Глава 23

      Ее будит острая боль в затылке.       Хмуря брови, Гермиона открывает один глаз и тут же съеживается от солнечного света, проникающего сквозь белые занавески окон. Ей требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться в попытке понять, где она находится и что произошло. Но от резкого света, ударяющего в ее усталые глаза, все сразу встает на свои места, и она широко распахивает их.       Внезапно она осознает, чьи руки обнимают ее за плечи, прижимая спиной к твердой груди. Чье тяжелое, теплое тело вжимает ее в кровать, и чье ровное, глубокое дыхание обдувает ей волосы. Она чувствует каждый дюйм своей обнаженной кожи, соприкасающейся с кожей Малфоя, и этого достаточно, чтобы полностью привести ее в сознание.       Она оглядывает комнату, и ее щеки вспыхивают, когда она замечает разбросанную на полу одежду, и воспоминания о той ночи возвращаются к ней, как упавшее домино. Ей невероятно тепло в коконе рук, крепко сжимающих ее. Она ждет, что эмоции захлестнут ее, когда она осознает все произошедшее, — что-то, что укрепит ее чувства, но она лишь внезапно осознает, что ей нужно срочно уйти. Она не готова и, возможно, никогда не будет готова к последствиям секса с Малфоем. И не думает, что сможет справиться с теми бурлящими эмоциями, которые испытает Малфой, когда проснется и тоже это поймет.       Она не собиралась оставаться на ночь.       Не то чтобы до утра оставалось много времени, когда они наконец оторвались друг от друга и упали обратно в постель. На самом деле, она уже собиралась встать и уйти, решив избавить себя от любых слов сожаления, когда Малфой, почти неосознанно, обнял ее, оттащив от края кровати, и, прижав к себе, уснул. Она же была слишком измучена — ее почему-то тянуло в его крепкие, уютные объятия, и Гермиона сказала себе, что полежит еще пару минут, а затем уйдет, как, вероятно, от нее и ждали. Она проснулась через какое-то время от того, что Малфой дернулся всем телом, прижавшись к ней, и издал сдавленный звук, который затерялся где-то у него в груди. Снаружи был виден приглушенно-голубой свет, создающий на полу серые полосы слабых солнечных бликов; какофония птичьего пения только начинала расцветать, когда она открыла глаза, и он схватил ее за руку, удерживая.       Она знала, что Малфой спит неспокойно, но не представляла, насколько он был на самом деле встревожен. Она скорее почувствовала, чем услышала, как у него перехватило дыхание, и он прижался к ней всем телом. Ногти впились в ее кожу, словно он пытался удержаться за нее прежде, чем его столкнут с обрыва в свободное падение.       Она не знала, что сказать или сделать. Но тело налилось свинцом, а глаза затуманились, и Гермиона неосознанно положила руку ему на грудь и прошептала:       — Все еще здесь.       И почему-то этого ему оказалось достаточно, потому что его напряженные мышцы расслабились и он облегченно выдохнул, склонив голову ближе к ней.       Сейчас она внимательно прислушивается к его глубокому дыханию, коротким вдохам и выдохам, к движениям его груди, прижимающейся к ее спине, и понимает, что он крепко спит.       Что-то разворачивается в ее сердце, и на короткую, мимолетную секунду она позволяет себе представить этот момент как нечто более постоянное. Это могло бы быть реальностью. Она могла бы просыпаться каждое утро в его объятиях, и это могло бы стать реальностью.       Осторожно приподняв одеяло, она опускает взгляд на лежащую на ней руку Малфоя. Его ладонь покоится на ее животе, и тепло его прикосновения оставляет отпечаток на ее коже. Ее взгляд скользит вверх по его руке и задерживается на предплечье, которое находится прямо над ее рукой. Черные очертания Темной метки резко контрастируют с его бледной кожей, но почему-то грубые полосы на его руке сбивают ее сильнее. Два шрама, совершенно непохожих друг на друга, но одинаковых во всех отношениях.       Она щурится на тонкие, неровные линии, выступающие поверх его метки. Грубые, рельефные шрамы тянутся по его коже, словно Малфой бесчисленное количество раз царапал Метку ногтями, но порезы затягивались один за другим, как уродливое напоминание о том, что она никогда не исчезнет. Вчера вечером у нее не было возможности рассмотреть ее поближе. Теперь у нее возникает искушение провести пальцами по его коже, попытаться почувствовать, каково это — быть связанным с чем-то столь темным, ощутить тени того, что было когда-то его жизнью, но вместо этого она лишь натягивает на них одеяло и закрывает глаза.       Головная боль угрожающе пробивается сквозь туман в голове, и она вспоминает, что забыла принять прошлой ночью зелья. Несмотря на все протесты своего тела, ей действительно нужно уйти. Хотя бы для того, чтобы подарить ему еще немного спокойного сна перед тем, как он отправится домой.       Она медленно пытается отодвинуться от Малфоя и подает бедра вперед, чтобы соскользнуть с кровати.       Рука, лежащая на ее животе, мгновенно напрягается. Она не дает ей пошевелиться.       Гермиона замирает.       Малфой зарывается носом в ее волосы, касаясь обнаженного плеча.       У нее перехватывает дыхание в ожидании.       Он выдыхает, и затем хватка на ней ослабевает. Рука, прижимающая ее плечи к груди, падает на кровать. Его ладонь сдавливает ее талию, но затем Малфой отстраняется от нее, отворачивая голову и тело в другую сторону. Она быстро отодвигается от него и встает с кровати. Холодный воздух обжигает ее обнаженную кожу, и ей требуется секунда, чтобы запечатлеть образ Малфоя в постели, с одеялом, обернутым вокруг его обнаженной талии, и мягким утренним светом в его волосах, прежде чем развернуться и на цыпочках пересечь комнату, чтобы собрать свою одежду. Через минуту она выскальзывает за дверь его спальни и выходит в коридор.       В своей комнате Гермиона приступает к выполнению дел, которые ей необходимо сделать перед отъездом домой, чтобы не оставаться наедине с роящимися в голове мыслями. Она принимает пропущенные зелья и сразу же отправляется в ванную. Она едва успевает выйти из душа, когда раздается громкий стук в дверь ее номера.       Гермиона хмурится, уверенная, что ослышалась. Когда раздается второй стук, она хватает лежащее рядом полотенце и оборачивает его вокруг тела. Она пересекает комнату и заглядывает в глазок.       Она отступает назад.       Делает шаг вперед и смотрит еще раз.       Голова Малфоя низко опущена, одна рука опирается о дверной косяк.       Ее сердце учащенно бьется при виде его, стоящего перед ее комнатой. Она в самом деле не думала, что он придет за ней. Она прикусывает губу, делает глубокий вдох и медленно поворачивает ручку. Она едва успевает открыть дверь с немым вопросом в глазах, когда Малфой резко поднимает голову и притягивает ее к себе. В следующую секунду его губы прижимаются к ее губам, и они вместе заходят в ее номер. Дверь за ними захлопывается, и он разворачивает ее к ней спиной.       Поцелуй получается страстным, и она протягивает ладонь, чтобы коснуться его щеки в ответном жесте. Второй рукой она отчаянно цепляется за свое полотенце. Она выгибает шею, когда его губы отрываются от нее и осыпают поцелуями подбородок. Их дыхание становится тяжелым и учащенным, и она проводит ладонью по его щеке к затылку, где хватается за его волосы в попытке удержаться. Его язык проникает в ее рот, и она не может сдержать стон, вырывающийся из ее горла, который, кажется, лишь подзадоривает его.       Его губы вновь отрываются от нее, и Малфой что-то шепчет ей в шею — его слова теряются в пьянящем тумане поцелуев.       Она быстро моргает, ее разум полностью пустеет, когда он целует особое место на ее шее, отчего у нее перехватывает дыхание.       — Что? — хрипло спрашивает она.       — Я что-то сделал? — повторяет он.       — Я… — Гермиона качает головой, не понимая. Она пытается отстраниться, чтобы сосредоточиться на том, что он сказал, но Малфой лишь притягивает ее ближе к себе и проводит ладонью по ее щеке и шее. Его пальцы зарываются в ее мокрые волосы, когда он вновь целует ее, на этот раз нежнее. — Нет… что ты имеешь в виду?       — Ты ушла, — бормочет он, отстраняясь ровно настолько, чтобы она могла почувствовать его дыхание на своих губах. Большой палец касается ее виска, заставляя ее вздрогнуть. — Я проснулся, а тебя нет.       К ней приходит осознание, и Гермиона высвобождает пальцы из его волос.       — О, — нежно произносит она. — Нет, ты ничего не сделал. Мне просто нужно было принять душ и закончить сборы.       В этот момент его взгляд падает на полотенце, за которое она цепляется. Она обхватывает себя руками, внезапно чувствуя себя беззащитной, и он неохотно отступает назад. Его губы становятся темно-красными от поцелуя, и он скользит взглядом по ее телу. Она чувствует жар его глаз, от которого по коже пробегают мурашки. Она вспоминает вчерашний вечер и по выражению его лица понимает, что он думает о том же.       Она никогда не думала, что будет стесняться Малфоя. Все это испытание кажется странным, учитывая, что Малфой уже видел ее обнаженной и в еще более уязвимом положении, чем просто обмотанной в полотенце, но теперь, когда между ними все безвозвратно изменилось, она испытывает робость перед ним.       Когда он вновь поднимает на нее глаза, она не отводит взгляд. Она смотрит ему прямо в глаза, охваченная приливом уверенности, которая вытесняет всю застенчивость. Кончики его ушей краснеют, и он отворачивается, словно давая ей возможность одеться. Она быстро возвращается в ванную, где лежит ее одежда.       Она оставляет дверь открытой и говорит, пытаясь хоть как-то сгладить неловкость:        — Я подумала, что, возможно, тебе стоит поспать чуть подольше. Я ушла, чтобы не беспокоить тебя.       — Я уже много лет не спал так крепко, как сегодня, — отвечает он отстраненным голосом, пересекая ее комнату.       — О, — она поражена искренностью в его голосе. Она замолкает и подходит к зеркалу, проводя пальцами по своим кудрям в слабой попытке привести их в порядок. — Хорошо, тогда все в порядке. Я рада, что ты выспался. Сон — это важно. Тем более что сегодня ты едешь домой, и я рада, что тебе удалось выкроить несколько часов для сна. Лично я всегда считала путешествия с портключами утомительными, а трансгрессию — еще хуже. Поездка сюда была достаточно сложной, и при одной только мысли о возвращении домой у меня уже начинает болеть все тело.       Она съеживается от собственной бессвязности и бросает на свое отражение строгий взгляд, чтобы прекратить делать то, что она делает всегда, когда дело касается него.       Он на мгновение замолкает, и она думает, что, может быть, он наслаждается ее глупостью, когда нерешительно спрашивает:       — А ты? Ты хорошо спала?       Гермиона кивает, хотя он ее и не видит.       — Да, — честно отвечает она. Впервые за долгое время она заснула без снотворного. — Я тоже давно так не спала.       Она задумчиво покусывает кончик губ и выходит из ванной.       — Я собиралась отправиться с Аминой, но если ты скоро уезжаешь, я могу быстро закончить сборы, и, возможно, мы могли бы…       Гермиона резко останавливается, когда замечает, как Малфой разглядывает зелья, расставленные на комоде. Слово слетает с ее губ прежде, чем она успевает остановить себя.       — Акцио!       Внезапно зелья вылетают из рук Малфоя и оказываются в ее ладонях. Он ошеломленно замирает, а затем медленно разворачивается и странно на нее смотрит.       — Прости… — Она глубоко сглатывает и сжимает в руках зелья, заставляя себя не спрятать их за спину. — Это личное.       Он пристально смотрит на нее, ожидая продолжения. Но когда она ничего больше не говорит, он спрашивает спокойным тоном:       — Ты привезла их из больницы?       — Нет, — коротко отвечает она.       Он облокачивается о комод.       — Я никогда их раньше не видел.       Это не вопрос, и так даже лучше. Потому что Гермиона не стала бы останавливать его поток вопрос, но он дает ей возможность самой все объясниться, если она того захочет. Между ними повисает неловкое молчание, пока Гермиона прокручивает все в голове. Это не так уж и важно, хотя, возможно, от того, как она повела себя сейчас, могло бы показаться иначе. Но она уже давно живет с этой частью своей жизни, и, хотя она тщательно выбирает, с кем поделиться ею, Гермиона понимает, что хочет, чтобы Малфой был одним из тех, кого она решит впустит в нее.       Растерянность на его лице сменяется расчетливостью, прежде чем, в конце концов, исчезает, когда он встречается с ней взглядом. Пустота на его лице создает в ней пещеру отчаяния, и она понимает, что не хочет закрываться от него. Больше не хочет. Если она хочет большего, это должно стать частью всего этого.       Гермиона делает ровный вдох и поднимает одно из зелий, не отрывая взгляд от флаконов в другой руке.       — Это снотворное. — Она переходит к следующему. — Это зелье для восполнения крови — стандартное, но с дозировкой, рассчитанной на более длительный срок действия. А это — для рассасывания тромбов.       Она слышит, как Малфой подходит к ней ближе. Чувствует, как его рука поднимается и обхватывает пузырек с зельем, который она показала последним. Он берет его и переворачивает, чтобы взглянуть на список ингредиентов.       Когда он говорит, его голос звучит тихо, но чувствуется, как слова застревают на кончике языка, прежде чем сорваться с него.       — Ты больна.       Гермиона морщится от этих слов, оставляющих кислый привкус у нее во рту. Она терпеть не может, когда ее называют больной, словно этот ярлык — единственное, что характеризует ее. Словно она находится в постоянном состоянии небытия, и у нее нет надежды когда-нибудь вернуться к своему прежнему состоянию, что навсегда сделает ее инвалидом.       Резкость в его словах, однако, заставляет ее поднять на него глаза. Она чувствует, как в нем бурлит волна эмоций, когда он пытается понять, что все это значит для нее — для него.       — Я… меня поразило неизвестное проклятие во время финальной битвы.       Малфой резко поднимает на нее взгляд.        — Сначала я этого не почувствовала — я даже не поняла, что в меня чем-то попали, до следующей ночи. Последствия войны были так похожи на лихорадочный сон, что я не обращала внимания на то, что происходило с моим телом, на травмы, которые я получила. Гарри нуждался во мне, и хотя я поняла, что в какой-то момент со мной что-то не так, у меня не было возможности обратиться к кому-либо за помощью, пока не прошло еще несколько дней. Больница Святого Мунго была переполнена, а мы все еще были заняты пострадавшими в Хогвартсе, поэтому я подумала, что все происходящее может подождать.       Гермиона делает глубокий вдох. Она не говорила об этом много лет, и ей кажется, что на ее грудь давит раскаленная наковальня, когда она вновь вспоминает о том, что произошло.       — Все началось со слабости. Я не могла подняться с кровати или ходить, а когда вставала, у меня постоянно кружилась голова. Я думала, что это просто усталость от долгой борьбы, и отмахнулась от нее. А затем началась лихорадка, и я не могла понять, что не так, потому что на теле не было никаких видимых следов удара. Ни сломанных костей, ни кровоточащих ран, которые еще не были обработаны. Так что я продолжала откладывать на потом, не особо беспокоясь об этом, потому что не было никаких явных признаков того, что что-то не так.       Тяжелый взгляд Малфоя, устремленный на нее, заставляет ее опустить глаза вниз.       — Однажды ночью я упала в обморок на площади Гриммо. Никого не было поблизости, и я не могу сейчас вспомнить, куда все подевались. Но позже я очнулась в Хогвартсе, рядом со мной стояла профессор Макгонагалл и мадам Помфри. У них чудесным образом нашлась свободная койка, и я осталась там на время, пока меня обследовали. Сначала мы не понимали, что именно за проклятие это было, но в конце концов я нашла целителя в больнице Святого Мунго, и через некоторое время мы пришли к выводу, что это, должно быть, какое-то новое заклинание, созданное Волдемортом. У нас не было никаких исследований, ничего, что могло бы подсказать нам, как обратить его вспять или каков именно был механизм его действия. Но мы считаем, что оно вызывает истощение клеток крови. Изменяет их форму или снижает их способность передавать кислород.       Гермиона показывает ему четвертое зелье.       — Это останавливает его распространение на органы и изменение других клеток тела.       — Кто это был?       Гермиона бросает на него взгляд. Его лицо резко очерчевается, челюсти крепко сжимаются.       — Что?       — Кто наложил проклятие?       — Это не имеет значения.       — Это важно для меня.       — Драко.       — Скажи мне.       Гермиона удивленно моргает от сдерживаемой ярости в его голосе.       — Я не знаю. Это мог быть кто угодно. В какой-то момент на меня напали Донован и Сивый, я помню, что… — Гермиона пытается дотянуться до Малфоя, когда его глаза сужаются до смертоносных щелей. — Они мертвы, Драко. Они оба умерли той ночью. Теперь уже не имеет значения, кто мог меня проклясть.       — И какое лекарство?       — Лекарства нет. По крайней мере, пока.       — Лекарства нет, — повторяет он ровным голосом. Малфой отступает на шаг, словно ему нужно увеличить пространство между ней и тем, что она только что сказала.       — Это хроническое заболевание, — объясняет она. — Мы пытались с целителем найти лекарство, но в конце концов решили, что будет лучше попробовать различные снадобья, которые помогут контролировать симптомы. Меня вполне устраивает план лечения…       — Ты не против того, чтобы всю оставшуюся жизнь принимать зелья?       Гермиона проводит рукой по лицу.       — Я делаю это уже семь лет, Драко. До сих пор это помогало, и я не вижу необходимости что-то менять.       Она внезапно чувствует усталость. От этого разговора ей хочется уйти в себя. Это старая и надоевшая тема — неизвестная болезнь без названия, которая стала частью ее жизни на протяжении последних лет. Она была злой, напуганной, потерявшей надежду. Она уже прошла через карусель эмоций, с которыми, как она видит, он пытается сейчас справиться.       Ей пришлось оставить свою преподавательскую должность в Хогвартсе, когда ситуация ухудшилась; ей пришлось расстаться на два года с Джоном, просто чтобы у нее было немного времени побыть одной и понять, чего она хочет от своей жизни и как собирается справляться с этой проблемой, о которой ей теперь приходится ежедневно беспокоиться. Ей нужно было пространство, и за это время она пришла к выводу, что любые эмоции, которые она испытывает по этому поводу, ни к чему не приведут, и ей нужно принять все как есть. В конце концов, она застыла, потому что все, чего она когда-либо хотела, — просто двигаться дальше — от войны, от своих воспоминаний, поступков, которые она совершила. Она хочет забыть обо всем этом и жить той жизнью, которая у нее осталась.       — Почему ты не рассказала об этом раньше?       Она вздыхает.       — На самом деле, это не имеет большого значения.       — Тогда почему, — повторяет он, делая шаг вперед, — ты не рассказала об этом раньше?       — Я не собираюсь рассказывать кому попало об этой единственной вещи в своей жизни, — парирует она.       Он пристально смотрит на нее, и она понимает, что он пытается подобрать следующие слова, чтобы не думать о том, что он «кто попало».       — Кому ты рассказала?       — Моим друзьям, — говорит она и отводит взгляд. — И Джону.       Но Джон отреагировал на это не так, как Малфой сейчас. На самом деле, он вообще никак не отреагировал. Она рассказала ему, что принимает зелья, когда однажды он наткнулся на них в один из вечеров, и единственное, что он спросил: «Но ведь все нормально, верно?». Как только она заверила его, что с ней все в порядке, разговор был окончен. Тогда она была благодарна за отсутствие вопросов и к тому же совершенно измучена необходимостью объяснять это своим друзьям.       Гарри она рассказала почти через год после встречи с мадам Помфри, а Рону — ещё позже.       Она вообще не хотела никому рассказывать. Она знала, что сможет справиться с этим самостоятельно. Как и со всем остальным в своей жизни, она могла справиться сама. Это просто не являлось чем-то таким, что нужно было обсуждать с другими, разрывать на части чужим мнением и высказываниями, прикрывающимися заботой о ней. Все, что она делала, оставалось исключительно между ней, профессором Макгонагалл и мадам Помфри, и потому она сомневалась, стоит ли вовлекать больше людей в то, что сделало ее такой уязвимой. Рон и Джинни все еще скорбели, а Гарри, казалось, был слишком потрясен последствиями войны. Каждый боролся со своими бесчисленными проблемами, и она решила, что поднимать эту тему не стоит. Что с ее стороны было бы эгоистично взваливать это на плечи своих друзей и заставлять их волноваться, когда физически они ничем не могли ей помочь.       Именно профессор Макгонагалл сказала, что ей нужно кому-то рассказать об этом, если она хочет продолжить учебу на восьмом курсе в Хогвартсе. Гарри и Рон не поехали с ней, а с Джинни она виделась не так часто, как хотелось бы; фактически, она была одна в тот год, и Макгонагалл прекрасно понимала, как тяжело ей давалась вся эта ситуация. Ее дни протекали между учебой и ежедневными встречами с мадам Помфри, и, хотя ей было одиноко, она предпочла оставаться сама по себе.       В конце концов, в больнице Святого Мунго ей дали смесь зелий, которые, казалось, помогли ей продолжить обучение, купировав некоторые из самых серьезных симптомов и стабилизировав ее состояние настолько, чтобы она смогла сдать выпускные экзамены.       В тот момент, когда стало ясно, что хуже уже не будет, Гермиона решила, что может, наконец, рассказать об всем друзьям. Как и ожидалось, они были в ярости от того, сколько времени у нее ушло на то, чтобы признаться им. Но вскоре их вопросы и опасения постепенно начали утихать, когда стало понятно, что Гермиона хотела пройти через это в одиночку, и они не могли сделать ничего, о чем бы она сама уже не попросила. Возможно, она преуменьшила серьезность проклятия и симптомов, но она также могла признать, что убедить их в том, что с ней все в порядке, оказалось намного легче, чем она предполагала.       Но вот Малфой медленно кивает, его взгляд устремляется куда-то вдаль, и она видит, что, как ни странно, он не собирается отказываться от этого теперь, когда обо всем знает.       — Хорошо, — произносит он, глубоко задумываясь. — Хорошо. У меня есть частный целитель, мы переведем тебя к нему. Я доверяю его мнению и его практике…       — Подожди… зачем?       Малфой поворачивается к ней с выражением крайней решимости на лице.       — Должно быть лекарство. Черты с два ты продолжишь… Как только мы вернемся, я свяжусь с некоторыми исследователями, которых лично знаю за пределами Мунго, и создам команду и частную лабораторию.       Гермиона с трудом соображает, что он предлагает. Она понимает, что он внезапно переводит разговор на совершенно новый уровень и говорит абсолютно серьезно. Что еще более важно, она не знает, как это принять, потому что никто никогда не заботился о том, чтобы подтолкнуть ее к этому. Это новая территория, и ее первый порыв — полностью отгородиться от всего этого.       — Драко, нет. Я не хочу этого. Я уже прошла через кучу исследований. Этого больше не повторится.       — Почему тебя это устраивает? — спрашивает он, недоуменно глядя на нее. — Как ты можешь не хотеть большего?       — Я хочу большего, правда, — осторожно говорит она, стараясь не злиться от его намека. — Но ничего не поделаешь. Для меня это все.       У Гермионы сдавливает в груди, когда она изучает его лицо. Она не может понять, почему он так непреклонен, но хуже всего — это то, как он на нее смотрит. Он никогда так на нее не смотрел.       И это разбивает ей сердце, потому что это может быть жалостью, а Гермиона не вынесет жалость к себе.       Ни от друзей, ни от всего остального мира, ни в особенности от Малфоя. Она хочет, чтобы он смотрел на нее так, чтобы это объясняло, что он к ней чувствует, что она может для него значить, но только не с жалостью. Жалость — это уродливое убеждение, основанное на предположении, что она этого не заслуживает, что все могло бы быть по-другому, ведь она же Гермиона Грейнджер. Ей невыносима мысль, что кто-то может думать, будто это не могло случиться с кем-то другим. Будто быть проклятым — это уникальное событие, с которым каким-то образом могла справиться только Гермиона.       — Я уже делала все это, — продолжает она, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Вот почему я не рассказываю об этом людям, потому что первоначальная реакция всегда бывает раздута. Но неужели ты не понимаешь, что я уже прошла через все это? Что я вполне способна справиться с этим сама? Мне не нужна твоя жалость, твоя забота.       — Это не жалость, — перебивает он, сурово глядя на нее. — Я никогда не жалел тебя, Грейнджер, и не собираюсь начинать делать это сейчас. Я просто не понимаю, почему ты согласилась с тем неадекватным выводом, который тебе сделали…       — Потому что я пытаюсь жить своей жизнью! — Гермиона расстроена. Она не может понять, как за считанные минуты все так резко изменилось и почему он хочет поговорить с ней именно об этом. — Я пытаюсь двигаться дальше. Я приехала сюда, потому что хотела чего-то большего, и не желаю, чтобы меня сдерживали события в жизни, которые я больше не в силах контролировать. Я терпеть не могу, когда меня определяют по этому фактору, и мне потребовалось много времени, чтобы смириться с тем, что мне придется жить с этим, как и со всеми другими вещами, которые произошли в моей жизни после войны. Это часть меня, которую я не в состоянии изменить.       Он грубо проводит рукой по волосам.       — Ты должна была сказать мне раньше. Я мог бы уже связаться с кем-нибудь, все подготовить, чтобы мы могли начать, как только вернемся домой. Почему ты ни разу даже не намекнула?       — А тебе было бы не все равно до всего этого? — Гермиона машет рукой между ними, не уверенная, что именно она имеет в виду. — Имело бы это значение для тебя две недели или даже три дня назад? Вчера утром?       — Тогда скажи мне сейчас, — настойчиво просит он. — Я слушаю тебя, Грейнджер. Скажи мне, чтобы я мог попытаться исправить…       — Здесь нечего исправлять, — огрызается она. — Я не слабая и не сломленная. Во мне не осталось осколков, которые ты мог бы собрать теперь, раз уж нашел способ проникнуть внутрь.       Все ее тело словно охвачено огнем — конечности напряжены до предела и скручиваются от напряжения. Ей хочется вонзить в кожу нож, чтобы хоть немного избавиться от беспокойства, от всепоглощающего чувства утопления в этих слишком знакомых ощущениях. Она вернулась в прошлое, к тому времени, когда впервые узнала о проклятии, и чувствует, что балансирует на грани нетерпения и жестокости, потому что отчаянно хочет, чтобы все это закончилось. Она не может надеяться — только не снова.       — Я не считаю, что ты слабая…       — Ты же не думаешь, что я бы уже все не перепробовала? Что я не была совершенно разбита, когда узнала о проклятии, и не делала все, что могла, чтобы выжить?       — Я думаю, ты сдалась раньше остальных, потому что не считаешь, что твоя жизнь имеет какую-то ценность, — просто отвечает он.       — И что это должно значить? — спрашивает она сквозь стиснутые зубы.       Он пожимает плечами, но его пристальный взгляд остается прикованным к ней, словно бросая вызов опровергнуть его слова.       — Я думаю, тебе нравится страдать из-за всего, что на тебя сваливается, из-за какой-то извращенной веры в то, что ты этого заслуживаешь.       Иррациональный гнев бурлит в ее груди.       — Полагаю, теперь, когда у нас был секс, ты думаешь, что знаешь меня лучше, чем я сама. Это так типично для тебя — быть высокомерным даже в этом вопросе.       Малфой ничего не отвечает, и тот факт, что он думает, будто ему не нужно возразить, еще больше раздражает ее.       — Полагаю, ты также чувствуешь необходимость снять с себя вину в попытке исцелить девушку, над которой столько лет издевался.       — Грейнджер, — тихо предупреждает он. — Не надо.       Гермиона вздергивает подбородок, чувствуя себя безрассудной только из-за необходимости защитить себя.       — Это ничего не меняет, Драко. Я не хочу говорить об этом и отказываюсь принимать любую милостыню, которую ты сочтешь дать мне только потому, что решил меня трахнуть.       — Ты правда так думаешь? — спрашивает он, опуская голову и встречаясь с ней взглядом. Его глаза темнеют, и в его словах слышится тихая буря, которая приводит ее тело в полную боевую готовность. — Правда думаешь, что это все из-за того, что я трахнул тебя, и ничего больше? Что больше ничего нет?       — Я не знаю, — тихо отвечает она, хотя знает, что это неправда. Хотя знает, что то, о чем он спрашивает, на что он намекает, — это все, чего она желает. — Я ничего о тебе не знаю. Я не знаю, чего ты хочешь от меня.       Она наблюдает, как напрягается желваки на его челюсти, как в серый глазах вспыхивает гнев. Она почти видит, как он считает секунды, чтобы успокоиться, проводя языком по ряду зубов.       — Чем это отличается от всего остального, что ты мне говорила?       Ничем, понимает она. За исключением того, что, возможно, на этот раз его реакция гораздо сильнее, гораздо ярче, чем в любое другое время, и это заставляет ее нервничать. Словно, возможно, с ней в самом деле что-то не так, и это оправдывает его реакцию, даже если она думала, что у нее все под контролем. Словно ей действительно нужна помощь больше, чем она думает, и она не знает, как принять ее, когда кто-то, в особенности Малфой, предлагает ее, потому что она никогда до этого момента не была настолько разбита.       — Тебе не нужно беспокоиться обо мне, — говорит она через несколько секунд тоном, который, как она надеется, положит конец этой дискуссии. — Я не умираю, Драко.       Он вздрагивает.       Он действительно вздрагивает.       Отшатывается, словно она только что физически нанесла ему удар, и она видит, как выражение его лица полностью меняется. На его губах, глазах и челюсти появляются трещины — одна за другой они разрывают его на части. И впервые он даже не пытается скрыть это от нее — позволяет словам задеть себя, и его маска срывается, полностью обнажая его перед ней.       Гермиона замолкает, ошеломленная его реакцией. Страшно видеть, насколько он переживает из-за чего-то, что касается ее, и она пытается понять, что это может значит. Она хочет рассказать ему: «Разве ты не видишь? Вот почему я не могу говорить об этом. Вот что я делаю».       Потому что за последние несколько минут она потеряла контроль над ситуацией, сказав совсем не то, что следовало, и теперь умоляет вернуть время назад, к тому моменту, когда она впервые открыла дверь.       Но затем Малфой так же быстро берет себя в руки. И это все равно что наблюдать, как разбитая статуя медленно собирается воедино, потому что теперь он становится каменным… непробиваемым. Холодным. И это выводит Гермиону из себя, поскольку беспокойство в ней сменяется явным отчаянием исправить то, что натворила. Вернуть его к себе, потому что она видит, как он замыкается в себе.       Скованными движениями Малфой аккуратно ставит зелье, которое все это время держал в своей руке, на столешницу рядом с собой.       — Мне пора, — наконец произносит он. Его рука опускает флакон и сжимает его в кулаке. Он опускает глаза в пол, и проходит несколько мгновений, пока он ждет, что она остановит его, скажет что-нибудь, что заставит его остаться.       Она приоткрывает рот, но в голове пусто, и она вновь открывает его с замирающим в горле протестом. Он отворачивается, когда она ничего не произносит, и направляется к двери.       Гермиона рефлекторно делает шаг к нему.       — Драко, — произносит она его имя с мольбой.       Он замирает в полуоткрытой двери. Ждет, но не оборачивается.       «Останься», — хочет попросить она его.       «Мне жаль», — хочет сказать она ему. — «Я была так одинока в этом, что уже не знаю, как мне вести себя с кем-то другим».       Но вместо этого слова, которые вырываются из нее, быстрые и глупые, трусливые и безрассудные — совсем не те, что на самом деле она хотела сказать.       — Ты расскажешь кому-нибудь?       Она знает ответ на этот вопрос в ту же секунду, как произносит его. Его спина напрягается, костяшки пальцев, которыми он держится за дверь, белеют, и молчание между ними становится мучительным.       Она так же быстро понимает, что этот вопрос может относиться к чему угодно — к проклятию или к тому, что произошло между ними прошлой ночью. У нее даже нет возможности взять свои слова обратно, потому что она знает столь же твердо, как и саму себя, что он никому никогда не скажет ни о том, ни о другом, и она опускает голову.       Он смотрит на нее, и в его глазах нет ничего. Никаких эмоций.       — Никто не должен знать, не так ли, Грейнджер?       Из нее будто выбивают весь воздух, когда она слышит в ответ свои собственные слова. Удар прямо в живот, от которого у нее перехватывает дыхание.       Когда он уходит, дверь за ним со щелчком закрывается, и тишина становится оглушительной.

***

      Едва они добрались до лондонского отеля, как Гермиона отстранилась от Амины и начала осматривать здание в поисках Малфоя. Он ушел позже, чем планировал, задержавшись из-за каких-то проблем с портключами, и как раз перед тем, как Гермиона ушла с Аминой. Он все еще должен быть здесь, в отеле, ожидать свой багаж, и Гермиона оглядывается в поисках знакомой копны светлых волос.       «Они ни за что не расстанутся на такой ноте», — лихорадочно думает она. Она наговорила много неприятных вещей, и единственное, что она сейчас знает, — после того разговора она не позволит ему уйти от нее. Ее глупая потребность саботировать все, что с ней происходит, не помешает этому.       — Гермиона, твой багаж…       Гермиона хватает Амину за руку.       — Ты где-нибудь видишь Драко?       Амина хмурится, видя отчаяние на лице Гермионы.       — Нет… Он, должно быть, только что прибыл, но…       — Мне нужно найти его, — растерянно бормочет Гермиона. Она разворачивается и начинает пробираться сквозь толпу людей на лестнице в поисках Малфоя.       — Гермиона, подожди, у меня для тебя сюрприз! — Амина зовет ее, но Гермиона отходит еще дальше, чувствуя, как ее сердце сжимается все сильнее от беспокойства по мере того, как увеличивается поток людей. Отель является портом прибытия путешествующих ведьм и волшебников, и вечером здесь обычно бывает гораздо больше народу. Она несколько минут осматривает холл, но в конце концов приходит к выводу, что его там нет, и направляется к главному выходу.       Она толкает дверь отеля и выходит на улицу. Солнце уже село, оставив после себя завитки голубого света на темнеющем небе. Воздух для мая ощущается значительно прохладнее, и неожиданный вид лондонского пейзажа на секунду останавливает ее, заставляя почувствовать себя подавленной. Она потирает лоб, ощущая, как в ее теле нарастает усталость после целого дня путешествия, и тяжело вздыхает, пока ее взгляд все еще бегает по неузнаваемым лицам.       Она уже готова сдаться и вернуться внутрь, чтобы поискать там еще раз, когда наконец находит его, проталкивающегося сквозь толпу в конце лестницы с багажом в руках. Он уходит от нее, и она вздыхает от облегчения, сбегая вниз по ступенькам отеля. Гермиона выкрикивает его имя, но шум заглушает ее голос, и потому она следует за ним, пока он не отходит к обочине дороги, где кажется не многолюдно. Она хватает его за руку прежде, чем он успевает аппарировать и исчезнуть.       В тот же миг ее руку больно выкручивают, сжимая в защитном жесте, и она прижимается к нему всем телом.       Она ахает от резкого движения и смотрит на него дикими глазами. Яростный, настороженный взгляд сменяется замешательством, когда он смотрит на нее в ответ, и через пару секунд тает в узнавании. Чемодан, который он держит в другой руке, с громким стуком падает на землю, полностью забытый. Его хватка на ней значительно ослабевает, и он опускает их сцепленный руки, чтобы ей не было больно. Он не отпускает ее, и потому она переплетает их пальцы, крепко держа его за руку.       — Что ты делаешь? — выдыхает он. Под его глазами залегли тени, уголки губ опущены от усталости. Его взгляд, кажется, не может остановиться на ее лице и перескакивает с одной точки на другую, впитывая ее целиком.       — Я искала тебя. — Гермиона сглатывает, преодолевая новую волну беспокойства. — Ты что, собирался просто уйти, так ничего и не сказав?       Его лицо становится замкнутым, а в глазах появляется усталость.       — Не думал, что мне есть, что еще сказать.       Она качает головой.       — Это не может так закончиться.       Он хмурится, но ничего не говорит. Он все еще смотрит на нее с недоверием, словно не уверен, к чему она клонит и действительно ли стоит сейчас перед ним. Она понимает, что, возможно, он тоже думал, что никогда больше не увидит ее, как только они вернутся домой, и их разговор в Марокко окажется последним.       Она представляла, что скажет ему, когда встретит, но все вылетает у нее из головы теперь, когда он пристально смотрит на нее. Она испытывает искушение отвести взгляд от его пристальных глаз, чтобы собраться с мыслями, но вместо этого лишь заставляет себя сделать глубокий вдох.       — Мне нужно с тобой поговорить.       — Я слушаю, Грейнджер, — тихо произносит он.       Она кивает, скорее себе, чем ему. Чтобы убедить себя продолжить.       — Я хочу, чтобы ты знал, хорошо? Я хочу, чтобы ты знал все. Но мне трудно говорить об этом, потому что я никогда не делала этого раньше…       Гермиона замолкает, на мгновение отводя взгляд от Малфоя, и заглядывает ему за плечо. Ей кажется, что она слышит свое имя — видит знакомую рыжую вспышку у входа в отель. Но когда все теряется, она снова смотрит на Малфоя. Он хмурится еще сильнее, его глаза ищут в ее лице нерешительность.       — Я пытаюсь сказать… — Она прочищает горло. — Я хочу рассказать тебе об этом, то есть я хочу, чтобы ты был кем-то в моей жизни, кто знает меня, но…       Словно притянутый магнитом, ее взгляд возвращается к отелю, вновь прикованный эхом ее имени, размытой фигурой, машущей ей ладонью.       Гермиона застывает, когда лед наполняет ее вены, проникая в легкие и сердце, полностью парализуя ее.       — Грейнджер, — говорит Малфой, и на его лице отражается замешательство, смешанное с необъяснимым беспокойством. Она чувствует, как его рука мягко тянется к ней, когда он снова пытается привлечь ее внимание.       Гермиона моргает еще раз, но это и в самом деле они.       Джинни, махающая руками, чтобы привлечь ее внимание, и Рон, стоящий у входа позади нее, в стороне от движущейся толпы.       Ее сердце бешено колотится в груди, и она резко качает головой, не веря собственным глазам.       Что они здесь делают?       В ушах звенит, и все вокруг замедляется. Шум, движение толпы — все замирает на одно бесконечное мгновение. Она не может поверить в то, что видит, и это настолько невероятно — увидеть своих друзей спустя столько времени, что она отпускает руку Малфоя.       Его голова автоматически опускается к своей, теперь уже пустой, ладони, к тому месту, где их пальцы всего мгновение назад были переплетены. Она пытается сказать Малфою хоть что-то, объяснить, что происходит, но в ее легких не хватает воздуха, и ей кажется, что она вообще перестает дышать.       И затем она идет, ноги двигаются сами по себе, когда оцепенение сменяется ледяной болью, — прочь от Малфоя, к своим друзьям.       Она проталкивается сквозь толпу и каким-то образом поднимается по лестнице.       Джинни взвизгивает и заключает Гермиону в объятия прежде, чем та успевает что-то сказать.       — Сюрприз! — визжит она, целуя Гермиону в щеку.       Ее руки опускаются, когда она смотрит на Рона. Он выглядит неловко, пока они стоят в углу, и она сразу понимает, что Джинни, должно быть, заставила его выйти. Порт заполнен иностранными туристами, поэтому их мало кто узнает среди толпы, когда на улице так людно и темно, — и все же, судя по выражению его лица, он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.       — Что вы здесь делаете? — спрашивает Гермиона, удивленная происходящим, когда Джинни отпускает ее. Рон слегка улыбается и притягивает ее к себе.       — С возвращением, Гермиона, — бормочет он на ухо, отпуская ее прежде, чем она успевает обнять его в ответ.       — Твоя подруга Амина прислала нам письмо пару дней назад, — объясняет Джинни с широкой задорной улыбкой на лице. — Она написала, что произошел несчастный случай и что ты неважно себя чувствуешь, поэтому было бы неплохо, если бы кто-нибудь из твоих друзей пришел и встретил тебя, когда ты вернешься домой.       У меня для тебя сюрприз.       Они здесь из-за Амины. Конечно, Амина захотела бы сделать для нее что-то приятное. Это хорошая идея, повод порадоваться. Любой, кто возвращается домой, хотел бы видеть, как его приветствуют друзья.       И она рада их видеть.       Правда ведь?       — О, — безучастно произносит она.       — У тебя такой вид, словно ты в шоке, — говорит Рон, пристально глядя на нее.       — Я не ожидала никого из вас увидеть, — отвечает Гермиона. Каждое слово звучит мучительно и искаженно в ее устах, теряя смысл, когда она произносит их вслух. Ей кажется, что она вышла за пределы своего тела и наблюдает, как все медленно разворачивается без ее согласия.       — Но разве ты не рада нас видеть? — визжит Джинни. — Хоть мы и рассердились, что ты так чертовски надолго уехала, не сказав нам ни слова, куда именно, Гермиона, мы все тебе прощаем. Теперь, когда ты вернулась, мы собираемся хорошенько это отпраздновать.       — Я… Что? Праздновать?       — Гарри на работе, поэтому он не смог прийти с нами, — говорит Джинни, беря Гермиону под руку. — Но ты его очень скоро увидишь, когда мы вернемся домой. У нас намечается вечеринка…       При этом слове ее рот наполняется желчью.       — Вечеринка?       — Не сильно большая, — быстро заверяет ее Джинни. — Только наши друзья в пабе Рона, которые хотят поприветствовать тебя после возвращения. Это должен был быть сюрприз, но, думаю, на сегодня с тебя достаточно сюрпризов.       — Кстати, о пабе, мне пора возвращаться, — говорит Рон, почесывая подбородок.       Джинни бросает на него сердитый взгляд.       — Ты можешь и подождать немного, Рональд.       Он хмурится.       — Ты сказала, что только, пока мы не встретим ее…       — Паб Рона? — По-видимому, она способна только повторять за ними слова.       — Я не могу оставить Симуса наедине с открытым баром, — бормочет Рон. — Он разорит меня.       — Не знаю, смогу ли я, — хрипит Гермиона, ее пульс учащается. — Я очень устала, Джинни. Я не могу…       — Я знаю, Гермиона. Не волнуйся, это всего лишь на пару часов, а потом ты сможешь пойти домой…       — Джинни, ты не понимаешь…       — А с кем ты вообще разговаривала? — спрашивает Рон, оглядывая толпу прищуренным взглядом. — Могу поклясться, что это был Малфой.       Она физически чувствует, как кровь отливает от ее лица. У нее кружится голова, и она спотыкается в попытке справиться с нехваткой кислорода.       Малфой.       О Боже… Малфой.       — Малфой? Зачем Малфою вообще здесь быть? — Джинни морщит нос. Она тянет Гермиону за руку, когда та начинает вырываться. — Гермиона, слушай, а где твой чемодан? Давай заберем его и пойдем…       Гермиона не слышит ни слова. Не может вспомнить из-за грохота в голове ничего, кроме его имени.       Малфой. Малфой. Малфой.       Гермиона оборачивается через плечо, ее сердце замирает в груди, а глаза лихорадочно ищут его.       Ее сердце сжимается, когда она понимает, что он ушел, растворившись в темноте.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ