Глава 22

      Глаза Гермионы открываются.       Она тут же вздрагивает от яркого света.       Гермиона замирает и снова закрывает глаза. Пытается вспомнить, что произошло, где она сейчас может быть.       Но пульсирующая боль в затылке мешает ей о чем-либо думать.       — Гермиона?       Шепот.       Она узнает этот голос.       С мучительной медлительностью Гермиона поворачивает голову на звук.       — Ты меня слышишь?             Гермиона вновь пытается открыть глаза. Рядом с ней появляется размытая фигура. Она моргает, пока ее зрение не проясняется, и смотрит в большие округлившиеся глаза Амины.       Амина улыбается.       У нее красивая улыбка.       — Привет, — говорит Амина, подходя ближе. — Как ты?       Гермиона приоткрывает потрескавшиеся губы. Она пытается сглотнуть пересохшим горлом. Когда из нее выходит сдавленный звук, он кажется неправильным.       Улыбка исчезает.       — Что такое, дорогая?       Гермиона пробует еще раз.       — Воды.       — О! Да, воды! — Амина уходит, скрываясь из виду. — Они сказали дать тебе воды, как только ты проснешься! Я сидела и ждала, когда ты очнешься, и просто не могу поверить, что забыла единственную вещь, которую они велели мне сделать…       Гермиона моргает, едва улавливая значение слов, и обводит взглядом белую комнату. Амина возвращается и осторожно приподнимает Гермиону с кровати. Она поправляет подушки у нее за спиной, взбивая их, чтобы ей было удобнее, но Гермиона этого даже не замечает.       — Помедленне, хорошо? Они сказали, резко не двигаться, потому что твое сломанное ребро еще не до конца зажило, а желудок… — Гермиона не слушает, когда Амина подносит стакан с водой к губам Гермионы. Ее глаза закрываются, когда восхитительно прохладная жидкость проникает сквозь зубы на пересохший язык. — Гермиона, дорогая, тебе нужно притормозить.       Рука Гермионы поднимается, удерживая стакан у рта, когда Амина пытается отнять его, — она глотает, едва не захлебываясь водой. Только когда он окончательно пустее, она наконец отпускает его.       Амина отставляет стакан в сторону и проводит рукой по кудрявым волосам.       — Тебе нужно что-то еще? Мне позвать целителя?       Мысли Гермионы уже где-то далеко.       — Где…       — В другой палате, — мягко говорит Амина.       — Он…       — Да, с ним все в порядке. Я не заходила к нему сегодня, но медсестры сказали, что он спит.       Она чувствует, как ее сердце срастается, но затем вновь разрывается на части. Гермиона сглатывает — теперь, когда она не умирает от жажды, двигаться становится намного легче. Она начинает вспоминать обрывки того, что произошло.       — Амина, Пещера…       Рука Амины застывает в ее волосах.       — Я знаю, Гермиона. Мы ошибались, думая, что это Кахиф аль-Нур.       Значит, она уже общалась с Малфоем. Следовательно он в состоянии говорить, и это облегчение сильнее первого глотка воды. Она качает головой.       — Мне так жаль.       Амина хмурится.       — Почему? Гермиона, ты нашла то, к чему нас вел дневник. Просто это оказалось не тем, что мы думали, но ты все равно нашла то, что оставила нам Сафия аль-Джабар.       — Мне не следовало уходить.       — Да, что ж, я тоже так считаю, но я слишком хорошо тебя знаю, Гермиона. Если бы мне действительно хотелось, чтобы ты не отправлялась на поиски, я бы забрала тебя с собой любым возможным способом. — Амина делает паузу и затем вздыхает, ее взгляд смягчается, когда она изучает Гермиону. — Однако меня расстраивает, что из-за тебя я постарела на сотню лет. У меня появились седые волосы, Гермиона! Мы сутками пытались найти вас обоих — я чуть ли всю пустыню заставила искать светловолосого мужчину и девушку с кудрями. Нам повезло, что Кармина заметила сигнал спасения и нашла вас двоих.       Гермиона открывает рот, чтобы еще раз извиниться и поблагодарить ее за все, но усталость начинает просачиваться по ее венам. Веки тяжелеют. Амина, должно быть, видит, что она изо всех сил старается не уснуть, потому что наклоняется и целует ее в лоб.       — Засыпай. Мы поговорим о твоем возвращении домой, когда ты проснешься.       Амина встает, и Гермиона пытается спросить, когда она сможет увидеть Малфоя, но ее затягивает обратно в бездну тьмы прежде, чем она успевает сделать хотя бы вдох.

***

      — Ты всех напугала, хабиби.       Гермиона приоткрывает губы и делает глоток супа. Лина забирает ложку и макает ее в дымящуюся тарелку, держащую в своих руках.       — Вся синяя и окровавленная, — рассеянно продолжает Лина почти про себя. — Какое-то время мы думали, что ты вообще не проснешься.       — Где остальные? — хрипит Гермиона, снова открывая рот, когда Лина подносит ложку к ее губам.       — Амина в отеле, готовит твой номер, — отвечает Лина. — Все остальные уехали, остался только Тони.       — Но ты здесь.       Лина улыбается.       — Да, я здесь. Я осталась, потому что хотела увидеть тебя. Мне нужно было убедиться, что ты проснешься и поешь мою еду, которую так любишь.       — Когда ты уезжаешь?       — Сегодня вечером, — отвечает она. — Я вернусь домой в Египет, чтобы собрать кое-какие вещи, а после отправлюсь повидаться со своей дочерью.       Гермиона улыбается.       — Я рада. Я очень, очень рада за тебя, Лина. И когда я смогу увидеть тебя снова?       Лина берет руку Гермионы и подносит ее к своим губам в теплом материнском жесте.       — Когда я тебе понадоблюсь, просто напиши мне, любовь моя. Я приеду к тебе на следующий же день.       Гермиона кивает, ее глаза наполняются слезами.       — Лина, ты уже видела Драко?       Лина осторожно опускает ее руку обратно на кровать.       — Нет, не видела. Однако Амина встречалась с ним. Она сказала, что он быстро идет на поправку.       — О… — Взгляд Гермионы устремляется к окну. Дерево танцует на ветру. Его яркие зеленые листья машут ей, подзывая или, возможно, приветствуя. Зеленые, как лес цветущих растений и хвои, как свежескошенная трава около ее дома, как жизнь. Одного этого вида достаточно, чтобы заставить ее заплакать.       Лина встает, говоря что-то о поиске целителя.       — Лина, — зовет Гермиона, отводя взгляд от дерева. Лина останавливается в дверях. — Какое сегодня число?       — Седьмое мая, — отвечает она и молча уходит.

***

      Гермиона разочарованно вздыхает из-за своей невероятно медленной походки и, пошатываясь, проходит еще пару сантиметров по коридору. И вовсе не из-за ее ран, которые заметно затянулись за эти три дня, что она провела в больнице. В первую очередь, из-за нелепой обуви и мантии, которые персонал выдал Гермионе. Хотя в этом нет вины медсестер. Ее обувь — это на самом деле обычные носки, не подходящие ей по размеру, что невероятно сильно замедляет ее движение, потому что она изо всех сил старается не поскользнуться и не разбить себе череп, а мантия — обычный халат, который не предназначен для ношения вне палаты.       Она плохо подготовилась к этой прогулке в первую очередь потому, что вообще не должна быть на этой прогулке.       Она должна быть в своей палате, спать. И выздоравливать.       Но она уже достаточно поспала и выздоровела, и знает, что сойдет с ума, если останется в палате еще хотя бы на одну секунду. Она должна двигаться, и прямо сейчас ей очень нужно увидеть Малфоя.       Она стонет от нетерпения, когда ее хлипкая мантия опять начинает развязываться. Едва успев затянуть узел потуже, Гермиона слышит, как кто-то окликают ее сзади по имени.       — Ах, Гермиона! — зовет Тони, идя по коридору с широко раскинутыми руками и огромной улыбкой на лице. Он немедленно заключает ее в объятия. — Я обыскался тебя!       Несмотря на все предполагаемое исцеление, Гермиона шипит, когда его руки слишком сильно обхватывают ее за талию.       — О, прости! — Тони немедленно отпускает ее. — Совсем забыл, что ты еще не до конца поправилась!       Гермиона качает головой, сжимая мантию в кулак, чтобы не выдать себя.       — Мне уже намного лучше. Я в процессе выздоровления. Залечу еще пару переломов, и я сразу же покину это место.       Тони кивает, выглядя неубежденным.       — Ищешь свою палату? Так ты ее уже прошла. Давай я помогу тебе дойти…       — Нет, нет. Вообще-то я собиралась навестить Драко, — говорит она, кивая на конец коридора, где, по словам Амины, находилась его палата. — Ты его уже видел? С ним все в порядке?       Тони кривит губы.       — Нет, я его не видел. Но уверен, что с ним все отлично.       — О, — произносит Гермиона, хмурясь. А затем, вспоминая, что Тони тоже был ранен, добавляет: — А ты как себя чувствуешь?       Тони улыбается.       — Просто замечательно! — Он разворачивается к ней всем телом, чтобы взглянуть на нее. — Здоров, словно и не было никакого сотрясения. Мне сказали, что я могу отправляться домой уже сегодня. А ты когда возвращаешься обратно?       — Не уверена. Мне нужно пройти еще пару обследований, после чего я отправлюсь в гостиницу, которую сняла для меня Амина на случай, если я захочу остаться тут подольше.       — И ты останешься?       Гермиона оглядывается в конец коридора.       — Да… Думаю, останусь еще на несколько дней.       Тони кивает, его улыбка становится шире.       — Ну что ж, тогда, полагаю, это прощание. Печально, что мы не смогли отпраздновать завершение нашей экспедиции, но мне все равно повезло провести с тобой столько времени. Должен сказать, я бы хотел еще как-нибудь с тобой увидеться, Гермиона. Надеюсь, они хорошо позаботятся о нашей Золотой девочке дома, чтобы я смог встретиться с ней вновь.       Гермиона застывает на месте, а затем качает головой, пытаясь осмыслить, что он только что сказал.       — Я… Ты знал, кто…?       Тони осторожно притягивает ее к себе и целует в щеку.       — Все знают, кто ты, Гермиона Грейнджер.       Затем он отступает назад, приподнимает шляпу в знак прощания и разворачивается на каблуках, оставляя ее ошеломленно стоять в коридоре.       Все знают.       Боже, она была такой идиоткой — она потратила столько сил, беспокоясь о том, поймут ли другие, кто она такая, хотя все это время они и так уже обо всем знали. И ничего не изменилось.       Проходит несколько секунд, прежде чем она вспоминает, куда шла, — Гермиона медленно разворачивается, хватаясь за стену для поддержки. Она поднимает глаза и смотрит на белую дверь в конце темного коридора. На потолке мерцает одна-единственная лампа, которая почти не освещает ей путь. Кроме нее, здесь никого больше нет, и Гермиона задается вопросом, приходил ли кто-нибудь вообще к Малфою, кроме персонала и Амины.       Она делает глубокий вдох и шагает вперед…       — Здравствуйте!       Гермиона оборачивается и смотрит через плечо на сердитую медсестру, машущую ей рукой.       — Куда вы направляетесь, мисс? — спрашивает медсестра, подходя к ней ближе.       — Дальше по коридору, — начинает Гермиона, отшатываясь, когда медсестра хватает ее за руку и хмурится, глядя на бирку у нее на запястье.       — Палата 104, — вздыхает она и строго смотрит на Гермиону. — Вы идете не в ту сторону, мисс. Ваша палата находится в другом конце коридора…       Гермиона пытается отнять свою руку.       — Нет, вы не поняли. Мне нужно пройти дальше по коридору…       — Нет, нет, нет, — твердит ведьма, таща Гермиону обратно. — Это неправильный путь, вам нужно идти в другую сторону. Я помогу вам…       — Мне не нужна ваша помощь, — протестует Гермиона и мягко вырывает свою руку из хватки медсестры. Ведьма останавливается, упирая руки в бока и разочарованно глядя на Гермиону. — Мне нужно навестить моего друга в палате 501. Он находится там, вон в той палате.       Взгляд медсестры следит за пальцем Гермионы. Она снова начинает качать головой, берет Гермиону за вытянутую руку и тянет ее в противоположном направлении.       — О нет, мисс, вы должны отдыхать.       — Но…       Она издает нетерпеливый звук.       — Сначала он, теперь вы? Вы двое продолжаете ходить туда-сюда, будто здесь какая-то вечеринка, переходите из одной палаты в другую. Как же с вами много хлопот…       Гермиона хмурится, глядя на усталое лицо медсестры.       — Что вы имеете в виду?       — Он продолжает приходить в вашу палату, — раздраженно объясняет медсестра. — Он поругался с медсестрой, и мы сказали ему: «Не сейчас, она спит — ей нужно отдохнуть так же, как и вам». Но нет, он продолжал говорить, что не вернется, пока не увидит вас. И я сказала ему быть потише, потому что это больница, и другим пациентам тоже нужен сон, а он сказал…       Гермиона позволяет тащить себя назад, быстро моргая и пытаясь связать воедино стремительный поток слов.       — Подождите… Драко приходил ко мне?       — Драко? Мужчина с белыми волосами? — Гермиона кивает. — Да… Именно об этом я вам и говорю! Он продолжает приходить, но вы всегда спите. А теперь он спит, и вы идете к нему, но это уже слишком…       Гермиона оглядывается через плечо на удаляющуюся от нее дверь. Она облизывает пересохшие губы.       — В следующий раз, если он придет, разбудите меня, хорошо?       Медсестра закатывает глаза, преувеличенно кивая головой, как если бы ребенок спрашивал, существует ли Санта на самом деле.       — Да, мисс, я разбужу вас. Но сейчас идите в палату, хорошо?       Гермиона перестает сопротивляться и позволяет отвести себя обратно в палату, не в силах сдержать улыбку на своем лице. Медсестра странно смотрит на нее, когда ее улыбка становится шире. Но Гермионе все равно, как она, должно быть, выглядит.       Это не имеет значения, потому что он пришел навестить ее.       Малфой пришел навестить ее, а потом продолжал приходить к ней снова.

***

      Гермиона уже дважды наблюдала, как Малфой спит.       И это в два раза больше, чем она думала, что когда-либо сможет это сделать.       На этот раз она способна заметить все различия, словно хорошо знает, что свойственно для него, а что нет.       Все та же непослушная прядь волос, которая, кажется, всегда нарочито небрежно спадает ему на брови. Однако все остальное в нем сейчас совсем не похоже на то, что она видела раньше. Его губы, к счастью, вернувшие свой нежно-вишневый оттенок, больше не сжаты. Глаза не двигаются хаотично под закрытыми веками, как если бы ему снился кошмар и он не мог заставить себя проснуться. Его дыхание глубокое и тяжелое, вероятно, из-за успокоительного действия зелий, которые ему дали. К счастью, оно не прерывается внезапными вздохами, словно если бы воздух застрял у него где-то в горле. Он все еще пугающе бледен, но не настолько жутко, как в последний раз, когда она его видела. Все его лицо расслаблено, и оттого он выглядит бесконечно моложе. Она не думает, что когда-нибудь сможет забыть, как видела его полуживым и окровавленным, но она рада любым изменениям в нем и благодарна за это.       Он кажется умиротворенным.       И Гермиона благодарна за это.       Она не должна была приходить сюда снова.       Медсестра велела ей не выходить из палаты, так как через час ее должны были осмотреть и наконец-то выписать. Но часа было более чем достаточно, чтобы Гермиона смогла навестить Малфоя. Она надеялась, что он проснется, но в тот момент, когда она подошла к его двери, ей захотелось, чтобы он этого не делал. Ей все еще нужно время, чтобы переварить все произошедшее — то, что они сказали друг другу за последний месяц, паническое отчаяние в его глазах, когда она отпустила его руку, то, как ее сердце даже не успело усомниться в принятом решении.       Гермиона оглядывает его палату. Хотя по размерам комната такая же, она разительно отличается от ее собственной. Она пробыла в больнице всего три дня, и все же ее палата была заставлена цветами и вещами Амины, которая, очевидно, решила переехать к ней, чтобы находиться рядом в течение всего дня. В палате Малфоя было темно, когда в нее вошла Гермиона. Она отодвинула занавески в сторону и принесла одну из ваз с цветами, чтобы здесь не было так серо. Несмотря на то, что она знает, что Амина приходила проведывать его, кажется, она никогда не задерживалась надолго. Гермионе пришлось притащить стул из пустой комнаты по коридору, чтобы она смогла посидеть рядом с ним оставшиеся полчаса.       Гермиона вновь смотрит на Малфоя. Ее взгляд скользит по его лицу и правой руке, лежащей поверх одеяла. Она смотрит на бледную кисть, на паутинку вен и думает о том времени, когда держала ее в своих ладонях.       Это не больно.       Он спит глубоким сном, не замечая ее присутствия, и Гермиона знает, что он не проснется в ближайшее время из-за действия зелий. Возможно, он даже не поймет, что она вообще была здесь, и она смирится с этим.       Он пришел, чтобы увидеть ее, и этого было достаточно.       Не сводя глаз с его руки, Гермиона осторожно кладет свою ладонь поверх его.       Они все так же подходят друг другу, как и раньше.       Вначале ничего не происходит, и она собирается отстраниться, но затем его пальцы дергаются, и его рука накрывает ее.       Гермиона задыхается и переводит взгляд на лицо Малфоя. Его глаза все еще закрыты, лицо такое же пустое, дыхание совсем не изменилось. Он все еще спит.       Ее сердце трепещет, и Гермиона смотрит на их сцепленные руки — сжимает его ладонь лишь раз, прежде чем наконец отпускает. Она бросает взгляд на часы и понимает, что ее время почти вышло.       Она осторожно поднимается со стула, накрывает одеялом его руки, чтобы он не замерз, и уходит.

***

      Этот момент слишком знаком Гермионе — она десять минут стояла перед дверью Малфоя, переминаясь с ноги на ногу и спрашивая себя, с чего она вообще решила, что прийти в его номер было хорошей идеей.       Ей следовало просто сдаться, когда она вошла в его пустую палату в больнице, вернуться в гостиничный номер в риаде, который забронировала Амина, и начать собирать свои вещи к завтрашнему отъезду домой. И она так бы и поступила, если бы Амина не поймала ее в коридоре, когда она возвращалась из его палаты.       Она бросила один взгляд на лицо Гермионы и сказала:       — Его выписали сегодня утром.       — О, — ответила Гермиона. Казалось, это было единственное, что она могла придумать. — Точно. Хорошо… Я рада, что его выписали.       Она обернулась, удивляясь, как Амина всегда точно знала, что она думает о нем, когда та остановила ее, схватив за руку.       — Семь, — сказала она, одарив Гермиону своей знакомой понимающей улыбкой. — Номер его комнаты.       Гермиона даже не поблагодарила ее, когда, развернувшись, поспешила из больницы обратно в риад.       Теперь она думает, зачем вообще так торопилась, если собиралась тратить время, просто пялясь на его деревянную дверь.       — Ты уезжаешь завтра, — говорит она себе под нос. — Просто постучись, а потом убеги, если он не откроет.       Гермиона еще раз окидывает взглядом пустой коридор и подходит к двери. Она быстро вдыхает, а затем одним резким движением стучит кулаком. Стук получается недостаточно сильным, негромким и нечетким — его легко можно принять за скрип стены. Но она все равно ловит себя на том, что зажмуривает глаза и задерживает дыхание. С другой стороны на долю секунды воцаряется тишина, и Гермиона отступает, готовясь бежать.       — Войдите.       Ох.       Она замирает. Смотрит на дверь широко раскрытыми глазами, словно это она с ней заговорила. Но низкий голос несомненно принадлежал Малфою.       — Вы можете войти.       Он звучит резче, нетерпеливее.       Гермиона почесывает щеку, делает два вдоха, поворачивает дверную ручку и заходит внутрь.       Вначале она не видит его.       Окна по обе стороны комнаты открыты — полотна белых занавесок мягко колышутся от теплого бриза.       Легкие и струящиеся, как белые нежные перышки на ветру.       Занавески вздыхают и отплывут обратно к окну.       И тогда Гермиона замечает его.       Он стоит возле деревянного сундука, держа в руке какую-то книгу. Волосы, зачесаные назад. Одетый в простую льняную белую рубашку с длинными рукавами и светлые брюки — слишком похожий на греческую мраморную статую, как и в тот раз, когда она встретила его впервые. Все та же резная колонна, на которую мгновенно устремляется ее взгляд.       Она знает, что пялится, но не может себя остановить. Он стоит, грациозно выпрямившись, без единого синяка или раны на лице и теле.       Он выглядит здоровым, невероятно живым, и когда он поднимает глаза на Гермиону, она забывает обо всем.       Слова, мысли, чувства. Все ускользает от нее.       Однако он остается молчаливым и отстраненным. Даже не удосуживается развернуться к ней, сказать слова приветствия или задать вопрос, учитывая, что прошло несколько дней с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Учитывая, что они оба были на грани смерти, когда в последний раз смотрели друг на друга вот так прямо.       Она бы подумала, что ему безразлично, как она себя чувствует, если бы не наблюдала, как его взгляд перемещается от ее волос к туфлям, сканируя ее тело в поисках, как она может только догадываться, незаживших ран.       Гермиона снова переминается с ноги на ногу под его оценивающим взглядом, чувствуя, что ей не терпится как-то разрядить напряжение.       — Ты хорошо выглядишь, — выпаливает она и тут же съеживается от того, как пронзительно это звучит. Она быстро заправляет локон за ухо, чтобы сдержать вспышку гнева. — Лучше, чем раньше, я имею в виду.       Стоическое выражение лица Малфоя остается неизменным. Тем не менее, он кладет книгу, в которой она узнает его блокнот, на комод.       — Лучше, чем смерть, ты имеешь в виду?       Она слегка улыбается ему, а затем отводит взгляд, чувствуя смущение даже от того, что делает это, пока он все еще смотрит на нее.       — Да, я рада, что ты не умер, Малфой.       У нее перехватывает горло, и она обводит взглядом комнату, перескакивая с одного предмета на другой, но ни на чем особо не останавливаясь.       Номер похож на ее собственный, обставлен резной деревянной мебелью: кровать с балдахином в центре комнаты с белыми простынями и сетками по бокам, две прикроватные тумбы и узорчатый красно-черный марокканский ковер. Над комодом висит карта Марокко, а рядом с кроватью стоит ваза с розами, которые каждое утро заменяются на свежий букет. У Гермионы в комнате такая же.       Гермиона замечает белый диванчик, придвинутый к изножью кровати, и тут же указывает на него.       — О, у меня в комнате такого нет. Тебе повезло. — Малфой переводит взгляд на диван и хмурится, словно только сейчас замечает его присутствие в комнате. И поскольку он ничего не отвечает на это, она поспешно добавляет: — Вообще-то, мой номер прямо над твоим. Второй этаж, комната 14.       Делиться с ним этим кажется странно интимным. Она не уверена, что он сделает с этой информацией, поскольку знает, что он не планировал встречаться с ней до ее отъезда домой. Ее желудок сжимается, когда она понимает, что его вещи не разбросаны по комнате, и ее взгляд натыкается на собранные сундуки, аккуратно выставленные рядом с диваном.       Она нерешительно спрашивает:       — Ты сегодня уезжаешь?       — Завтра утром, — отвечает Малфой, прислоняясь бедром к комоду. Он хватается за его край — костяшки его пальцев белеют.       Гермиона кивает, игнорируя облегчение, которое вытесняет бурлящее разочарование.       — Я тоже. Я уезжаю с Аминой. Но мне все еще нужно собрать свои вещи. Я оставила все на последний момент, что, конечно, для меня несвойственно, но если честно, я наслаждалась днями, просто валяясь в своей постели. Меня пугает мысль, как я смогу упаковать все свои книги и одежду, которую теперь, как я вспомнила, мне для начала необходимо постирать.       Если Малфой и оказался застигнут врасплох ее мгновенным потоком слов, он этого не показывает. Кажется, он даже не моргает, судя по тому, как смотрит на нее.       — Понятно, Грейнджер.       Боже, как же это больно. Сломанные кости, труп, затягивающий во тьму, и затем он, почти мертвый, проваливается сквозь раскол в земле — это слишком болезненно.       Она все еще стоит у входа, дверь за ней наполовину закрыта. Единственные звуки, кроме ее голоса, — щебет птиц за окном, шелест занавесок на ветру, мерцание свечей, которые вспыхнули, как только снаружи сгустились сумерки. В ней бурлит неугомонная энергия, и ей нужно походить по комнате, чтобы хоть немного выплеснуть ее наружу, но она остается неподвижной.       Гермиона прикусывает изнутри губу. Он тоже никак не помогает ей, и она начинает беспокоиться, что ей больше нечего ему сказать. Неужели с ним всегда было так жестоко разговаривать?       Нет, разговаривать с ним не жестоко. Разговаривать с Малфоем пугающе и в то же время увлекательно. Ощущение сродни, возможно, открытию книги на другом языке — читаешь и перечитываешь каждое слово, спотыкаешься на каждом предложении, но все же каким-то образом добираешься до последней страницы и чувствуешь гордость за то, что достигла конца.       Она не может понять, устал он или обиделся на нее за что-то, и потому продолжает прокручивать в голове события их совместных дней, пытаясь понять, где она могла совершить ошибку или когда он мог полностью замкнуться в себе. Мучительно видеть его таким далеким — едва ли на расстоянии вытянутой руки, когда еще вчера она сидела у больничной койки, держа его ладони в своих.       Она хочет знать, помнит ли он тот момент в вади — его голова у нее на коленях, ее руки в его волосах, они держатся друг за друга в отчаянном желании выбраться. Она хочет знать, думает ли он о том же. Каково это — видеть другого таким разбитым и уязвимым и чувствовать его боль сильнее своей собственной. Сделать вдох и желать отдать ему выдох — хотя бы для того, чтобы они смогли продержаться еще немного.       — Странно возвращаться домой, — тихо произносит она, глядя в его окно. — Оставить все позади и продолжить жить так, словно мы не проводили дни в пустыне в поисках того, чего даже не существует. Я все время думаю о том, что мне нужно перечитать дневник Сафии, потому что упускаю что-то важное. Как будто в ее записях есть подсказки, которые я, возможно, проигнорировала или сочла неважными. Я все думаю, как могла так ошибиться насчет Пещеры.       — Ты не ошиблась. — Его голос поразительно груб, и это заставляет ее отвести взгляд от окна и посмотреть на него. — Ты нашла Пещеру, которую оставила Сафия. Ты следовала за этим чертовым дневником, разобралась с чертовыми рунами и узнала об огнях. Ты сделала все, чтобы привести нас в Пещеру. Просто она никогда не была Кахиф аль-Нуром.       — Я говорила об этом с Аминой, — произносит Гермиона, вспоминая их вчерашний разговор. — О рунах Сафии внутри горы и… трупе. Мы думаем, что, возможно, после бури, в результате которой пострадала их команда, Сафия отделилась от экипажа с еще одним человеком. Это мог быть незнакомец, но скорее всего — кто-то из их команды.       Малфой медленно кивает.       — В этом есть смысл, учитывая то, что мы видели. Она могла пересечь пустыню с кем бы то ни было и найти ближайшую гору для укрытия.       — И ты сказал, что руны, которые она оставила, были частью погребального текста. Для связывания души, — добавляет Гермиона, задумчиво поджимая губы. — Я думаю, что этот кто-то был ранен, и Сафия, должно быть, знала, что у него не было шанса выжить к тому времени, когда их найдут, или что ей не удастся позвать кого-то на помощь.       — Значит, она, должно быть, привязала их души к камере, чтобы те не перешли в другой мир, — заканчивает Малфой ее мысль.       Мурашки пробегают по ее рукам, и она проводит по ним ладонью.       — Должно быть, она действительно была в отчаянии, раз решилась на что-то подобное. Хотя руны, которые мы использовали, не обязательно относятся к темной магии, я думаю, любое изменение души требует определенной степени тьмы. Возможно, плата, отличная от крови, для сохранения ее жизни. Она, должно быть, в самом деле заботилась об этом человеке, раз рискнула заплатить за это.       — Как думаешь, кто это был?       Она думала над этим вопросом, но безуспешно.       — Не знаю. Амина сказала, что еще раз изучит отчеты о возвращении Сафии и письма ее знакомых. Я попросила ее перепроверить информацию о тех, кто пережил бурю, и о тех, кто вернулся в домой. Если мы все еще считаем, что у нее мог быть роман с кем-то из участников той экспедиции, возможно, нам удастся что-то найти. Мне придется вернуться к записям экспедиции и сопоставить их с именами, упомянутыми в ее личных письмах.       — Может быть, тебе стоит отдохнуть от всего этого. У тебя появятся другие причины для беспокойства, когда ты вернешься домой. Люди ждут, когда смогут получить кусочек твоего мозга.       Гермиона поднимает на него взгляд, думая, что в его тоне что-то не так. Но быстро отводит его, когда видит, что он смотрит в пол.       — Точно. Наверное, мне стоит перестать зацикливаться на этом рано или поздно.       На несколько мгновений между ними воцаряется тишина.       Гермиона теребит кожу вокруг большого пальца, ожидая, что что-то произойдет, но не уверена, чего именно она хочет. Когда Малфой не делает попыток задать ей вопрос, она прочищает горло и выдавливает из себя беспечную улыбку. Он поднимает голову на звук и хмурится, когда она делает несколько шагов назад, натыкаясь на дверь позади себя.       — Итак, — начинает она, делая глубокий вдох, — тогда, я думаю, на этом все. Мне, наверное, следует оставить тебя… чем бы ты там ни занимался, и пойти собирать свои вещи. — Гермиона вслепую тянется к дверной ручке и отворачивается прежде, чем он успеет увидеть эмоции на ее лице. Ей больно это говорить: — Увидимся, Малфой.       — Подожди. — Гермиона замирает — ее рука застывает на дверной ручке. И сердце бешено колотится с каждой секундой все быстрее. — Закрой дверь.       Гермиона моргает, а затем медленно поворачивает ручку и закрывает дверь. Она автоматически блокируется, щелчок отдается в ее костях.       Она поворачивается к нему лицом.       Глаза Малфоя мрачные, выражение лица нечитаемо.       Желваки на его челюсти сжимаются.       — Почему на самом деле ты здесь, Грейнджер?       В ее груди раздается гром, из-за чего ей становится трудно дышать. Она не знает, что он хочет услышать или каков правильный ответ, чувствует, что, возможно, от того, что она скажет дальше, будет зависеть, как пройдет эта ночь.       В итоге она дает честный ответ.       — Я просто хотела тебя увидеть, — выдыхает она.       Брови Малфоя хмурятся, его глаза быстро пробегают по ее лицу в поисках чего-то.       Она прижимает ладонь к груди, над сердцем. Проверяет, не упало ли оно на землю, судя по тому, как быстро колотится о ее грудную клетку.       И произносит с дрожащим подбородком:       — Я правда, правда рада, что с тобой все в порядке, Малфой.       Рука Малфоя падает с комода.       И затем все происходит слишком быстро.       Без предупреждения, не успевая даже моргнуть, Малфой пересекает комнату, обхватывает лицо Гермионы своими ладонями и целует ее.       Гермиона задыхается от неожиданного прикосновения к его губам. Ее разум путается в попытке осмыслить происходящее.       Он ведет их обоих назад, назад, назад, прижимая бедрами к двери. Его губы касаются ее — жестко и решительно, и их зубы сталкиваются, а носы беспорядочно соприкасаются. Ее тело застывает на мгновение, в полном шоке от неожиданного прикосновения. Но затем ее мозг пробуждается, посылает громкий сигнал телу двигаться, и Гермиона немедленно смягчается. Расслабляет плечи, скользит ладонями по его крепким рукам, плечам и обхватывает шею, чтобы притянуть его ближе к себе.       Малфой, должно быть, чувствует, что она сдается ему, потому что он наклоняет голову так, чтобы их носы больше не врезались друг в друга, и поцелуй превращается из столкновения во что-то контролируемое, но столь же сильное, как и прежде.       Все, о чем Гермиона может думать, — это ох.       Ох, как же ей этого не хватало.       Ох, как же она отчаянно нуждалась в этом.       Ох, как же хочет, чтобы это никогда не заканчивалось.       Ее рот приоткрывается чуть шире, давая ему больше пространства для губ, и затем его теплый язык оказывается внутри, обвиваясь вокруг нее, и от жара в ее бурлящей крови у Гермионы начинает кружиться голова. Она отвечает на толчок, вновь прижимаясь к его рту и позволяя своему языку скользнуть по краям его зубов и очертить линию его нижней губы. Он отвечает с жаром — его язык скользит по ней, пробуя на вкус каждый кусочек ее губ и зубов. Гермиона расцепляет руки у него на шее, запуская пальцы в мягкие короткие пряди на затылке и сжимая их настолько же крепко, насколько он держит ее лицо.       Он перехватывает ее дыхание, а затем дарит ей свое.       Это не похоже на их прошлый поцелуй, и Гермиона не может понять, как такое вообще возможно. Как его губы могут быть такими манящими и способными творить подобные вещи.       Поцелуй замедляется, когда Малфой неторопливо посасывает ее язык, обводя его кончиком вокруг нее, и скользит руками от ее щек вниз по шее — его большие пальцы крепко сжимают ее подбородок с обеих сторон. Но настойчивость в крови Гермионы слишком подавляюща, слишком требовательна, чтобы все это прекратилось так скоро. Она настоящая буря, в ее венах гремят гром и молнии, бурный океан барабанит в ее ушах. В ней слишком много всего и сразу, чтобы все это замедлилось, и потому, когда он прерывисто выдыхает, а она вдыхает его воздух во время краткой репризы, Гермиона прикусывает его нижнюю губу зубами и нежно тянет на себя, чтобы дать понять ему это.       Малфой немедленно издает низкое рычание из глубин своего горла — звук, который, как она чувствует, разливается по ее губам и груди, распространяя жар все ниже и ниже, от сердца к животу.       Одна его ладонь остается прижатой к ее шее и подбородку, в то время как другая скользит вниз по ее груди, мимо грудной клетки и ниже, к талии. Он крепко обхватывает ее рукой, притягивает ближе настолько, что их тела становятся одним целым, и разворачивает ее от двери.       Она издает удивленный вздох, когда его рука, лежащая на ее талии, напрягается и приподнимает ее вверх, а пальцы ног отрываются от земли. Ее колени мгновенно обхватывают его, скрещиваясь в лодыжках за его спиной, и он снова ведет их. Ладонь на ее шее вновь скользит по коже щеки, прежде чем его пальцы зарываются в ее волосы, проводя по коже головы движением, от которого по спине пробегают приятные мурашки, и останавливаются на затылке.       Ее разум слишком занят попытками ответить на его поцелуй, чтобы понять, куда именно он их ведет, но затем он мягко наклоняет ее вниз — его рука на ее затылке направляет ее, и она задыхается, когда спина касается его матраса. В голове мелькают воспоминания, как они оказались в последний раз в таком положении, как он отшатнулся от нее, и Гермиона обнаруживает, что замирает. Словно ее тело готовится к тому, что он вздрогнет, резко отстранится и посмотрит на нее с сожалением. Но эта мысль исчезает, когда он не отстраняется, а его поцелуй становится жадным. И она чувствует животом что-то твердое, когда он наклоняется ближе.       Она не понимает, почему они до сих пор живы, судя по тому, как хватают ртом воздух, но все еще отказываются разомкнуть губы. Его язык нетерпеливо поглаживает ее, а она гонится за ним, проникая все глубже в рот, и по всему телу расцветает новая боль. Рука, обнимающая ее за талию, разжимается — он кладет одну ладонь на ее бедро, а другой проводит по щеке, горлу и ниже, к груди. Его большой палец касается ее соска, и Гермиона выгибается навстречу, приподнимая поясницу над кроватью.       В ответном поцелуе Малфоя возникает секундная пауза, и он вновь касается ее большим пальцем, вызывая ту же реакцию, что и прежде. Она понимает, что он делает, и Гермиона ничего не может с собой поделать, чувствуя необходимость показать ему, что он тоже нуждается в ней, и потому слегка прижимается бедром к его животу. Малфой стонет ей в губы. Она чувствует непроизвольное возбуждение, которое быстро сменяется вспышкой дрожи, когда рука на ее бедре каким-то образом опускается под низ ее рубашки и движется вверх по талии.       Манящее тепло его рук смягчает обжигающую прохладу ее кожи, и она отпускает его волосы, проводя руками вниз по рельефам мышц его плеч и бицепсов. Они напрягаются от ее прикосновения, и она резко выдыхает ему в губы, когда его рука с блуждающим большим пальцем скользит выше, обхватывая ее грудь. Это совершенно другое ощущение, несравнимое от нежных прикосновении, и когда его рука нежно сжимает ее, ее сердце на мгновение замирает.       Голова кружится от нарастающего давления в грудной клетке из-за полной нехватки кислорода в легких, и только когда губы Малфоя отпускают ее, она вдыхает полной грудью воздух. Ее грудь вздымается, когда она делает вдох, а его губы исследуют уголок ее рта, пространство под подбородком и линию челюсти, пока не достигают места, соединяющееся с кончиком уха. Его волосы щекочут ей щеку, когда он целует мочку ее уха, а затем прикусывает ее. Гермиона вдыхает воздух, чувствуя жжение, — ее глаза закрываются, когда он начинает посасывать ее, чтобы унять легкую боль.       Ей кажется, что делает для него достаточно, но она может только цепляться за изгибы его рук, пока его поцелуи продолжают двигаться вниз — теперь более грубые и небрежные — и его вторая рука присоединяется к той, что под рубашкой.       Она чувствует шершавые подушечки его пальцев, мозоли от палочки на своей коже, и это по-странному успокаивает. Она концентрируется на том, как знакомо он полностью и всепоглощающе обволакивает ее своим телом, в тех местах, где ее мягкие изгибы совпадают с его твердой поверхностью тела. То, как он излучает тепло, вызывает у нее желание свернуться калачиком в колыбели его рук и уткнуться лбом в ямочку на его шее.       Но его прикосновений к ее обнаженной коже, хоть и лихорадочных, недостаточно, чтобы утолить боль, которая лишь нарастает и нарастает внизу живота. Гермиона вновь прижимается к нему бедрами, и твердость отдается в ней в самое сердце. Пальцы Малфоя впиваются в ее талию в ответ на ее движение, и его губы возвращаются к ней, чтобы ответить тем же.       Но этого все еще недостаточно.       Опасаясь, что боль никогда не стихнет, если ничего не предпринять, она чувствует, что, возможно, ей нужно сделать следующий шаг прежде, чем все закончится и рассыпется в прах. Она никогда не умела пользоваться руками для собственного удовлетворения, и она знает, что только Малфой сможет дать ей облегчение теперь, когда сам начал это. Ладони Гермионы скользят вниз по его плечам к запястьям. Она скрещивает руки, резко останавливается на краях рубашки и одним быстрым движением тянет ее к груди.       Малфой, чувствуя, что она пытается сделать, отстраняется назад, давая ей пространство, — его руки и губы на мгновение покидают ее, и она может приподняться и полностью снять с себя рубашку. Она стягивает ее через голову — волосы на короткое мгновение очень непривлекательно взбиваются — и аккуратно откладывает ее в сторону. И вот как далеко заходит ее уверенность.       Она задерживает дыхание, когда темный взгляд Малфоя падает на ее тело.       Ее руки дрожат, а в голове становится пусто, когда его взгляд задерживается на ее груди прежде, чем спуститься к животу. Она думает, что, возможно, он тоже не в силах контролировать себя, потому что его дыхание становится затрудненным и хриплым, а плечи слегка подрагивают. Но его руки остаются прижатыми к телу, и она понимает, что, поскольку он был инициатором поцелуя, ей, возможно, нужно продолжить, чтобы показать, что она тоже этого хочет, — чем бы все не закончилось. Она сжимает руки в кулаки и медленно заводит их за спину, расстегивая черный бюстгальтер. Она осторожно по очереди сдвигает бретельки с плеч, а затем снимает и его.       Малфой переводит на нее взгляд, удивленный ее действиями. Она чувствует себя немного нелепо теперь, когда на ней меньше одежды, чем на нем, и ни за что на свете не сможет понять, как ей это удалось. Она не знает, откуда взялась эта мысль, но Гермиона редко представляла себя в таком образе. Она внезапно осознает все: темноту снаружи, развевающиеся на теплом ветру белые занавески, свое колотящееся сердце, его прерывистое дыхание. Она с болью понимает, что сидит в комнате Драко Малфоя, на краю его кровати, полуголая, в то время как он нависает над ней и смотрит.       И они не произнесли друг другу ни слова с момента начала поцелуя.       Слишком много, и ей кажется, что она взорвется от осознания всего этого.       Он отводит взгляд и опускает его на ее обнаженную грудь, и Гермиона начинает прикрывать их.       Она никогда не задумывалась о том, как выглядит ее тело по сравнению с другими. Она полагала, что для того, чтобы выработать такой уровень самооценки, нужно достаточно смотреть на себя, но Гермиона взяла за правило почти никогда не смотреться в зеркало. У нее вообще нет желания на себя смотреть, особенно если учесть, что каждый мужчина, с которым она когда-либо была, рассказывал ей о всех ее недостатках. Ей больше не нужно смотреть, чтобы знать, где они находятся.       Она знает, что покрыта шрамами после войны, мелкими и крупными, которые затмевают веснушки, и знает, где на ее коже начинаются и заканчиваются ямочки и растяжки. Ее тело, так же как и ее разум, изломан изнутри и снаружи, и она оставила попытки исцелиться или вылечить его. Для нее это просто сосуд, который большую часть времени не работает, и потому она перестала заботиться о нем.       Но, сидя здесь, перед Малфоем, она вспоминает всех молодых и красивых женщин, которых он «просто трахал», и не может не почувствовать себя заурядной.       К тому же невольно приходит мысль, что до этого они просто целовались, а теперь, во время мимолетного перерыва, она перешла на другой уровень. Она чувствует себя немного смущенной из-за того, что он, возможно, даже не задумывался так далеко — что поцелуй, возможно, был лишь мимолетным.       Однако его рука поднимается, словно он замечает перемену в ее эмоциях, и останавливает ее ладони на полпути. Его глаза, горячие и тяжелые, впиваются в нее, и он слегка качает головой. Это слишком — быть объектом такого необузданного желания, и Гермиона краснеет; ее щеки вспыхивают, когда она понимает, что, возможно, она не соответствует стандартам его женщин, но Малфой явно хочет того же. И, чтобы доказать это, он наклоняется и целует ее.       Ни языка, ни столкновения зубов, ни слов, чтобы сказать ей, какая она красивая или глупая, чтобы прятаться от него.       Просто поцелуй — его губы, прижатые к ее губам.       А затем все заканчивается, потому что он снова отстраняется. Быстрым, плавным движением Малфой тянется к своей шее и стаскивает рубашку. Отбрасывает ее на пол своей комнаты.       Взгляд Гермионы сразу же падает на его обнаженный торс. Ее глаза расширяются, и она громко ахает, глядя на рельефные мышцы и переходя к жестоким порезам на его теле. Малфой удивленно дергается от ее реакции, не понимая, на что она смотрит, и его левая рука прячется за спину.       — О боже мой, — недоверчиво выдыхает она, сердце замирает. Гермиона встает, забывая о своей наготе, и тянется к шрамам от Сектумсемпры на его груди.       Его рука, которая не пряталась за спину, вновь приподнимается и обхватывает ее запястье, останавливая прежде, чем ее пальцы успевают коснуться его бледной кожи.       — Все нормально, — тихо говорит он.       Гермиона поднимает на него взгляд. Голод в его глазах исчезает, сменяясь молчаливой покорностью.       Гермиона качает головой, внезапно злясь на красные выступающие шрамы и Гарри за то, что он был тем, кто их оставил.       — Это ненормально, Малфой. Он сказал, что едва задел тебя. Очевидно, он солгал мне, потому что это выглядит так, будто он вслепую бросил в тебя проклятием.       Между бровями Малфоя появляется складка, когда он изучает сердитую линию ее губ и напряженный взгляд.       — Все в порядке, — осторожно произносит он через мгновение. — Это было давно.       — Но…       Малфой целует ее прежде, чем она успевает закончить предложение, а затем отстраняется ровно настолько, чтобы сказать:       — Это не больно.       Губы Гермионы приоткрываются в знак протеста, но она останавливает все, что собирается сказать, когда он отпускает ее руку, все еще тянущуюся к его груди, к одному из шрамов. Когда ее ладонь касаются грубого красного шрама прямо над его сердцем, он повторяет:       — Это не больно, Грейнджер.       Она делает короткие, дрожащие вдохи, проводя подушечками пальцев по выступающему шраму. Ей жаль, что она не может забрать их — заставить его забыть воспоминания о дуэли, об одиночестве, которое он, должно быть, испытал, лежа на полу. Когда Малфой вздрагивает, ее пальцы замирают. Она поднимает глаза сквозь ресницы по тяжелым изгибам его шеи и встречается с ним взглядом. Что-то быстро мелькает в серебре, и ей остается только приоткрыть губы, потому что он вновь целует ее.       Это начинается нежно, но длится всего секунду, прежде чем он снова приподнимает ее и укладывает обратно на кровать, прижимая ее голову к подушке. Ее живот скручивается от этого движении, и она крепко прижимается к нему, чтобы он вновь не отстранился. Его губы возвращаются к ней, и они цепляются за нее, словно пальцы, хватающиеся за край скалы в страхе перед падением. Она чувствует, как ее губы опухли, и наверняка останутся синяки, если они продолжат в том же духе, но она лишь отвечает на каждый поцелуй, кусает и тянет с той же интенсивностью.       Малфой прямо здесь, над ней, и когда он опускает свои бедра на ее живот, она чувствует, как его твердость пульсирует на ее теле. Он слегка приподнимается, обхватывая ладонями по обе стороны ее головы, и опирается на предплечья, но от этого движении твердость упирается в ее разгоряченный живот, и Гермиона стонет от этого ощущения.       Ей кажется, она сойдет с ума. Потому что это безумие.       Потому что между ними слишком много одежды, и слишком много пространства, даже несмотря на то, что их обнаженная кожа соприкасается друг с другом. Потому что она не может понять, как переживет это, если уже разваливается на части. Эта потребность в том, чтобы он был как можно ближе к ее коже, погружался в нее все глубже и глубже, настолько странная для Гермионы, что она остается в недоумении, как ей вообще удавалось быть с кем-то еще. Подобного никогда не случалось, в той же степени, и она не понимает, как могла отвечать взаимностью на желание или эмоции любого из своих партнеров, когда все это время не было этого.       Гермиона цепляется за его плечи в попытке удержаться, когда чувствует, как его рука скользит вниз по ее телу и что-то выводит на ее груди. Она закрывает глаза и впивается пальцами в его кожу, когда он проводит большим и указательным пальцем по ее соску. Мышцы напрягаются под ее ладонями, когда он наклоняет голову к ее лицу.       Его голос хриплый, сиплый. Эхо, раздающееся под водой, которое она каким-то образом может расслышать сквозь рев в своей голове.       — Какие части тебя я могу взять, Грейнджер?       Она моргает. А затем моргает еще раз. Пытается сложить его слова в связное предложение в своей голове, но она слишком сосредоточена на том, как его пальцы двигаются по ее груди. Однако ее мозг быстро соображает, когда он ловит пальцами бугорок и слегка сжимает его, чтобы рассеять туман.       — Все, — говорит она, затаив дыхание.       Малфой замирает на полсекунды. Его пальцы перестают двигаться, грудь перестает вздыматься и опускаться над ней, пока он осмысливает то, что она сказала.       Возможно, он ошеломлен ее готовностью, возможно, он не понимал, что может получить от нее больше. Она нежно целует его в висок, чтобы он понял, что она говорит серьезно, и это похоже на прорыв плотины, потому что он вновь начинает двигаться, быстрее — целует изгибы ее шеи и проводит губами по линии ключиц. Его теплое дыхание оставляет за собой дорожку из мурашек. Рука на ее груди скользит вниз к бедру, не оставляя времени заметить ее отсутствие, потому что его вторая рука немедленно оказывается на другой ее груди, нежно сжимая.       Малфой целует выпуклость ее груди.       — Могу я взять это? — спрашивает он, его голос слегка приглушается ее кожей.       — Можешь, — отвечает она срывающимся голосом. Ее глаза закрываются по собственной воле.       Губы Малфоя скользят вниз по ее соску, целуя его, и Гермионе приходится прикусить губу, чтобы не издать стона. Рука на ее бедре медленно скользит под края брюк, а затем за линию нижнего белья.       — Могу я взять это?       Она не знает, имеет ли он в виду поцелуи, которые спускаются от ложбинки между ее грудей к пупку, или дорожку, которую прокладывает его рука. Она чувствует, как его длинные пальцы скользят по ее животу, медленно играя с резинкой ее нижнего белья. Она вздрагивает на подушке, ее голова в испуге откидывается назад, когда его рука останавливается на середине ее живота, а затем скользит еще ниже, касаясь ее там.       — Д-да, — отвечает она на все.       Малфой издает тихое рычание, когда один из его пальцев скользит по влажности ее чувствительных складок. Он выдыхает что-то, что может быть только проклятием или молитвой, но она слишком далеко зашла, чтобы пытаться разобрать это. Она чувствует, что полностью охвачена огнем — пламя обжигает каждый ее нерв и вену, проникая в саму сердцевину и разжигая там желание. В горле пересыхает, когда она подавляет стон и задыхается в тщетной попытке не издать никаких резких звуков. Она вынуждена вцепиться в простыни руками, чтобы не схватить его за волосы и не причинить ему боль.       — И это? — хрипит он, и Гермиона может только кивнуть.       Он прижимается лбом к ее животу и проводит одним пальцем по гладкости. Она стонет, не в силах остановить себя. Второй палец присоединяется к первому и гладит ее сверху вниз, а затем снова вверх. Он умело водит ими по кругу, а затем нежно трется о внешние складочки, прежде чем уделить такое же внимание ее сердцевине. Она прижимается к его руке, и ее бедра начинают двигаться, усиливая трение о его пальцы и мозоли. Когда его большой палец проводит по ее клитору, слегка касаясь, она вскрикивает на одном дыхании:       — Драко.       Она так взволнована, так напряжена, что почти стонет от разочарования, когда его руки замирают, а губы полностью покидают ее кожу. Каким-то образом ей удается собрать достаточно сил, чтобы поднять голову с подушки и посмотреть, что происходит. Его рука остается прижатой к ней, но ее давление уменьшается в геометрической прогрессии, и она вновь каким-то образом удерживает себя от того, чтобы не прижаться к ней сильнее.       Она молча наблюдает, как его голова возвращается к ней.       Его лицо раскраснелось, зрачки расширились. Он выглядит разбитым, хотя она едва прикоснулась к нему. Однако его голос звучит спокойно, твердо и требовательно.       — Скажи, что ты не отпустишь меня, Грейнджер.       Она сглатывает сухость во рту и лишь смотрит на него в ответ, не в силах выразить свое замешательство из-за волнения во всем теле. Это не вопрос, и она не уверена, о чем он говорит.       — Ты отпустила мою руку, — снова говорит он, теперь его голос звучит немного отстраненнее, пока его глаза изучают ее лицо, перемещаясь от губ к бровям, к носу, россыпи веснушек от солнца и обратно к губам. Она не думает, что он замечает руку, которая касается ее щеки и мягко убирает кудри за ухо. Это бессознательный жест, и ее сердце разрывается от того, насколько нежно он прикасается к ней. Он выглядит потерянным где-то в воспоминаниях или в моменте прошлого, и Гермиона заставляет понять себя, куда он пропал.       Но все сразу же встает на свои места, когда она вспоминает тот мучительный момент за пределами Пещеры, момент, когда между ними образовалась трещина и она отпустила его. Для нее это был момент ясности, что-то, о чем ей даже не нужно было думать и что она сделала только для того, чтобы не утащить его за собой. Просто чтобы с ним все было хорошо и он остался жив.       «Так вот почему ты ушел? — хочет она спросить его. — Почему стоял так далеко и недосягаемо и, казалось, не обращал внимания на то, что я спустилась к тебе?»       Может быть, он не знает, почему она отпустила его, и потому, возможно, не понимает, о чем просит ее сейчас. Она думает, что, возможно, он счел это ошибкой, и она не знает, как сказать ему, что, несмотря на все, за что он всегда на нее злился, для нее это не было ошибкой, и она всегда будет делать это для него. Но она видит серьезность в его глазах, мольбу, скрытую за его словами, и, возможно, он сам не знает, почему просит ее об этом, — пока еще не пришел к пониманию своих чувств к ней, но она даст ему это сейчас, как будет делать это всегда.       Ее онемевшая рука отпускает простынь и поднимается, чтобы нежно коснуться его челюсти. Она проводит большим пальцем по ее острому краю.       — Не отпущу, — шепчет она, и Малфой встречается с ней взглядом.       Это немного нервирует, когда он ищет правду в ее словах. Она не знает, что именно он пытается найти, но понимает, с каким трепетом он относится к тому, чтобы принять что-то без доказательств, ведь не одна она сейчас уязвима. Но он, должно быть, нашел свой ответ, потому что рука на ее щеке опускается ниже и проводит большим пальцем по нижней губе.       Не отрывая взгляд от ее губ, он наклоняется, чтобы поцеловать ее в едва ощутимом прикосновении.       Скрепляя обещание.       После чего он приподнимается с кровати, опираясь на предплечье, а затем на ладонь, и отстраняется. Отсутствие его веса совсем не освобождает, и Гермиона озадаченно смотрит на него. Она приподнимается на локтях и наблюдает, как рука, все еще находящаяся у нее под брюками, выскальзывает из нижнего белья. Она вздрагивает без его прикосновения, и уголки губ Малфоя приподнимаются, когда он замечает измученное выражение ее лица. Он ничего не говорит, чтобы заверить ее, но она быстро понимает все, когда он один раз целует низ ее живота, а его руки начинают стягивать ее брюки и нижнее белье с бедер.       Гермиона втягивает воздух, когда прохладный воздух овевает ее обнаженную кожу. Одежда медленно сползает с ее бедер, коленей, а затем и лодыжек, оставляя ее полностью обнаженной перед ним. Она ждет, что вновь почувствует смущение и застенчивость и сожмет ноги, чтобы спрятаться. Но то, как он неистово смотрит на нее, все отпускает. Она прикусывает изнутри губу, предвкушение растет с новой силой, когда ее взгляд опускается к месту, где его руки медленно начинают расстегивать брюки. Ее сердце замирает, а пульс учащается, когда он стаскивает с себя брюки и боксеры и отбрасывает их в другой конец комнаты. Ее дыхание становится хриплым и прерывистым, когда ее взгляд скользит по светлым завиткам, прежде чем остановиться на его длине. Она не может не смотреть, удивляясь красной, блестящей головке и его размеру.       Это происходит.       Она не может поверить, что это происходит на самом деле.       Они оба обнажены — момент, который невозможно будет стереть теперь, когда это произошло. Беззащитные, без масок, окклюменции или барьеров, которые могли бы встать между ними и все испортить.       Это они, Драко и Гермиона.       Только они вдвоем в самом уязвимом своем положении. Она никогда не чувствовала себя настолько близко с кем-то.       Ее рука дергается, испытывая искушение прикоснуться к нему, а губы приоткрываются, когда она делает долгий выдох. Но у нее едва хватает времени, чтобы что-то сказать, когда Малфой возвращается и склоняется над ней. Она чувствует, как его член упирается где-то в ее живот, и ее желудок сжимается и вздрагивает.       Малфой целует уголок ее рта, а затем возвращает руку к низу ее живота. Боль все еще там, хоть и немного стихла, но ему удается заставить ее сжаться, как только его пальцы касаются ее вновь.       — Расслабься, — мягко говорит он ей куда-то в подбородок, когда ее бедра приподнимаются и прижимаются к нему. Гермиона действительно пытается, но она слишком напряжена, слишком осознает каждый вздох и прикосновение, чтобы сразу же отпустить. Он гладит ее уверенным пальцем, и она чувствует, как ее глаза снова закрываются, а ноги немного расслабляются, когда он проводит по клитору. Она испускает дрожащий вздох, когда второй палец присоединяется к действию, двигаясь по ее влажной поверхности. Они скользят и водят по ней, и в конце концов она вскрикивает, когда один из них входит в нее. Малфой быстро проглатывает ее стон и изгибает внутри нее палец.       Она едва успевает привыкнуть к ощущениям, как Малфой вводит еще один палец, и Гермиона упирается о его руку. Он проводит большим пальцем по ее чувствительному клитору, чтобы отвлечь, и одновременно вытаскивает оба пальца, прежде чем снова ввести их внутрь, до самих костяшек.       — Ох, — выдыхает она, когда он вынимает их. Она чувствует, как кончики двух пальцев соединяются, а затем к ним присоединяется другой, третий. Она думает, что умрет, не сможет пережить это. Хотя знает, что должна, если хочет получить его целиком.       И Малфой тоже это знает, потому что он едва касается ее тремя пальцами и останавливается.       — Пожалуйста, — умоляет она, не заботясь о том, как отчаянно звучат слоги, срывающиеся с ее губ. Она нуждается в них больше, чем думает, что не сможет пережить их внутри себя.       — Дыши, — говорит он ей на ухо, и она делает глубокий вдох через нос. Она чувствует, как его грудь опускается, словно следуя за ее дыханием. Когда она выдыхает через рот, он погружает пальцы внутрь.       Она вскрикивает от этого чувства, и ее глаза закатываются. Когда он поворачивает их внутри нее, она видит лишь белое полотно перед глазами.       Гермиона вздрагивает, упираясь пятками в кровать, когда в животе разгорается жар. Она чувствует головокружение и бурлящее чувство неконтролируемой покинутости под кожей, отчего ей хочется кричать. Она целует его грубо и крепко, чтобы немного смягчить шок от трех пальцев внутри себя. Ее рука оставляет его подбородок и тянется к другой, чтобы обхватить за шею. Одни пальцы сжимают короткие пряди волос, в то время как другие глубоко впиваются в его кожу.       Она никогда не испытывала прежде ничего подобного, и не знает, ее ли в этом вина или Джона. Секс с Джоном… всегда был чем-то, что она скорее отдавала, чем получала. Учитывая, что у нее уже несколько месяцев не было секса, не говоря уже о хорошем сексе, она просто не справится.       Она находится на вершине горы, ее ноги едва удерживаются за выступ, и она сорвется, уйдет в свободное падение, если он сделает еще одно движение внутри нее.       — Держись за меня, — хрипло говорит Малфой ей на ухо, когда она сжимает его пальцы изнутри, и он сгибает их, увеличивая ширину. Она слишком близко, ее оргазм находится на грани между землей и неизвестностью, и она едва может вымолвить хоть слово. Она пытается кивнуть в знак согласия, потому что готова ради него на все, но при этом качает головой, чтобы он понял, что она просто не выдержит.       Малфой вытаскивает пальцы, громкий стон срывается с ее губ, и она чувствует горячую влагу на своем животе, когда он берет себя в руки и меняет положение. Он поднимает голову и оказывается всего в миллиметрах от ее лица, и она чувствует, как кончик его члена упирается в ее лоно. Ей хочется закрыть глаза и отдаться этому моменту, но она чувствует еще большую потребность заглянуть в глаза Малфоя, увидеть каждую впадинку, которую она себе нарисовала, и запомнить каждый изгиб губ и трепет ресниц, пока они разделяют этот миг.       — Могу я взять это? — выдыхает он.       «Да, да, да», — хочется ответить ей. — «Бери — это все твое».       Это все, безвозвратно, только твое.       — Можешь, — выдыхает она вместо этого.       Они делают один вдох, единый выдох, а затем он входит в нее, и они стонут одновременно. Ее стенки мгновенно сжимаются вокруг него, и она пытается запомнить это ошеломляющее ощущение его внутри себя — то, как он полностью заполняет ее до краев. Настолько, что она не знает, где начинается она и где заканчивается он. Три пальца, возможно, и расслабили ее, но присутствие его члена внутри себя ни с чем не могло быть сравнимо. Он входит в нее так, как может только он, и она не думает, что когда-нибудь снова станет прежней. Она пытается донести до сердца звук его дыхания, до глубины души то, как оно дрожит из-за того, что она заставляет его чувствовать.       Пытается украсть у него что-то, что будет преследовать ее позже.       Когда он выходит, она задыхается, а Малфой хмыкает, запечатлевая влажный поцелуй на ее щеке.       Он поднимает голову, спрашивая:       — Все в порядке?       Гермиона кивает, ее глаза стекленеют, когда она смотрит в его закрытые веками глаза. Она чувствует, что находится на грани потери сознания, едва удерживаясь и ощущая, что улетит на следующем вдохе, если он не поймает ее. Она оказывается в полной растерянности, не осознавая, где находятся ее руки, как она держится, где она привязана к Малфою. Стук его сердца сливается с ее бешеными ударами, и она думает, что именно это ей и нужно — чувство ошеломляющей потери и непредсказуемости, которое она испытывает прямо сейчас. Это Малфой, и только он мог дать это ей.       Он кивает вслед за ней, резко дергая головой, а затем прижимается к ней бедрами, чтобы войти в нее снова.       Она громко стонет, ее рот приоткрывается, а голова вжимается в подушку. Его член пульсирует внутри нее, и она выгибается навстречу ему, приподнимаясь с кровати, прежде чем наконец сдаться.       Это взрыв ощущений, симфония цвета, звуков и вибраций — все сразу. Ее глаза закатываются, зрение затуманивается, и она хватается за воздух, умоляя, чтобы ее легкие расширились и сняли давление в груди, чтобы она могла просто дышать. Она становится никем, никому не принадлежит, и это самое волнующее чувство. Никаких привязанностей, никаких связей с этим миром — ничто не держит ее. Вниз, вниз, сквозь миры, звезды, солнце и луну, плывя и зависая в пределах силы притяжения. Ее затягивает обратно в свое тело, все глубже и глубже, ближе к встречи с ним. Жизнь сразу возвращается, и она хочет рыдать от освобождения, которое чувствует в собственном сердце.       Она тяжело дышит и снова смотрит в лицо Малфоя, приходя в себя. Его рука опускается на ее грудь, обхватывая и сжимая ее, когда его губы встречаются с ее. Она широко открывает рот, и его язык проникает внутрь, облизывая губы и касаясь ее языка. Она слышит тихие звуки, когда он всасывает ее язык, но она так далеко, что ей все равно, и это только заставляет ее целовать его в ответ с той же силой. Он вновь вытаскивает свой член, но на этот раз толчок происходит быстрее. Он увеличивает скорость, выходит и толкается внутрь, и стонет каждый раз, когда замирает в ней.       Она проводит пальцами по его спине, наверняка оставляя следы на коже, и прижимает пятки к кровати, раздвигая ноги шире, и это меняет все. Он издает удивленный, одобрительный стон, и она чувствует, как напрягаются мышцы под ее руками. Его голова опускается к ее шее, и она встречается с его бедрами своими неистовыми движениями. Его дыхание становится вымученным, и она чувствует, как напряжение в его члене увеличивается внутри нее.       Ее взгляд скользит по изгибам его плеча, фиксируясь на потолке над головой и узорах из укоренившихся цветов. Возле окон раздается шорох, и она опускает взгляд на развевающиеся занавески. Внутри виднеется золотистый свет от свечей, расставленных по всей комнате. Танцующие языки пламени создают теплый оттенок и отбрасывают тени их переплетенных тел на стену. Она, не мигая, следит за движениями их тени. Наблюдает, как она синхронно перемещается вверх и вниз на скрипучей кровати. Как тело Малфоя прижимается к ней в объятии.       Она слушает, как их стоны и хрипы, резкие вдохи и мягкие выдохи сливаются в унисон, пронизывающий их насквозь.       До этого дня она не знала, никогда по-настоящему не осознавала, какой непростительно холодной она была. Как застряла в безнадежном, нескончаемом цикле жестоких зим. И как все, что ей было нужно, — это прикосновение, одно прикосновение Малфоя, чтобы вернуть ее обратно в медовый свет дня.       Никогда не думала, что ее пустой сосуд сможет хотя бы раз заполнить кто-то другой.       Никогда не знала, что кто-то сможет прикоснуться к ней вот так, и это будет не больно.       Время не имеет значения, если она этого захочет.       Это всего лишь секунда, горстка минут, один час, вдох, целая жизнь. Это могло бы длиться вечно, если бы того она захотела.       И, Боже, как бы она хотела, чтобы это никогда не заканчивалось. Она надеется и молится, чтобы этот момент растянулся в бесконечность секунд — столько же, сколько созвездий во Вселенной.       Для нее слишком эмоционально получать что-то подобное, и чтобы Малфой был тем, кто дает ей это. Она так долго жила, думая, что нет мгновения, нет момента, когда она смогла бы почувствовать счастье в объятиях другого человека. И это привело к тому, что она стала думать, что не заслуживает счастья от кого-то другого. Возможно, она и сейчас не заслуживает его, ее грехи слишком велики и неисчислимы, но кто-то, что-то решило дать ей столь честное и правдивое в тот момент, когда она могла бы притвориться, что это не так.       И Малфой прижимается к ней, целует ее, входит в нее большими глотками, словно не в состоянии контролировать себя. Словно не зная, как остановиться, как научиться откусывать маленькими кусочками, потому что голодал так долго. Он дышит так, словно не знал, что сможет это сделать, не получив за это осуждение. Он берет это у нее, словно не знал, что она вообще отдаст это ему. Ее сердце разбивается, когда она чувствует отчаяние в нем, и не знает, как сказать ему, чтобы он взял, взял, взял это.       Гермиона пытается контролировать свои мышцы, чтобы он мог почувствовать это и крепче схватиться за нее; проводит рукой по его волосам, ногтями по его коже, зная, что ему тоже нравится это чувство. Она хочет, чтобы для него это было так же приятно, как и для нее, и прижимается щекой к его щеке, мягко удерживая его. Она подтягивает ноги ближе к его бедрам и поднимает их, обхватывая его за талию. Она задыхается и чувствует, как уголки ее зрения вновь затуманиваются, и Малфой вздрагивает, когда входит в нее.       Последний рывок и толчок, громкий и сильный, и она чувствует, как он содрогается над ней и стонет в подушку. Она закрывает глаза и выдыхает, концентрируясь на едином ритме их сердец. Она крепко прижимает его к себе, пока как ее собственное тело содрогается под ним. Когда она чувствует, что он слегка шевелится, она разжимает ноги, все еще продолжая обнимать его руками.       Малфой поднимает лицо и смотрит на нее широко раскрытыми глазами. На его щеках проступает румянец, на виске появляется капелька пота. Его волосы прилипают ко лбу, и она неосознанно тянется свинцовой рукой, чтобы мягко откинуть их назад. Ее рука слишком устала, чтобы оставаться там дольше, и потому она кладет ладонь ему на плечо. В свете свечей он кажется золотистым, а она остается в тени, отчего ее кожа кажется темнее на фоне него. Гермиона смотрит в его открытое лицо, которое больше не скрыто под маской.       Он выглядит… шокированным или, по крайней мере, застигнутым врасплох тем, что произошло. Она, должно быть, выглядит так же. Однако она знает, что это не из-за сожаления. Это чувство сродни тому, когда заходишь в темную пещеру, ничего не видя, только чтобы обернуться и оказаться лицом к лицу с ослепляющим светом. А после смотреть и смотреть, не моргая, не колеблясь.       Шок — от того, что они почувствовали. От осознания, что они могли ощутить это давным-давно, когда часы не тикали так громко. От факта, что это скрывалось там все это время, и все, что им нужно было сделать, — просто сдаться.       От правды, что она видит его, и он тоже видит ее.       В его глазах вновь появляется тот же вопрос: «Что ты со мной делаешь?»       И ее ответ прост: «Я не знаю».       Потому что она действительно не знает, что это значит с того момента, как это произошло.       Может быть, это просто остаточный дурман, проходящий через нее, но она чувствует себя так, словно ее сердце вырезали и вложили в его ладони, и она не думает, что оно когда-либо находилось в более надежных объятиях. И все же в ее сердце зарождается сомнение, что дальше так продолжаться не может. Она старается не думать об этом, пытается похоронить это чувство в глубине сознания, хотя и видит изменение в его лице, которое говорит о том, что он думает так же.       Прошел целый месяц, и завтра они возвращаются домой.       Если они отпустят друг друга из-за мимолетной правды, Гермионе все равно. Она чувствует себя вправе поделиться с ним этим, дать ему это и получить что-то взамен.       Достойный конец, если он вообще может быть.       — Заклинание, — говорит он наконец. Его голос низкий и саднит горло, когда он произносит это.       — Я принимаю зелье, — отвечает она.       Он немедленно напрягается.       Его брови хмурятся, а челюсть сжимается. Она знает почему — есть только одна причина, по которой она вообще принимает зелье, — но она не понимает, почему он так реагирует. В его глазах происходит перемена, которую она в состоянии заметить, но не понимает и ее. В его напряженном взгляде есть что-то странное, собственническое, и она обнаруживает, что ее тянет к нему, как магнитом.       Она чувствует, как его бедра прижимаются к ее ногам, как он медленно выходит из нее, и она думает, что, возможно, он собирается уйти. Думает, что, возможно, они закончили на сегодня, и она должна вернуться в свою комнату теперь, когда они избавились от этого. Она отпускает его плечо, ее сердце борется за то, чтобы примириться с тем, что он ей дал, и с мыслью о том, что ей придется это отпустить.       Она отворачивает лицо в тщетной попытке скрыть слезы, которые обязательно польются, если она останется здесь хоть ненадолго, и тогда он сжимает ее челюсть и мягко возвращает обратно к себе.       Она не сопротивляется. Лишь вызывающе вздергивает подбородок и готовится к его словам. Встречается с ним глазами и не отводит взгляд.       Они становятся еще темнее, в них появляется новая резкость, отчего его серебро резко выделяется на фоне черноты. Она все ждет и ждет его отрывистых слов, но он наклоняется лишь для того, чтобы поцеловать ее, — его губы тяжелые и манящие, и потому она быстро отвечает ему тем же.       Когда она чувствует, как он замирает в ней в ожидании, она, не раздумывая, тянется к нему, обвивает руками его шею и обхватывает ногами бедра. Она упирается пятками ему в поясницу, толкая его до самого конца.       Они одновременно стонут, и его глаза закрываются.       Ритм вновь ускоряется, и узел в ее груди разматывается. Он кусает ее за шею, а она оттягивает его голову за корни волос и целует его так же мучительно.       Все происходит быстрее и необузданнее, чем раньше, — их поцелуи разрушительны, а прикосновения непреклонны.       Его рука тянется к ее горлу, удерживая и наклоняя ее лицо вверх и в сторону, чтобы он мог целовать и облизывать линию ее подбородка. Их стоны становятся громче и безумнее — каждый звук, вырывающийся из их уст, доносится ровно настолько, чтобы стать пойманным другим.       Между ними происходит неистовое давление и притяжение.       Раны, нанесенные рикошетом в бушующей войне, которые голодают в отчаянной попытке наверстать упущенное и то, что может быть отнято в будущем.       И все же между всем этим и под всем этим скрывается известный замысел безумия — необходимость увидеть, кто сдастся, кто осмелится положить конец этому ужасному моменту.       Но когда Малфой падает, она оказывается рядом с ним, утопая в глубоком свете.