сам с собой, потому что его голос звучит чисто и ровно, как речная вода. Она хмурится, когда он ничего больше не говорит, чтобы поспорить с ней или поинтересоваться ее планом. Она ждет еще несколько секунд, чтобы дать ему шанс огрызнуться в ответ, но он лишь продолжает пристально наблюдать за ней. В конце концов, от его взгляда у нее пробегают мурашки по коже, и она фыркает, а затем молча уходит.       Перебраться через колышущиеся дюны пешком было бы практически невозможно, и Гермиона рада, что вместо этого решила пройти через вади. Они окружены горами, за которыми наверняка скрывается Пещера.       Но палящее над ними солнце мешает ей идти по ровной и твердой земле. Она старается пить воду мелкими глотками, чтобы благодаря магии она никогда не кончалась, но вскоре тонкая пленка пота покрывает ее кожу, увеличивая тяжесть ее веса. Она обматывает лицо платком, надевает тонкую одежду, закрывающую все тело, и наносит солнцезащитный крем на открытые участки кожи. Но все равно чувствует жар, обжигающий ее изнутри.       Ничего из этого не помогает, потому что она застряла с мужчиной, похожим на камень, который неустанно соревнуется с солнцем в том, кто сильнее ее ослепит. Он молчит, но она чувствует, как его взгляд впивается в ее плечи, пока она продолжает идти впереди него, и ей хочется, чтобы он сказал хоть что-нибудь, чтобы она перестала сходить с ума.       Гермиона проводит тыльной стороной ладони по лбу и подбородку и возвращается к дневнику Сафии, который не выпускает из рук. Она использует компас в качестве закладки и перечитывает несколько последних страниц, время от времени оглядываясь по сторонам. В последних записях после несчастного случая говорится о Пещере, но в словах Сафии чувствуется ощущение срочности и расстерянности, которое Гермиона не может расшифровать.       Вероятно, она была расстроена потерей членов команды, но если раньше в ее словах была последовательность и связность, то теперь последние записи кажутся поспешными и запоздалыми. В последних нескольких страницах все упоминания о Кахиф аль-Нур заменены просто Нуром, и хотя Лина сказала ей, что это может ничего не значить, Гермиона в этом не уверена. Есть причина, почему Сафия так поздно изменила это слово, к тому же сразу после несчастного случая.       Гермиона все еще погружена в размышления о записях, когда решает перекусить у края вади. Она устраивается на камне вдоль горной стены и достает воду и контейнер с рисом. Малфой садится чуть дальше вдоль стены и достает апельсин.       Как только Гермиона замечает фрукт, она снова возвращается к дневнику, но через пару минут вновь переводит взгляд на него. Его голова откинута назад, а глаза закрыты.       Он не выглядит изможденным, но бледно-красный оттенок лица, заставляет ее думать, что, возможно, он устал гораздо больше, чем показывает. Она испытывает чувство вины, наблюдая, как редкий ветерок проносится по долине, заставляя непослушную прядь волос спадать ему на лоб. Она хочет подойти к нему, дать бутылку воды, даже если у него в руках была своя, или, возможно, укрыть от солнца, чтобы тень легла на его лицо и он смог немного остыть, однако мысль о том, что он может отшатнуться от нее, удерживает ее на месте. Чувство вины превращается в нечто более теплое, что переполняет ее, когда она наблюдает, как он делает глубокий вдох — его плечи поднимаются и опускаются с выдохом.       Несправедливо, что кто-то может быть настолько недосягаемо красивым. Иметь лицо, в котором собраны только резкие черты, но которое смягчается одной лишь легкостью ресниц, гладкостью щек и изящным изгибом губ. Она касалась этих волос, этих губ, щек так, как никогда бы не подумала, что сможет.       Рука Гермионы тянется к кулону на шее, когда она вспоминает, как впервые месяц назад увидела Малфоя. Стоящего во внутреннем дворе в Марракеше на фоне стены из роз. Кажется, с тех пор прошла целая вечность — больше, чем с момента их прошлой встречи во время судебного разбирательства.       Всепоглощающая черная пустота против олицетворения жизненной силы.       И вот теперь он здесь, в светлом льняном костюме, с волосами, зачесанными назад с завидным объемом, несмотря на жару, посреди огромного и пустынного кладбища.       По крайней мере, он красивый, хоть и полный придурок. По крайней мере, она все еще может положиться на свою природу и умение сохранять равновесие.       Она подпрыгивает от удивления, когда его глаза открываются и скользят к ней. Он не утруждается поднять голову, но Гермиона все равно чувствует тяжесть его холодного, оценивающего взгляда. Его брови слегка хмурятся, и он смотрит на нее так, словно знает, о чем она думает. Она хмурится на него в ответ, и он закатывает глаза в привычной раздражающей ее манере. Ее злит, что он может вести себя так непринужденно, и Гермиона резко встает.       Он странно смотрит на нее, когда она бросает на него свирепый взгляд и хватает свои вещи, запихивая их в сумку. Она проходит пятнадцать шагов, прежде чем слышит, как он вздыхает и встает, собираясь вновь последовать за ней.

***

      Кто-нибудь, говорю я тебе, вспомнит о нас, даже в другом времени.       Гермиона хмурится, читая эту единственную стихотворную строчку, составляющую последние три записи дневника. Цитирование Сафо не так уж удивляет, особенно учитывая, что поэтесса была известной ведьмой своего времени. И также не удивляет, что Сафия знала о Сафо, учитывая, что многие из ее стихотворений когда-то были добавлены в Александрийскую библиотеку и стали доступны для более широкой аудитории. Просто странно находить строчку, которая известна как в магловском, так и в магическом мире, в дневнике, написанном почти сотню лет назад. И еще страннее узнать слова, написанные ведьмой, прошедшей путь, по которому следует сейчас Гермиона.       Гермиона поднимает глаза от молочного цвета страниц и смотрит на долину, возвышающуюся слева от нее, а затем переводит взгляд на пески справа.       Она представляет, как Сафия достает книгу из огромной библиотеки и проводит дни и ночи, перечитывая стихи и впитывая слова о любви, в то время как ее муж проводит те же дни и ночи с другими женщинами. Она думает о том, как сейчас перебирает слова, написанные самой Сафией о любви, читает и перечитывает предложения, пытаясь найти смысл в своей жизни и своей смерти. Любовь играет бо́льшую роль, чем ей известно, как и почему, но все же Гермиона чувствует своего рода родство с ведьмой, понимая, возможно, неутолимую потребность в том, чтобы ее помнили.       Она глубоко вздыхает и перекидывает сумку на другое плечо, когда у нее начинает болеть рука.       Господи, дни всегда были такими длинными?       Сейчас только май — почему солнце еще не село?       Ей кажется, она идет уже сотню лет, хотя прошло всего пару часов, но все, что она чувствует, — лишь усталость. Здесь даже не на что посмотреть, кроме бесконечного количества оттенков коричневого. Гермионе хочется немного зелени, каких-нибудь растений или цветов, бескрайнего океана. Какой-то жизнь прежде, чем она упадет на землю и превратится в песок от жары.       Она задается вопросом, что почувствует, когда наконец увидит Пещеру.       Возможно, она и есть тот человек из ее истории, который путешествует по деревням и горам в поисках святыни, только в их случае в конечном итоге ее ждет разочарование из-за отсутствия благоговения от того, что она найдет. Возможно, она тоже упадет на колени и задрожит, но только не от восхищения, а от полного истощения.       Ей кажется, что еще немного и она сойдет с ума. Любой бы здесь сошел с ума, не будь он предельно осторожен.       Так Пещера выбирает тех, кто сможет ее найти? Неужели только умные и выносливые люди достойны света?       Она пытается сосредоточиться на шагах Малфоя позади себя, позволяя каждому удару, удару, удару его ног направлять ее вперед, но ей кажется, что она словно идет по зыбучим пескам посреди кромешного ада. Она щурится от яркого солнца, и ее глаза закрываются, пока в ушах раздается непрекращающийся гул.       Здесь всегда было так жарко? Или это просто еще одно испытание?       Ее кожа горит под палящими лучами.       Странное чувство охватывает ее. Как будто она стоит на границе земли и воздуха, ожидая, что кто-нибудь столкнет ее вниз. Половина ее тела парит, а другая привязана к земле.       — Сильное солнце, мудрые боги, любящее сердце, — выдыхает она — слова стекают с ее губ, как горячий воск с зажженной свечи. Ее разум охватывает обжигающий туман, а язык становится вялым и колючим. — Деяния и знания, красота и радость, но прежде всего — желание.       Позади нее раздается глухой удар, который заставляет ее открыть глаза, выводя из задумчивости. Она моргает пару раз, пытаясь сориентироваться, — перед глазами мелькают белые пятна, но затем она медленно разворачивается.       Сумка Малфоя брошена на землю.       Она смотрит на него в замешательстве.       — Что?       — Мы останавливаемся.       Она качает головой, все еще чувствуя легкое головокружение от солнца.       — Мы не можем остановиться. Пещера…       — К черту Пещеру, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто в любую секунду упадешь в обморок. Ты разговариваешь сама с собой, как какой-то…       Она пристально смотрит на него, несмотря на правду в его словах.       — Я в порядке.       Он смотрит на нее в ответ.       — Ты не в порядке. Мы остановимся до сумерек, а затем снова отправимся в путь.       Она скрещивает руки на груди, слыша его требовательный тон.       — Не тебе решать, когда мы будем идти, а когда останавливаться. Это мое задание, и я выбираю, когда…       — Задание? — недоверчиво переспрашивает он.       Она подходит к нему, ее усталость на мгновение забывается из-за ядовитой вспышки гнева, бурлящей в ее крови.       — Это важно для меня, Малфой. Люди рассчитывают на меня, Пещера станет историческим открытием…       Он закатывает глаза.       — О да, Грейнджер, о тебе будут слагать легенды.       — Слишком много всего произошло, чтобы я не нашла Пещеру. И я не позволю тебе встать у меня на пути.       — У тебя вообще есть план, черт возьми, или ты просто слепо двигаешься в одном направлении? — резко обрывает он. — Ты знаешь, что делаешь, или мы просто идем навстречу смерти?       — Очевидно, у меня есть план! Я не ты — я не делаю что-то, не подумав, а через секунду жалею об этом!       — И что это должно…       — Я следую за огнями так же, как мы делали это раньше!       — Нет, мы не следовали за огнями. Мы шли на юг, а огни просто оказались в том же направлении.       Гермиона прищуривает глаза.       — Я не ошибаюсь насчет них.       — А что, если ошибаешься?       Ей не должно быть так больно слышать, как он задает эти вопросы, особенно учитывая, что она так ждала, когда он наконец это сделает. Она расправляет плечи.       — Если ты не выносишь солнца, тогда и не следовало идти со мной, Малфой. Я говорила тебе, что это тебя не касается, говорила, что ты будешь меня тормозить, и именно это сейчас и происходит!       — Какой смысл будет во всем этом дерьме, если ты умрешь от обезвоживания? — шипит он, опуская голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Просто признай, что ты не в состоянии сделать и пары шагов и смирись с этим. Ты не умрешь, если признаешь свое поражение…       Гермиона не отступает, даже когда расстояние между ними сокращается.       — Если тебе нужен отдых, то, очевидно, что это ты потерпел поражение. Я в полном порядке…       — Ты бледная и выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит…       — Я принимаю здесь решения, а не ты! Нам нужно найти Пещеру, и если мы сейчас остановимся, то выбьемся из графика, а Амина наверняка уже послала людей, которые совсем скоро прибудут сюда…       — …и умрешь в любую секунду, если просто не остановишься и не выслушаешь меня. Этого ты хочешь? Умереть не пойми где?       — Не знаю. Мне все равно.       Его голос твердеет.       — Я серьезно, Грейнджер.       Гермиона издает сухой и глухой смешок.       — О, значит, теперь тебе не все равно? Теперь ты решил, что я тебе не безразлична, сразу после того, как оттолкнул меня и весь день притворялся, что меня не существует?       Он качает головой.       — Что?       — Ты всегда решаешь за меня, не так ли? — говорит она, внезапно почувствовав потребность причинить ему боль, чтобы хоть что-то смогло растопить холод в его глазах. — К черту тех, кто пострадает, и к черту последствия, потому что чего бы Драко Малфой не захотел, так оно и будет, верно?       — О чем ты говоришь? — произносит он сквозь стиснутые зубы, провоцируя ее сказать это.       Она открывает рот, чтобы выпалить слова, которые вертелись у нее на языке с момента их поцелуя, но вместо этого обнаруживает, что ее мозг отключается от одного его присутствия в ее пространстве.       Сейчас он настолько близок к ней, что загораживает прямые лучи солнца, отбрасывая тень на ее лицо. Это мимолетный момент прохлады, и ей хочется закрыть глаза, чтобы насладиться отсутствием жары, но она парализована привычностью этой близости. Его глаза впиваются в нее, между бровей появляется морщинка, и когда она медленно моргает, он делает то же самое. Возможно, она уже сошла с ума, потому что ей кажется, что он придвинулся ближе к ее лицу, либо это она шагнула вперед, чтобы сократить расстояние между ними.       «Ты за весь день не сказал мне и пары слов, — хочется сказать ей. — Мне кажется, я схожу с ума, и у меня здесь нет никого, кроме тебя, а ты даже ничего мне не говоришь. Почему ты не разговариваешь со мной?».       Вместо этого она смотрит на него, ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, выловленной из воды, пока слова изо всех сил пытаются вырваться наружу. В груди что-то сжимается, и ей хочется расплакаться, но она просто смотрит на него широко раскрытыми глазами и молится лишь о том, чтобы у нее не потекли слезы. Он зол или сбит с толку — она не может понять, но, по крайней мере, сейчас он смотрит на нее. По крайней мере, сейчас он стоит рядом.       Он ждет, что она скажет, что бы она ни хотела сказать, но когда слова так и не складываются в предложение, на его лице появляется странное выражение. Он внимательно изучает ее, и его ладонь поднимается вверх, касаясь ее лба.       От неожиданности она отшатывается назад, но затем он переворачивает руку тыльной стороной ладони и замирает, словно в поисках чего-то. Она с удивлением понимает, что он проверяет ее температуру.       Она усмехается и отталкивает его руку, снова чувствуя смертельную усталость.       — Не надо.       Малфой вздыхает так, что можно предположить, словно он устал от ее драматичного упрямства.       — Грейнджер…       — Просто чтоб ты знал, — вежливо произносит Гермиона прежде, чем он успевает закончить предложение. Она отворачивается и бесцеремонно бросает свою сумку и дневник на землю. — Я не позволю тебе забрать это.       Мгновение он не отвечает.       — Что?       Она поворачивается к нему лицом.       — Я не знаю, почему ты решил пойти со мной, но что бы ты ни думал о Пещере — забудь об этом. Я не позволю тебе забрать то, что там находится, и не позволю использовать Пещеру в своих целях. Я буду бороться с тобой, Малфой, но свет останется.       Проходят мучительные секунды, пока он пытается понять, что она имеет в виду, и она улавливает точный момент, когда до него наконец доходит. Взгляд, который он бросает на нее с отвращением, смешанным с чем-то, что может быть только болью, не так удовлетворителен, как она надеялась.       — Верно. Именно поэтому я и пошел с тобой, Грейнджер, — тихо говорит он, медленно растягивая каждое слово, чтобы подчеркнуть нелепость того, что она только что сказала. Ее желудок сжимается, когда он отходит от нее еще дальше, и пропасть между ними растет. — Впрочем, не волнуйся. Я позабочусь о том, чтобы вся слава досталась тебе.       Когда он поворачивается к ней спиной, она обнаруживает, что слишком устала, чтобы спорить, и потому поступает так же.

***

      Может быть, она ошибалась и все это действительно было зря.       Возможно, Сафия аль-Джабар была такой же сумасшедшей, как и Гермиона Грейнджер, или, возможно, Сафия просто сошла с ума в пустыне, как в конце концов сойдет и Гермиона.       Гермиона поджимает под себя ноги и смотрит на огонь, который развел Малфой. Ее тело больше не выдерживает физических нагрузок, а из-за сегодняшнего тяжелого пути она чувствует себя несчастной и начинает сомневаться в каждом решении, принятом в своей жизни. В итоге, когда сгустились сумерки, они прошли еще несколько часов, и за все это время Малфой не сказал ей ни слова. Когда они остановились отдохнуть на остаток ночи, он исчез в своей палатке и больше не выходил.       Она проводит большим пальцем по бусинкам сумки, погружаясь в свои мысли.       Наверное, ей стоит извиниться перед Малфоем за то, что накричала и обвинила его, хотя знала, что он не собирается делать то, на что она намекала. Но она слишком устала, чтобы что-то исправить.       Если честно, она не знает, почему он пошел за ней. Учитывая все то, что он сказал ей после поцелуя. Почему он следует за ней, если уже жалеет о том, что вообще отправился в эту экспедицию. Возможно, он приехал сюда только для того, чтобы стать свидетелем провала Гермионы Грейнджер, и разочарован результатом. Возможно, ей стоит сказать ему, чтобы он пока не терял надежды, потому что она уже прошла точку невозврата.       Гермиона поднимает глаза к огням в небе. Возможно, у нее галлюцинации, но они действительно кажутся ближе.       Она задается вопросом, так ли чувствовал себя Гарри, когда Дамблдор умер и оставил ему лишь обрывки подсказок, как убить Волдеморта. Смесь недоверия и растерянности, которую она испытывает сейчас, определенно похожа на то, что она чувствовала, когда Скримджер вручил ей «Сказки Барда Бидла». Тогда она уставилась на обложку с таким недоумением, что была уверена, Скримджер ошибся в завещании.       Книга — вот что оставил ей Дамблдор.       Чертову детскую книжку, которую она перечитывала как сумасшедшая фанатичка, чувствуя, как каждый час, проведенный без ответов, вонзается ей в грудь, словно гвоздь в крышку гроба. Мысль о Дамблдоре вызывает дремлющую ярость к покойному волшебнику, закипающую у нее под кожей, и Гермиона цепляется пальцами за ткани своей сумки. Ее чувства к Дамблдору не взрывные и не скандальные. Они начинаются и заканчиваются ее разочарованием в нем. В ней затаилась обида, которую она испытывает ко многим членам Ордена, и хотя во время войны никому не было легко, казалось, что Дамблдор был особенно полон решимости усложнить жизнь всем ее участникам, в особенности детям. И все же сейчас она здесь, в проклятой пустыне, вновь поступает так с дневником и словами, которые, возможно, могут оказаться совершенно бессмысленными.       Что это за ужасающая потребность в поисках ответов? Почему ей всегда приходится решать головоломки? Почему она не может просто успокоиться и сдаться, как это делают нормальные люди, когда становится слишком трудно, а не воспринимать все, как вызов, чтобы проявить себя?       Возможно, Малфой прав в том, что у нее комплексы, потому что, конечно, это ненормально, когда кто-то добровольно оказывается в таком положении.       Мысль, что Малфой в чем-то может быть прав, наполняет ее внезапным чувством ярости — Гермиона вскрикивает и резким движением руки швыряет сумку в песок.       Она с грохотом падает, и с вновь обретенными силами Гермиона вскакивает на ноги и подходит к лежащей на земле сумке. Выругавшись, она еще раз пинает ее, и та снова отлетает в сторону. Она вздрагивает от громкого доносящегося изнутри стука. На мгновение она раздумывает, не выкинуть ли ее со словами: «Мне плевать на последствия, забирай это, Дамблдор!», — но этот момент длится меньше секунды, и она виновато подходит к своей сумке и стряхивает с ее бусин песок. При движении ее рук что-то с очередным грохотом падает, и она роется в сумке, чтобы проверить, все ли на месте.       Она моргает раз, затем два, глядя на ведьмин камень в своей руке.       Он тяжело давит на ее ладонь.       Точно. Она забыла, что положила камень в сумку. Гермиона съеживается от своей ошибки и быстро бормочет извинения Амине, надеясь, что та не довела себя до грани безумия в поисках него. Она уже собирается положить его обратно внутрь, как вдруг резко останавливается. И вспоминает, что однажды обсуждала с Аминой.       Она ощущает исходящее от камня покалывание в руке, распространяющееся к груди, и подносит отверстие в центре к глазу. А затем медленно, почти боясь того, что может увидеть, поднимает лицо к огням и смотрит.       Гермиона ахает.       Ее руки опускаются в недоумении, но она так же быстро поднимает их обратно, чтобы подтвердить то, что только что увидела.       Она была права.       Боже, я была права.       Потому что, глядя сквозь камень, Гермиона, наконец, видит, что это за огни. Каждая мерцающая вспышка света — это отражение звезд, лунного света и их электромагнитного излучения от каких-то магических чар или заклинаний.       Амина предположила, что Пещера не может иметь внешних чар, потому что это природное явление, а не результат чьего-то заклинания. И поскольку камень может обнаружить только магические свойства и чары сокрытия, созданные непосредственно волшебниками и ведьмами, он способен показать Гермионе магию, оставленную кем-то, кто когда-то был здесь. Кто-то вроде Сафии аль-Джабар, которая пересекла пустыню, нашла Пещеру и наложила на нее заклятие, чтобы, вернувшись, отыскать ее вновь.       Гермиона никогда бы не поверила, если бы не увидела это собственными глазами.       Камень трясется в ее дрожащих руках, когда она понимает, что это еще не конец. Ее сердце замирает от чистого ликования, и она плачет, потому что как же чертовски приятно наконец получить ответ. Она оборачивается и замечает Малфоя, стоящего возле своей палатки, — выражение его лица, как всегда, непроницаемо.       Она подбегает к нему и едва сдерживается, чтобы не обнять его.       — Огни предназначены для Пещеры, — выдыхает она, даже не потрудившись вытереть на лице слезы. Восторг накатывает на нее грохочущими волнами. Она протягивает ему камень. — Сафия наложила вокруг Пещеры заклинание или что-то в этом роде, и огни отражается от нее. Смотри.       Малфой нерешительно берет камень из ее руки, несколько секунд смотрит на нее, словно пытаясь определить уровень ее вменяемости, но в конце концов поднимает его к небу. Он не издает ни звука удивления, но по изменению его позы, по тому, как напряглись плечи и дернулась голова, она знает, что он видит то же, что и она.       — Это, должно быть, Пещера, — шепчет она, не в силах избавиться от волнения в голосе. — Мы так близки.       Малфой медленно убирает камень от своего лица. Он несколько секунд изучает огни, а затем переводит взгляд на нее. Она замирает, ожидая, что он скажет.       — Ты была права, Грейнджер.       Его лицо может быть безэмоциональным, а голос — тихим и таким же пустым, но она видит в его глазах все, чего он не говорит ей вслух.       И это все, что она хотела от него.       Гермиона улыбается, а Малфой моргает. Ее руки дергаются, желая вцепиться в ткань его рубашки, просто чтобы она могла прижаться лбом к его груди и дышать. Но вместо этого ее улыбка слабеет, а затем полностью исчезает, когда он не отводит взгляд, — у нее перехватывает дыхание и он поднимает глаза от ее губ.       Его челюсть твердеет, и он протягивает ей камень. Ее пальцы касаются его, когда она берет в руки камень, и ее кровь вскипает от электрического импульса.       Ее губы приоткрываются, чтобы что-то сказать — возможно, извиниться за свои прошлые слова, — но он уходит прежде, чем она успевает сделать вдох.

***

      Она просыпается от шороха.       Гермиона хмурится на звук, моргая в темноте. Она слегка приподнимает голову со стула, и ей требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, почему она оказалась на улице. Когда ее рука падает на дневник, лежащий у нее на коленях, она понимает, что, должно быть, заснула после того, как вернулась к записям и всю ночь смотрела на огни. Пламя в костре потухло — остались только искры, но ей тепло. Гермиона смотрит на одеяло, обернутое вокруг ее тела, которое, как она помнит, не брала с собой.       Раздается еще один шорох — глубокая вибрация.       Она инстинктивно оглядывается на палатку Малфоя, стоящую позади ее стула. Когда она не находит его, она снова смотрит вперед.       Гермиона замирает.       Там, напротив ее палатки, стоит огромный взрывопотам, вонзающий свой рог в землю.       Она не понимает, как вообще могла не заметить его. Сейчас темно, но полная луна дает достаточно света, чтобы она могла разглядеть каждый скрытый в тени уголок вади.       Она никогда раньше не видела этого зверя вживую, но он кажется немного меньше того, о котором упоминалось в ее копии «Фантастических тварей». Зверь издает низкое рычание, которое эхом разносится по песку, поднимается по стулу и проникает в ее тело, — страх вспыхивает в ее груди. Она задерживает дыхание, чтобы не издать ни единого звука. Настала ее очередь накладывать защитные заклинания над их лагерем, но, очевидно, она заснула раньше, чем сделала это, потому что существо делает несколько шагов вглубь ее палатки.       «В это время через Северную Африку мигрирует редкий вид взрывопотамов».       Нехорошо, нехорошо, нехорошо.       Ее ладони становятся потными, и взглядом она обводит лагерь в поисках других животных. Не найдя никого, она прикидывает расстояние между местом, где она сейчас сидит, и палаткой напротив нее. Слишком далеко, и ей не удастся дойти, не привлекая внимания. Большинство заклинаний не работают против толстой шкуры взрывопотамов, поэтому у нее не будет и шанса попытаться отбиться от него в случае нападения.       Гермиона шепчет вокруг себя заглушающее заклинание и мучительно медленно встает со стула. Взрывопотам, по-видимому, отвлекся на камень, и она, воспользовавшись случаем, встает и отходит за спинку стула. Все еще не сводя глаз с животного, Гермиона делает несколько коротких шагов назад, пока не натыкается спиной на брезентовую ткань палатки Малфоя.       Ее рука вслепую цепляется за полог, она открывает палатку и, не раздумывая ни секунды, заходить внутрь. Она оборачивается, сердце бешено колотится. Благодарная за то, что ее шаги стихли, Гермиона бежит к постели Малфоя.       Она замирает, когда добегает до края кровати, ее рука останавливается на полпути к его телу.       Он прикрывает одной рукой глаза, а другую кладет на живот. Его грудь поднимается и опускается с каждым прерывистым вдохом в том же напряженном ритме, который она видела у него и раньше. У нее возникает мысль уйти и дать ему поспать, потому что он явно не высыпается. Но затем снаружи раздается еще одно громкое рычание, за ним следует другой звук, который может принадлежать только второму взрывопотаму, и Гермиона снимает с себя заглушающие чары и толкает Малфоя в плечо.       — Малфой…       В промежутке между вдохом, который она делает, чтобы произнести его имя, и выдохом Гермиону тянут за запястье и бросают спиной на кровать. Она вскрикивает от удивления, когда Малфой наваливается на нее сверху, его руки поднимаются по обе стороны от ее лица, и его ладони обхватывают ее голову.       — Что? — выдыхает он, его голос хриплый и глубокий ото сна. Замешательство в его глазах немедленно сменяется острым намерением, когда он осматривает ее и окидывает взглядом палатку, словно ища незваного гостя. — В чем дело?       У нее перехватывает дыхание, а грудь вздымается от шока, когда она оказывается подмятой под ним. Его грудь и бедра прижимаются к ней, с силой вдавливая в кровать и излучая тепло по всему ее телу. Его тело застыло на грани безумия, и она почти боится сказать хоть слово, чтобы не сломать его. Пульс бьется с бешеной скоростью, и ей страшно, что Малфой может его услышать, но затем, когда он придвигается ближе, она думает, что, возможно, на самом деле слышит стук его собственного сердца.       Проходит множество секунд прежде, чем она обретает голос. Каким-то образом ей удается высвободить свою руку и коснуться его щеки. Его кожа холодная.       — Драко.       Малфой вздрагивает, но не отодвигается от нее.       — Что случилось?       Она сглатывает из-за сухости в горле.       — Снаружи взрывопотам.       Его лицо искажается в абсолютном замешательстве, когда он пытается понять, о чем она говорит. Но затем он быстро встает с нее, и Гермиона вздрагивает в его отсутствие. Она еще секунду лежит на кровати, уставившись в потолок его палатки, а затем медленно садится и умоляет свое сердце остановиться.       Малфой грубо проводит рукой по волосам, а затем по лицу. Он бросает на нее короткий взгляд, и все в этот момент слишком напоминает тот день, и она знает, что он думает так же.       Он делает неуверенный шаг назад и отворачивается; Гермиона делает два быстрых вдоха, прежде чем тихо последовать за ним.       Как и предполагалось, зверей теперь двое. Тот, что пониже ростом, которого она видела ранее, — ничто по сравнению с размером второго присоединившегося к нему взрывопотама. По слабому свечению вокруг желез крупного зверя она понимает, что это самка с детенышем. Они немного отошли от их лагеря, но все еще находились достаточно близко, чтобы напасть на них в любую секунду. Взрывопотамы не нападают без причины, но она читала, что любая атака с их стороны может оказаться смертельной. Гермиона предполагает, что мать без колебаний набросилась бы на них, если бы почувствовала, что они представляют какую-то опасность для ее детеныша.       — Может, нам переместиться? — шепчет Гермиона, краем глаза поглядывая на Малфоя.       На его лице нет и намека на страх, который испытывает Гермиона. Его глаза блестят, а губы приоткрываются, когда он наблюдает за животными. Его оцепенение останавливает Гермиону, и она почти отвлекается от выражения полного изумления на его лице. Мать взрывопотама, прижимается к своему детенышу носом и издает низкое рычание, похожее на вздох. Это мягкий и нежный момент, который тронул Гермиону, несмотря на ее внутреннее чувство страха. Она жалеет, что вокруг них нет щита, чтобы она могла подойти и рассмотреть мать и ее детеныша поближе.       — Малфой, — начинает она, но он хватает ее за руку и крепко сжимает, чтобы она молчала. Он смотрит на взрывопотамов, все еще восхищенный разворачивающейся перед ним картиной, и когда она вновь открывает рот, он резко качает головой.       — Подожди, — шепчет он ей.       Гермиона заставляет себя отвести взгляд от их сцепленных рук. Заставляет себя не зацикливаться на силе его хватки. Она поворачивается обратно к животным, хотя единственное, что она чувствует, — его присутствие рядом с ней. Детеныш делает еще несколько шагов в сторону от лагеря. И кажется, что его мать собирается последовать за ним, когда внезапно напрягается и поворачивает к ним голову.       У Гермионы останавливается кровь.       Ей приходится с силой прикусить губу, чтобы не вскрикнуть вслух, и Малфой снова сжимает ее руку. Самка пристально смотрит на них, ее рог светится в темноте.       Что ей говорил отец о собаках? Замри и избегай зрительного контакта, если они нападут на тебя. Она никогда не любила собак — в детстве ее укусил маленький щенок, но даже тогда она не считала, что взрывопотамы сравнимы с собаками. Тем не менее, Гермиона пытается избегать зрительного контакта, предпочитая вместо этого смотреть на небо над головой. Ее тело похоже на резиновый жгут, который вот-вот порвется, но даже сейчас она старается излучать энергию «Я пришла с миром!» в сторону матери детеныша.       Она не уверена, дышит ли Малфой вообще, из-за полного отсутствия движения или звука, доносящегося с его стороны, и не знает, как долго они так стоят, пока мать взрывопотама, наконец, громко не фыркает и не отворачивает голову, следуя за своим детенышем.       Гермиона считает секунды, которые превращаются в минуты, пока она стоит рядом с Малфоем. Она ждет, что из ее палатки выскочит еще один взрывопотам, но когда последние шаги стихают, она приходит к выводу, что, возможно, это было последнее животное, с которыми она столкнется сегодня вечером.       Она переводит дыхание и поворачивает голову к Малфою. Она видит, что его голова опущена, а взгляд устремлен на их сцепленные руки. Теперь ее пульс учащается совсем по другой причине, и когда он касается большим пальцем ее кожи — прикосновение настолько легкое, что она уверена, оно ей только кажется, — она невольно вздрагивает. Он немедленно отпускает ее и отступает назад.       Она хотела бы, чтобы его движения не были такими резкими и быстрыми.       — Наверное, мне стоит наложить защитные чары, — наконец говорит она, чувствуя пустоту теперь, когда адреналин иссяк, — на случай, если они снова вернутся.       Малфой прочищает горло и отводит взгляд.       — Верно.       Каким-то образом ее ноги приходят в движение, и она достает палочку, чтобы наложить щиты. Когда он остается снаружи, пока она создает заклинания, она делает вид, что ничего не замечает.

***

      Малфой выбрал место для лагеря недалеко от конца вади, чтобы отдохнуть остаток дня.       Гермиона собиралась уйти в свою палатку, но, подняв глаза, заметила, как солнце опускается к горизонту, создавая в небе вспышки золотых и алых лучей. Ей вдруг захотелось посмотреть на это поближе, и она подумала, что, возможно, это одно из последних чудес, которые она увидит в этой части света. Она знала, что Малфой наблюдал за ней, пока она изо всех сил пыталась взобраться на одну из больших скал вади. Как обычно, он не спросил, что она делает и не нужна ли ей помощь. Зазубренные камни царапали ее руки, но она не останавливалась, пока не доползла до вершины, тяжело дыша после небольшого напряжения.       И от того, что она увидела, у нее перехватило дыхание.       Солнце, горшок с жидким золотом, тает на горизонте, наполовину утопая в пылающе красном оттенке и оставляя после себя небо, охваченное пламенем. Пустыня, бескрайняя и беспощадная земля, простирающаяся во всех направлениях, наконец осветилась симфонией ярко-розовых, оранжевых и красных цветов. Она ошибалась, думая, что это всего лишь один унылый оттенок коричневого, потому что дюны блестят и сверкают, как сундук с золотыми украшениями. Кажется, словно вся пустыня ожила, возможно, решив в последний раз выступить на бис и напомнить ей, что, несмотря на все, что произошло, оно того стоило.       Гермиона чувствует себя в разы лучше теперь, когда знает, что не ведет их двоих на верную смерть из-за Пещеры, которой даже не существует. Это странное чувство — чувство предвкушения, смешанного с умиротворением. Она была так сильно охвачена трепетом и страхом с тех пор, как впервые увидела огни, что приветствует все, что чувствует сейчас, даже если понимает, что это может быть мимолетным мгновением.       Тревожное тик, тик, тик под кожей, конечно, никуда не делось. Но теперь оно замедлилось до черепашьей скорости, заставляя кровь течь по венам и оставляя ее в пьяном оцепенении. Если она очень сильно зажмурит глаза, то даже не почувствует этого. Она понимает, что это не имеет никакого отношения к поиску Пещеры или беспокойству о надвигающейся буре и неминуемой гибели.       Обратный отсчет идет не до того, что может случится, а до того, что точно произойдет: неизбежный конец всего, что есть. Наверное, так было с самого начала, еще до путешествия и войны.       Она не думает, что это когда-нибудь пройдет.       Но в этот очень краткий миг она может притвориться, что этого не существует.       Кожа Гермионы покрыта толстым слоем пота, а одежда не стиралась уже два дня. Ее волосы вьются в беспорядке, напоминая дикое животное и отказываясь держаться в резинке, а между пальцев ног застревает песок, несмотря на бесчетное количество попыток убрать его оттуда. Она устала, а ее кожа кажется стянутой и сухой из-за часов, проведенных на солнце. Но ее лицо обращено к закату, и в ее сердце ощущается прохлада. Несмотря ни на что, она чувствует свободу.       «С ней все будет в порядке», — думает она с улыбкой. Возможно даже, хорошо.

***

      — Почему мне должны нравиться твои друзья? Почему тебя так волнует, насрать мне на Уизела и Поттера или нет? Они не являются частью моей жизни, и я предпочел бы не тратить ни секунды в попытках разобраться в их жизненных проблемах, только лишь потому что все остальные падают к их ногам.       — Я просто спрашиваю, в чем твоя проблема! Каждый раз, когда я упоминаю их, ты раздражаешься, а когда сам говоришь о них, то только для того, чтобы оскорбить!       Они снова спорят. Или, по крайней мере, Гермиона думает, что это спор.       Она не совсем понимает, что между ними происходит, потому что хотя она и видит, что часть его самообладания тает, чем дольше он разговаривает с ней, голос Малфоя ни разу не повышается. Она также не уверена, о чем они говорили и как все свелось к Гарри и Рону, но в любом случае Малфой не уходит, и она тоже не собирается сдаваться первой, просто из вредности.       — Вместо того, чтобы зацикливаться на мне, может, стоит попытаться понять, почему ты так чертовски бесишься всякий раз, когда кто-то говорит что-то нелестное о Поттере или…       — Они мои друзья, ты же не можешь ожидать, что я буду просто сидеть и слушать, как ты несешь полную чушь, которая даже не соответствует действительности! Ты цепляешься за эти упрямые предрассудки, которые уже настолько устарели, и это так расстраивает…       — Это расстраивает тебя только потому, что ты думала, что понимаешь меня, но теперь разочарована тем, что осознала, как ошибалась.       Огонь потрескивает между ними. Полная луна ярко сияет над его головой.       — И почему то, что я понимаю тебя, — так плохо?       В его взгляде сквозит раздражение.       — Потому что теперь ты ждешь от меня чего-то взамен. Ты думаешь, что разгадала великую тайну Драко Малфоя, и теперь хочешь получить от меня награду. Своего рода подтверждение твоего мнение обо мне, чтобы ты смогла почувствовать себя правой и лучше остальных.       — Я не это имела в виду, Малфой! Ты строишь предположения, не основываясь ни на чем существенном…       — И каково это? Каково, когда кто-то строит о тебе предположения?       Гермиона свирепо смотрит на него.       — О, пожалуйста, будто я не знаю, каково это, когда тебя судят!       — Разница в том, Грейнджер, — тихо говорит Малфой, — что тебя судили за то, что, весь мир знал, было неправдой. Но то, что ты думаешь обо мне… что бы ты ни думала, весь мир с тобой не согласится.       Гермиона качает головой.       — Я не верю, что это правда. Я верю, что ты изменился, твое восприятие других изменилось, даже если ты сам себе не можешь в этом признаться. Я не знаю, почему ты так непреклонно продолжаешь осуждать Рона и его семью, но я верю, что если ты просто справишься с…       — Избавь меня от этой ханжеской чуши, Грейнджер, — усмехается Малфой. — Какие бы причины у меня ни были против Уизли и его…       — Не заканчивай это предложение, — предупреждает Гермиона.       — …жалкого оправдания…       — Ладно, знаешь, что я на самом деле думаю, Малфой? — перебивает она его, ее слова звучат сдавленно и резко. Она делает шаг к нему, когда ярость закипает в ее крови. — Я думаю, ты просто разочарован тем, что, несмотря на все, что ты узнал, несмотря на то, что тебе говорили о Роне и Гарри, ты понял, что между тобой и ними больше сходств, чем различий. Ты провел всю жизнь, следуя традициям своей семьи и приказам своего отца, и, несмотря на это, ты был несчастен из-за того, что семья предателей крови больше похожа на настоящую семью, чем твоя. И ты прибегаешь к словам и оскорблениям, как трус, потому что тебя просто убивает мысль, что чистокровная семья может дружить с грязнокровкой и все равно быть счастливее и любимее, чем ты когда-либо мог быть!       Она тяжело вздыхает, когда заканчивает последнее предложение, и быстро моргает в шоке от собственных слов и гнева, который вытекает из ее тела. Оглушительная тишина заполняет пропасть между ними, и когда она делает еще один шаг к нему, Малфой немедленно отступает.       Он смотрит на нее темными пустыми глазами, и ей просто хочется, чтобы он накричал на нее, потому что ей мучительно видеть поток эмоций в его глазах, который он пытается контролировать и скрыть.       — Ты права, — говорит он наконец. Его голос срывается, и сердце Гермионы замирает от этого звука.       — Я не должна была…       — Но слова — это все, что я знал, — продолжает он. — Я научился не просто ненавидеть тебя, Поттера или Уизли, я научился использовать слова в качестве оружия.       Борясь сам с собой, Малфой кусает изнутри губу, и страдальческое выражение на его лице настолько болезненно, что она замирает, не зная, что сказать.       — Я… — он останавливается и пытается снова, — то, что мой отец говорил о них… о тебе, было ничем по сравнению с тем, что я слышал, когда он говорил обо мне. Он никогда не поднимал руку, чтобы причинить мне боль, но что бы он ни сказал мне… я был никем, если не мог доказать ему обратное. Все, что я когда-либо делал или говорил, все это было для него. Я верил всему, что он говорил, потому что любил его, и он был моим отцом, а значит, он тоже любил меня.       Гермиона прижимает ладони к груди, чувствуя, как тихая тьма в нем распускается и закручивается вокруг этих слов. Жаль, что она не может прикоснуться к нему и дать ему хоть какое-то подобие утешения.       — Он говорил, что маглорожденные — это грязь и худшая часть нашего общества, и я верил ему. Он ненавидел Уизли, и я тоже. Он сказал, что я должен защитить маму, защитить их обоих, и я делал это. Он сказал, что я неудачник, потому что не смог убить Дамблдора, и я поверил в это. Он говорил, что я никто, и я узнал, что слова были сильнее, чем все, что могла сделать моя палочка. Но то, что я делал… или, или то, что говорил… это всегда было ради него и мамы. И я понимаю, что для тебя это может не иметь смысла, что мои традиции могут не иметь смысла, но это была вся моя гребаная жизнь. И ты можешь ненавидеть моего отца за все, что он сделал, но в конце концов, Грейнджер, он был моим отцом. Так что я буду жить со своими грехами и приму свою трусость за приказы, которым следовал. У меня был выбор, и я сделал его неправильно, я знаю это. Поверь мне, я знаю это.       С его словами все встает на свои места. Драко Малфой никогда не был для нее таким реальным или настолько знакомым.       И от всего этого ей хочется смеяться. Непрерывный, истерически маниакальный смех зарождается в ее горле и растворяется на кончике языка от того, в каком жестоком, ужасном мире они оказались.       Он думает, что только у него есть грехи, неверные решения, выбор, о котором приходится жалеть. Он думает, что несет ответственность за все, что произошло той ночью в Башне, а позже и в Поместье.       Он проживает жизнь, смотря на свои руки и задаваясь вопросом, что мог бы сделать с кровью на них, если вообще возможно было что-то сделать. И почему он должен был этого не делать, если это все, что ему говорили?       Она хочет сказать ему, что он не мог сделать ничего, что могло бы изменить розданные им карты. Их собственные родители не смогли защитить их, так как же они, будучи детьми, могли защитить остальных? Защитить себя?       Решения, принятые во время войны, не были выбором одного человека. Это была кульминация многих лет и отдельных моментов, созданных ранее другими. Это всегда был один шаг вперед и сто шагов назад. Их выбор был единственной каплей в океане решений, принятых другими вокруг них. Они не сделали ничего плохого, за исключением, возможно, того, что обманывали себя, думая, что у них есть право голоса, какая-то роль в том, как развивались эти события.       Они были всего лишь пешками в игре, которую затеяли люди, покинувшие ее, как только им вздумалось. И, возможно, они внесли свой вклад в эти решения своими собственными ошибками, но они были всего лишь детьми. Детьми, которые имели право совершать ошибки, а последствия этих ошибок исправляли окружающие их взрослые.       И Гермиона все это понимает. Она поняла и пришла к этому выводу уже давно, чтобы сохранить ясность рассудка, но Малфой застрял, потому что видел в себе только то, что сделал и ради кого это сделал. И, возможно, он потерял себя в этом и в конце стал тем, кого он так отчаянно хотел полюбить.       Она не знает, как заставить его увидеть то, что видит она, но чувствует непреодолимое желание попытаться во что бы то ни стало.       Гермиона сдерживает дыхание и твердо произносит:       — Ты не твой отец, Малфой.       Он резко выдыхает, его взгляд прикован к ней. Он качает головой и падает на колени, и сердце Гермионы разрывается на части, потому что она никогда не видела его таким побежденным, таким разорванным на части, и она боится, что уже ничто и никогда не сделает его целым.       — И это была не любовь.       — Это… это была моя жизнь. — Он качает головой, его глаза широко раскрыты и остекленели, как у испуганного ребенка. — Это была вся моя жизнь.       Она кивает.       — Хорошо.       — Ты не понимаешь, — выдавливает он. — Ты не понимаешь. Он любил меня, ясно? — говорит он так, словно пытается больше убедить в этом себя, чем ее. — Это все, что у меня было, Грейнджер. Это должна была быть любовь.       — Мне жаль, — хрипло произносит она, потому что никто и никогда не говорил ему этого. — Мне так жаль.       Но этого недостаточно. Недостаточно для мальчика, который слишком быстро вырос на чужой войне. Который слишком напуган, чтобы даже приблизиться к ней сейчас; который слишком боится того, что, по его мнению, он может с ней сделать из-за того, как он когда-то поступал. Который путает боль с любовью, потому что это все, что он знает.       Она подходит к нему, сидящему на песке. Луна позади него отбрасывает голубое сияние на его бледную кожу, делая светлые волосы еще белее, а серебро на фоне покрасневших глаз еще ярче. Его кожа все такая же призрачная, несмотря на часы, проведенные на солнце. Синяки под глазами, вены на веках — полупрозрачные, как бумага. Он смотрит на нее затравленным взглядом, словно вот-вот разобьется вдребезги, его лицо искажено страданием, он умоляет ее сделать хоть что-нибудь.       Она хочет сказать ему, что любовь нежна. Любовь терпелива и добра. Но даже если слова — это все, что у него осталось, она знает, что на этот раз их будет недостаточно.       — Позволь мне показать тебе. — Ее тело дрожит, но каким-то образом, когда Гермиона протягивает к нему руку, она делает это спокойно и уверенно. Она ждет, что он отступит или возразит, но он этого не делает. Он не отводит взгляд от ее лица, даже не моргает. И когда она берет его за руку, он не вздрагивает.       — Это не больно, — говорит она ему. Она не может понять, каким образом ее голос звучит так ровно, когда внутри нее хаос. В ее крови бушует шторм, а в ушах шумит бурлящая река.       Она держит его руку в своих, а затем осторожно кладет ладонь поверх его. Ее рука, хотя и меньше, идеально совпадает с его ладонью. Подушечки ее пальцев скользят по мозолям его пальцев, и, если он захочет, он сможет положить их поверх ее, и они так же подойдут друг другу. Они уже держались за руки, но все равно каждый раз вздрагивали. Его широко раскрытые глаза опускаются на их ладони, и он смотрит и смотрит, словно пытаясь понять, как это вообще возможно.       Он отстраняется, и она думает, что он собирается отдернуть руку, но он хватает ее за запястье и сжимает край рукава рубашки.       Он смотрит на нее и ждет.       Гермионе не нужно время на раздумья — она кивает.       Одним движением он оттягивает рукав, обнажая ее предплечье. Каким-то образом его лицо становится еще бледнее.       Она не может сдержать удивленного вздоха, который вырывается из нее, но старается не двигаться, когда он осторожно проводит пальцами по ее неровному шраму с болезненной нежностью, которую она узнала от него. Ее дыхание становится прерывистым и дрожащим, когда он обводит буквы одну за другой. Шрам, сколько бы зелий она ни испробовала, остается таким же красным, как и в тот день, когда был вырезан на ее коже. И хотя она запомнила каждую линию, из которой состоят эти буквы, она никогда не смотрела на свой шрам так пристально, как он смотрит на него сейчас.       Это часть ее тела, которую она не презирает открыто, но и не выставляет на всеобщее обозрение. Для Гермионы это не боевой шрам и не напоминание о том, с чем она столкнулась и что преодолела. Это то, чем она не хочет, чтобы ею восхищались или манипулировали, превращая во что-то, что ей необходимо как способ доказать себе, что она пережила трудные времена. Он существует, просто потому что это случилось с ней. Но каким-то образом слово, которое, как она знает, по своей сути уродливо, превращается во что-то нежное благодаря его прикосновениям.       — Это не больно, — шепчет она в темноту.       Малфой медленно отпускает ее предплечье, и она пытается опустить рукав, когда его руки, сильные и твердые, ложатся на ее бедра.       — А если я прикоснусь к тебе здесь? — спрашивает он, его голос звучит мягко, как первый поцелуй снега на коже. Его серебристые глаза, похожие на меркурианские планеты, парящие в космосе, расширены и прикрыты веками, когда он смотрит на нее снизу вверх. Прежнее отчаяние сменяется голодом, которого она никогда раньше не видела.       — Ты можешь, — выдыхает она. Гермиона чувствует себя так, словно ее подхватывает прилив, утаскивающий за ноги под воду, пока она не начинает задыхаться, хватая ртом воздух, чтобы сделать еще один вдох и по собственной воле погрузиться на дно, потому что, если она утонет, то уже никогда не захочет вернуться наружу.       Бледная шея Малфоя выгибается, когда он чуть выше запрокидывает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Она видит, как двигается его горло, когда он сглатывает, чувствует учащенный пульс, который, несомненно, совпадает с ее собственным.       Не сводя с нее глаз, Малфой поднимает руки вверх по ее телу. Рубашка приподнимается, следуя за его ладонями и обнажая кожу под ней. Его руки продолжают двигаться по ее бедрам, талии, а затем останавливаются на ребрах, чуть ниже груди.       Она вздрагивает, когда его дыхание овевает ее кожу. Ее руки дрожат, когда он слегка опускает голову, все еще не отводя взгляд от ее лица.       — Ты можешь, — повторяет она вновь.       Его губы останавливаются в миллиметрах от ее кожи, и она думает, что умрет в любую секунду. В его молчании, когда он наблюдает за ней, есть вопрос, своего рода нерешительность, которая заставляет ее предположить, что, возможно, он думает о последствиях того, что может произойти. Но Гермиона так долго была потеряна и одинока, что ей это необходимо так же сильно, как и ему. Она даст ему это, потому что это все, что она может дать, чтобы заставить его понять, и она примет все, что он даст ей взамен, даже если после этого последует «но».       — Никто не должен знать, — говорит она, и ее душа разрывается на части. Он моргает, между бровями образуется небольшая морщинка, он изучает ее. Пауза затягивается, тишина замирает, но он прижимается губами к ее коже, и она выгибается от их мягкости. Малфой прижимается лбом к ее животу и сжимает ее тело. Его измученные руки цепляются за нее, и глаза Гермионы наполняются слезами.       Какой смысл был в войне, задается она вопросом, если сыновья и дочери остались никому не принадлежащими? За кого они сражались, если момент капитуляции стоит столь дорого? Если все, что осталось от тех, кто выжил, — лишь опустошенные скелеты, отчаянно пытающиеся снова жить и любить?       Ей хочется вцепиться в его голову, обхватить руками за плечи и погрузиться в него так же, как он в нее. Но она знает, что этим вечером сделала все, что могла для него. Теперь только ему решать, что делать с тем, что она дала.       Вырваться из его объятий кажется самым трудным, что она когда-либо делала, но каким-то образом ей удается отстраниться. Он чувствует перемену в ней, и его руки тут же соскальзывают с нее. Он молча наблюдает, как она делает шаг назад, и Гермиона наклоняет голову, чтобы скрыть слезы.       Когда она уходит, он не останавливает ее.

***

      Вот так ты разрушаешь свой дом.       Сначала ты его строишь.       Стены, древние, но благородные, построенные из многолетнего убранства и незыблемых традиций. Полы, созданные из вечных ценностей и убеждений, преодолевших поколения за поколениями. Это лабиринт, наполненный поворотами и изгибами власти и превосходства. В этом месте легко заблудиться.       Вот сад, вот кухня, вот спальни, вот запертые двери — не открывайте их.       В этом доме есть Бог — те, кто был до тебя, убедились в этом. Его можно найти в зеркалах, в столе из красного дерева, в приглушенных голосах портретов.       Ты говоришь:       «Мой Лорд, простите меня.       Мой Лорд, позвольте мне проявить себя.       Мой Лорд, я сделаю все, что угодно».       Затем ты приводишь ее.       Нарцисс среди сорняков и шипов.       И ты любишь ее.       Боги, ты любишь ее.       Она лучше тебя, храбрее тебя и чище, как ты никогда не будешь. Ты готов умереть за нее, и это правда. Но там, где ты ожидал, что будешь ослаблен, ты находишь силу и волю. Она превращает это место с его пустыми костями в настоящий дом.       И она дарит тебе сына, и ты обещаешь себе, что будешь любить его так же сильно, как ее. Ты пытаешься и пытаешься, но что-то не так с ним или, возможно, с тобой, потому что ничего из этого не работает. Коридоры наполняются его смехом, и твое сердце разбивается вдребезги. Стены покрываются отпечатками его маленьких ручек, и твои кости раскалываются. Он обнимает тебя, и тебе хочется кричать. Если любовь, которую ты испытывал к ней, сделала тебя сильным, то почему эта любовь делает тебя таким слабым?       Ты не понимаешь, что проблема была вовсе не в твоей любви. Ты любил его единственным известным тебе способом, но никогда так, как ему было нужно. И это становится первой трещиной в твоем доме.       Больше любви к твоей жене и сыну — только твой страх. Страх стать никем, отстать, потерять все, когда разразится буря.       Потому что буря приближается — ты чувствуешь это по шепоту ветра, по тихому дрожанию окон и скрипу половиц. Слухи ходили еще до тебя, их находили в щелях этого дома, на чердаке, в подвале, передавая из поколения в поколение по этой династии ядовитых кровей.       То, как ты переживешь бурю, станет твоим наследием.       И потому ты должен подготовить своего сына и пожинать последствия своего богохульства.       Ты говоришь ему, что любишь его. Ты даешь ему все и даже больше. Но почему он не видит? Ему нужно измениться, стать лучше, потому что буря не оставит в живых тех, кто не будет готов.       Почему он не может понять, что этот дом не выживет, если он не будет готов? Фундамент, злокачественный, наполненный болезнями и сочащейся кровью, стоит на зыбкой почве, которая обязательно просядет и поглотит их целиком, если он не повзрослеет и не станет тем человеком, которым должен быть.       Может быть, он слаб. Может быть, ему нужно напомнить, что он любим. И потому ты вновь говоришь ему, что любишь его, но ничего не можешь с собой поделать и добавляешь, что его просто недостаточно. В свою очередь, он узнает, что любви недостаточно.       Но он больше, чем ты, и важнее того, что произойдет. Может быть, однажды он покинет этот дом, пока ты медленно разлагаешься и превращаешься в кости, потом в прах, а затем в ничто, но он вырастет и станет кем-то большим, чем эти пустынные стены, даже если он останется единственным, кто увидит это. Даже если это убьет его.       Но сейчас ты разрушаешь свой дом, впуская в него страх перед бурей; ибо страх — сердце этого дома.       Потому что, когда буря придет и стихнет, единственное, что останется, — это призраки и разбитые вдребезги двери.