Глава 25

      Магическая Британия       — Ты должна дышать, Гермиона.       Над зеркалом мерцает красная флуоресцентная лампа, а в ушах раздается непрерывное жужжание.       Смех просачивается сквозь дверные щели, отражается от пола и стен, становясь все громче и громче.       У женщины в зеркале мертвенно-бледная кожа и запавшие глаза. Она расплывается до тех пор, пока ее не становится возможно узнать, пока она не превращается в просто пятно на стекле, пока у нее не отнимают имя и она не оказывается никому не принадлежащей.       Одна рука прижимается к груди, другая — к животу, ногти впиваются в кожу. Ее легкие увядают, как засохшая роза, слишком долго пролежавшая на солнце, а ребра разлетаются на мелкие кусочки, как разбитая вдребезги тарелка. В комнате нет воздуха, нет кислорода, и если она не сделает вдох, то наверняка умрет.       — Ну же, дыши.       Хриплый голос; половина слов умирает в горле, остальные — на языке.       Земля дрожит, и стены вот-вот рухнут от силы землетрясения, но когда Гермиона хватается за раковину, понимает, что на самом деле это трясется она. Ее зубы стучат друг об друга с такой яростью, что начинает болеть челюсть. Она думает, что, возможно, они сейчас выпадут. Зубы один за другим будут отделяться от ее рта, как осколки мрамора, и падать в раковину, утекая в глубины канализации.       Она опускает голову, хватая ртом воздух и пытаясь просто дышать.       Она умрет, если не будет дышать.       Она умрет, если…       — Почему так долго? — Кулаки ударяют о дверь. — Мне нужно в туалет!       Гермиона открывает кран и поворачивает вентиль, пока вода не становится омерзительно холодной. Она подставляет ладони под воду и замирает, на мгновение забывая, что делать дальше.              Что она здесь делает?       Еще один удар, и Гермиона подпрыгивает, врезаясь плечом в стену.       — Займитесь этим в другом месте, ладно? Это не чертов мотель!       Она резко вдыхает, и ее грудь обжигает, когда легкие наконец-то наполняются воздухом.       Быстро прополоскав рот, она касается мокрыми ладонями щек и лба.       Она снова смотрит в зеркало.       Густые кудри, которые достались ей от матери. Карие глаза — от отца. А веснушки — от месяца, проведенного на солнце.       Эта женщина — она.       «Это я», — говорит она себе.       Гермиона отступает назад и отворачивается, не позволяя себе задержаться на своем отражении дольше. Она открывает дверь.       — Мерлин, как вовремя! — рявкает ведьма, сердито глядя на Гермиону. — Что вы вообще… О, Гермиона, это ты.       — Извини, — бормочет Гермиона и, опуская голову, выскальзывает из туалета в коридор. Шум проникает в затененное пространство — от стен отражается музыка, которую она не может узнать. Она сжимает переносицу, чтобы уменьшить давление в глазах. На мгновение она спотыкается и хватается за стену, чтобы не упасть.       Она не может этого сделать — она не может оставаться здесь. Она должна уйти. Ей не следовало приходить.       — Гермиона, вот ты где.       Гермиона поднимает взгляд на Луну, стоящую в конце коридора. На ней шарф в желто-красную крапинку и варежки длиной до локтей. В берет вплетены голубые гортензии, а из сумки через плечо свисают маленькие карманные часы.       Она мягко улыбается ей.       — Я искала тебя.       Гермиона выпрямляется, сжимает ладони в кулаки, чтобы унять дрожь, и направляется к ней.       — Прости, Луна, я была в туалете.       Улыбка Луны превращается в недоумевающую гримасу, ее глаза сужаются, когда она поднимает взгляд куда-то над головой Гермионы.       Гермиона следит за ее взглядом и нерешительно спрашивает:       — Что такое, Луна?       — За тобой повсюду следуют летающие пэтси. О! Один только что пролетел прямо над твоими волосами!       Гермиона неосознанно дотрагивается до своих волос и смотрит на пустой потолок над головой.       — Летающие пэтси?       Луна сочувственно кивает.       — Они следуют за путешественниками, составляя им компанию на их пути, чтобы им никогда по-настоящему не было одиноко. — Луна наклоняет голову. — Тебе одиноко, Гермиона?       Гермиона улыбается. Ее пересохшие губы трескаются от вынужденного движения.       — Представляешь, я видела мигрирующих взрывопотамов!       — Это, должно быть, было поистине захватывающее зрелище, Гермиона! — Улыбка Луны становится шире. — Надеюсь, в следующий раз тебе удастся увидеть, как самец взрывопотамов соблазняет свою самку. Обычно это происходит после миграции, так что ты, наверное, все пропустила, но это поразительно зажигательный танец.       — Я так рада снова тебя видеть, Луна, — говорит Гермиона.       Джинни подскакивает к Луне и обнимает ее за плечи. Она вкладывает большую кружку в руки Луны и целует ее в висок.       — Яблочно-карамельное пиво, любовь моя. — Она поворачивается к Гермионе. — Вижу, ты наконец вышла из своего укрытия.       — Где мой багаж? — спрашивает Гермиона, почесывая руку. Ее взгляд инстинктивно скользит по пабу, ни на чем особо не останавливаясь.       — У тебя дома. Ты уже уходишь? — Джинни надувает губы. — И часа ведь не прошло.       Гермиона качает головой.       — Мне еще нужно увидеться с Гарри. Он до сих пор не пришел. — Она снова смотрит на Джинни. — Как дела у Молли? Мне жаль, что меня не было с вами в этом году.       Джинни беззаботно пожимает плечами, хотя ее взгляд становится немного мрачнее. Луна склоняет голову ей на плечо и берет ее за руку.       — Мама… Ну, ты же знаешь маму. Спустя неделю ей стало лучше, но в те выходные она испекла две дюжины пирогов, чтобы не сидеть и не разговаривать с нами. Рон и Джордж напились. Снова. Папа не спускался к нам до конца выходных. Все как обычно, понимаешь?       — Я должна была быть там, — тихо говорит Гермиона. Это правда. Она должна была быть там. Несмотря на то, что она действительно не хотела присутствовать на праздновании, в конце концов, она все равно должна была прийти туда ради своих друзей. За последние семь лет, за исключением этого года, она ни разу не пропускала выходных у Уизли после дня празднования.       Все они скорбели, пока она…       — Нет, ты ничего не могла поделать, — уверяет ее Джинни. — Ты должна была быть именно там, где была, жить своей жизнью и забыть обо всем этом. — Джинни выпрямляется, сжимает ладонь Луны, а затем отпускает ее. — Ты что-нибудь будешь, Гермиона? Я принесу тебе.       — Я не могу. Меня сейчас стошнит, — отвечает Гермиона, а затем берет рюмку из рук Джинни и выпивает ее одним залпом. Она съеживается, едва не давясь, когда обжигающая жидкость попадает ей в горло. Все ее тело вздрагивает.       Джинни пристально смотрит на нее.       — Так. Может, на сегодня просто воды?       Гермиона кашляет и качает головой.       — Мы празднуем мое возвращение домой. Я счастлива быть дома! Так давайте же это отпразднуем.       Звучит нерешительно даже для ее собственных ушей, и ее улыбка, несомненно, выглядит натянутой и почти пугающей. Но ей кажется, что это самое подходящее, что можно сказать на вечеринке, устроенной в честь нее. Она понимает, что выглядит довольно измотанной, её настроение испортилось, как только она зашла в паб Рона, и хотя она почти не узнает собравшихся друзей Джинни и Рона, последнее, чего она хочет, — это показаться неблагодарной за то, что они сделали ради нее. К тому же она даже не может вспомнить, когда в последний раз встречалась со своими друзьями не из-за работы или общих дел.       У нее внезапно возникает непреодолимая мысль, что, возможно, ей следовало делать больше — выражать свою благодарность ярче. Что люди обычно делают на вечеринках? От одной только мысли о том, чтобы ходить и разговаривать с присутствующими, ей хочется вырыть яму и спрятаться в ней, но она обязана выбраться оттуда, сделать хоть что-то. Быть нормальной.       — Все в порядке, Гермиона?       Все в порядке, Грейнджер.       Гермиона отшатывается.       — Что?       Луна касается ее за локоть.       — Я спросила, с тобой все в порядке? Ты невероятно бледная.       Гермиона отшатывается от этого нежного жеста. Она передергивает плечами, чтобы избавиться от его голоса.       — Я в порядке, Луна. Прости.       Джинни делает шаг к ней.       — Гермиона…       — Схожу возьму еще, — говорит Гермиона и разворачивается, чтобы пройти к бару прежде, чем Джинни успеет возразить. Ей понадобится алкоголь, несмотря на протесты ее организма, если она хочет пережить следующий час.       Она проталкивается сквозь толпу незнакомцев — из-за приглушенного освещения паба ей особенно трудно различать лица. Гермионе раньше казалось, что Рон открыл свой паб, чтобы избежать возвращения в Хогвартс, но с годами она стала ценить это очаровательное заведение таким, какое оно есть, и признала на удивление строгие навыки Рона в управлении. Возможно, это место стало популярным благодаря тому, что олицетворяло послевоенное время, или, может, из-за того, что лучшим другом его владельца был сам Гарри Поттер, но интерес и поддержка общественности сохранились только потому, что Рон был хорош в своем деле, а его напитки — действительно вкусными.       Сегодня вечером заведение закрыто только из-за их вечеринки. Живая группа на сцене исполняет песни, которые она не знает, а скудное пространство наполняется потными телами и разговорами, которые тонут в окружающем шуме еще до того, как их услышат.       Липкая кожа Гермионы покрывается тонкой пленкой пота, а затрудненное дыхание только усиливается из-за густого тумана, нависшего над ее головой.       Она как раз замечает Рона за стойкой, когда кто-то окликает ее по имени. Она замирает на секунду, размышляя, сможет ли достаточно хорошо притвориться, что не расслышала, но к ней уже подходит Парвати.       — Гермиона! — взвизгивает она и притягивает ее к себе в объятия. — Не знала, что ты придешь!       — Как дела, Парвати? — Гермиона нервно улыбается Дину и Кэти, присоединяющимся к ним. Она внимательно изучает их лица. — У всех все хорошо?       Дин наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку.       — Ты хорошо выглядишь, Гермиона.       — Да, спасибо. — Она почесывает лоб. — Спасибо, что пришла.       — Я так удивилась, увидев тебя здесь, Гермиона, — говорит Парвати. — Ты ведь почти никуда не выходишь теперь.       — Я просто не очень люблю скопления людей.       — О, конечно. Скопления людей. Должно быть, это просто ужасно — иметь дело с толпой, которая постоянно следует за тобой по пятам. Но не волнуйся, здесь никто не захочет тебя сфотографировать, — многозначительно говорит Парвати и одаривает Гермиону милой улыбкой, словно желая смягчить боль от укуса змеи. Она протягивает ладонь и сжимает руку Гермионы с преувеличенно серьезным выражением. — Совсем скоро мы устроим девичник с остальными.       — В этом году ты пропустила все шоу, — говорит Дин прежде, чем Гермиона успевает придумать оправдание. — Это было потрясающе. Министерство действительно превзошло себя. Статуя была… красивой. — Он делает неопределенный жест рукой, указывая на ее лицо. — Кажется, они в самом деле уловили твою суть.       Требуется несколько мгновений, чтобы понять, что он имеет в виду. Она съеживается при воспоминании о чертовых статуях.       — Ах, да. Как жаль, что я пропустила это.       — Гарри в очередной раз заставили произнести речь. Бедняге, как обычно, подарили цветы, а потом велели «сказать пару слов». Он выглядел так, словно его вот-вот сейчас стошнит. — Дин снова начинает рассказывать о праздновании, но кто-то врезается в него сзади, проливая напиток на Кэти, которая вскрикивает и начинает быстро махать палочкой над своим платьем. Это оказывается кто-то, кого все знают, но Гермиона не может его имени. Она слишком поздно понимает, что волшебник бросил какую-то шутку, когда все уже во всю начинают смеяться.       — Кстати, Гермиона, — внезапно говорит Дин, поворачиваясь к ней. — Ты нашла пещеру?       — Какую пещеру? — спрашивает Кэти, переводя взгляд с Дина на Гермиону.       — Откуда ты знаешь о Пещере? — При упоминании этого ее сердце начинает учащенно биться. — Кто тебе рассказал?       Дин делает паузу, а затем медленно произносит, тщательно выговаривая слова, словно она пьяна:       — Ты отправилась на поиски пещеры, верно? Поэтому тебя не было на праздновании в этом году. Так сказал Рон.       — Тебя не было? — спрашивает Кэти, выглядя ошарашенной. — Где ты была?       — Мне показалось это таким странным — отправляться на поиски какой-то пещеры, — безмятежно добавляет Парвати. Она делает глоток своего янтарного напитка.       — Что ты вообще делала, пока искала пещеру? — перебивает Кэти, и в ее голосе звучит еще большее недоверие. — У нас и здесь полно пещер.       Гермиона потирает грудь.       — Нет, я не нашла Пещеру. Это долгая история.       Дин медленно кивает, вежливо улыбаясь.       — С кем ты была?       Гермиона застывает.              — Что ты имеешь в виду?       — С кем-то из наших знакомых?       — Почему ты спрашиваешь меня об этом?       Дин поднимает руки в защитном жесте.       — Мне просто интересно, Гермиона.       Она чувствует, как Кэти и Парвати смотрят на нее, а затем искоса переглядываются.       Боже, она становится параноиком.       Она сходит с ума и впадает в истерику от совершенно нормальных вопросов, которые можно задать человеку, вернувшемуся из путешествия. Она даже не знает, почему так защищается, не говоря уже о том, что находится на грани. Но она не может не реагировать так, словно ей есть что защищать. Секрет, который она должна хранить в тайне, чтобы его не запятнали другие.       Между ними повисает неловкое молчание, и Гермиона понимает, что ей нужно что-то сказать, чтобы разрядить неловкость, извиниться или заверить Дина, что все в порядке, но она физически не может вымолвить и слова. Она прикусывает до крови язык, ощущая металлический привкус во рту, и сглатывает его.       Кэти и Парвати перестают пялиться на нее, и Дин продолжает рассказывать о том, как кто-то сильно напился на вечеринке по квиддичу, на которую он ходил несколько недель назад. Гермиона впивается ногтями в ладони, пытаясь сосредоточиться на боли и вернуться в настоящее. Двое незнакомых ей людей присоединяются к разговору, и Гермиона чувствует, как ее медленно оттесняют к краю.       Они начинают сплетничать о своих общих друзьях, имена которых произносятся слишком быстро, чтобы Гермиона могла их расслышать. В течение нескольких минут Дин и Падма спорят о том, почему кто-то из их знакомых уволился с работы, но Джейд, студентка Когтеврана, которая училась на год младше их, вмешивается и говорит, что волшебник не уходил с работы, его на самом деле уволили. Все ахают, и это становится предметом бурного обсуждения, пока Кэти не замечает, что Ханна набрала вес, от которого, похоже, никак не может избавиться после рождения второго ребенка от Невилла в сентябре прошлого года, и все кивают в знак согласия, издавая сочувствующие вздохи. Гермиона собирается ответить Ханне, но разговор резко переключается на другую тему, оставляя ее в попытке все еще разобрать сказанное до этого.       От того, что она стоит здесь, у нее покалывает руки — от предплечий к локтям и затем к плечам проходит электрический разряд. Она думает, что раз они обсуждают других, своих друзьей, которых знали с самого детства, они наверняка будут говорить и о ней что-то подобное. Она пытается представить, как ее могут воспринять или какими окажутся разговоры вокруг нее завтра.       Будут ли они комментировать ее напускную замкнутость или ее скучное поведение? Может быть, они скажут, что она изменилась, стала непривычно тихой, и кто-нибудь выкрикнет тогда: «Слава Мерлину!».       А может, они уже обсуждали то, как она бросила своих друзей и исчезла на месяц, хотя должна была быть здесь, рядом с ними, вспоминать людей, которых они потеряли, и праздновать обретенную ими свободу.       Она наблюдает за окружающими ее людьми и понимает, что некоторые из них когда-то были ее друзьями. Что они все еще ее друзья — люди, бок о бок с которыми она сражалась в жестокой войне, и которая теперь позволяет им делать все, чего они захотят. И все же она больше не может выносить их присутствие. Не может понять, как они могут продолжать говорить о таких тривиальных вещах, когда она все еще не оправилась от того, что произошло всего несколько часов назад. Такое чувство, что мир разваливается на части, но единственная, кто осознает это, — она сама, и она ничего не может поделать с этим, кроме как наблюдать, как все это рушится прямо на нее.       Тогда ей в голову приходит ужасная мысль.       Она может закрыться в себе. Уйти куда-нибудь в глубь своего стеклянного дома, чтобы избежать всего этого, чтобы она смогла стоять здесь, кивать и произносить короткие слова одобрения, не выглядя при этом дурой и не страдая от разговоров вокруг. Заманчивость этого почти заставляет ее захотеть сделать это немедленно, но мысль также быстро сменяется отвращением к себе, и Гермиона отступает еще дальше от круга, словно защищая их от своего позора.       Она уже собирается уйти, когда улавливает конец фразы Парвати.        — …веришь, что Малфой мог это сделать?       — Малфой? — Гермиона вскидывает голову и смотрит на Парвати. — Какой Малфой?       Парвати колеблется, застигнутая врасплох резкостью ее тона.       — Я просто хотела сказать…       — Какой необычный кулон, Гермиона…       — Не надо. — Гермиона хватает Кэти за запястье прежде, чем та успевает коснуться кулона, свисающего у нее на шее. Она прикрывает его ладонью, словно не хочет, чтобы кто-нибудь до него дотронулся. Все вокруг нее замолкают, будто их голоса поглощает вакуум. Она опускает запястье и поворачивается к Парвати, не обращая внимания на шок в лице Кэти. — Что ты говорила о Малфое?       Парвати нервно оглядывается на остальных.       — Что в выходные, когда проходили поминки, он устроил в Мэноре вечеринку, но даже не удосужился прийти на саму церемонию. Это довольно бестактно — присутствовать на вечеринке, но не участвовать в поминальной церемонии, ты так не думаешь? Мы все прекрасно знаем, что он находится в Поместье, хотя никогда и не спускается вниз.       — Судя по всему, он каждую пятницу проводит закрытые встречи со своими лакеями из Хогвартса, — добавляет кто-то без всякой необходимости. — Стоит задуматься, о чем они там разговаривают…       — Это невозможно, — заявляет Гермиона, перекрывая гул в своей голове.       — Что именно? — одновременно спрашивают ведьма и Парвати.       — Малфоя не было на вечеринке. Его здесь не было.       — Тебе-то откуда знать? — фыркает Парвати.       — А ты откуда знаешь, если не ходила на вечеринку? — возражает Гермиона, прищуривая глаза. — Или, может быть, ты была там, в Поместье, и наслаждалась всеми благами, что он предлагает бесплатно. Одного раза никогда не бывает достаточно, не так ли?       Она оставляет Парвати, бормочущую что-то ей вслед, и направляется к бару — ее грудь колотится от ярости. Она взбирается на барный стул и садится напротив Рона.       — Мне чего-нибудь покрепче.       Рон даже не смотрит на нее и наклоняется к шкафчику под стойкой.       — У меня строгий приказ до конца вечера давать тебе только воду.       Джинни.       Гермиона сердито смотрит на Рона, когда он выпрямляется.       — Мне не нужна нянька, Рон.       Он указывает на нее строгим взглядом.       — Не смотри на меня так, Миона.       — Как именно?       — Взглядом Гермионы.       — У меня нет такого взгляда, — огрызается она, но выходит слабо. Она оттягивает ворот рубашки, ее кожа покрывается мурашками от табачного дыма.       У тебя такое выражение лица…       — У тебя в самом деле есть такой взгляд, — говорит Рон, не обращая внимания на ее испуганное выражение. — Он довольно пугающий, и ты смотришь им на меня прямо сейчас.       — Не понимаю, о чем ты говоришь, — шепчет она.       — Он появляется, когда что-то идет не по-твоему. — Он закидывает полотенце на плечо и вытирает об него руку. — Обычно этот взгляд обещает…       Гермиона замирает.       Этот взгляд обещает…       — Смерть, — заканчивает Рон.       Смерть.       Гермиона моргает.       — Гарри как-то назвал его диким.       — Прекрати, — выдыхает она. По ее спине пробегают мурашки. — Пожалуйста.       Рон протягивает руку и ставит перед ней тарелку с чипсами и стакан воды.       — Джинни просила дать тебе чего-нибудь поесть.       Гермиона с благодарностью принимает воду. Она смотрит поверх бокала, когда потрясающая миниатюрная темноволосая ведьма подходит к Рону за стойкой. Она жестом указывает на напитки за своей спиной, и Рон кивает, отвечая на вопрос. И тут, к удивлению Гермионы, Рон наклоняется и коротко целует ее в губы. Ведьма застенчиво улыбается ему в ответ, и затем уходит к остальным.       Стакан застывает у рта Гермионы. Она медленно опускает его и ставит на стойку, когда Рон возвращается в ней.       Раздается крик, а затем грохот. Вслед за этим следует смех.       — Эй! Поаккуратнее, пока я не отобрал его у тебя, приятель! — кричит на весь паб Рон. Он вновь поворачивается к Гермионе. — Чертов Симус. Такое чувство, будто этот человек никогда в жизни не видел рюмки.       — Кто это был? — спрашивает Гермиона, не отрывая взгляд от ведьмы. Ведьма подходит к Падме, и они смеются над чем-то — улыбка озаряет ее лицо.       — Где? О, это Лиззи.       — Лиззи, — ошеломленно повторяет она. — И как долго…       — Три месяца.       Гермиона вздрагивает. Ее не было всего месяц.       — Ты знаком с ней три месяца?       — Ну, вообще пять — с тех пор, как она начала здесь работать.       — Ты никогда не рассказывал мне, Рон.       Рон бросает на нее взгляд.       — Ты никогда и не спрашивала.       — Это нечестно. Ты всегда занят. Я почти тебя не вижу.       — И в этом нет моей вины, — парирует Рон с обвиняющим видом. — Я всегда рад видеть тебя в пабе. Ты знаешь, что я все время здесь.       — Но ты же знаешь, что я ненавижу толпы.       — Это моя работа.       — Я понимаю. Я просто говорю, что мне трудно приходить сюда в обычные дни из-за скопления людей. Папарацци постоянно преследуют нас по пятам, и я терпеть не могу, когда мои фотографии появляются в газетах…       — Джинни часто приходит сюда после своих игр. Гарри тоже заходит после работы. Кажется, они не имеет ничего против толпы.       — Я этого не знала, — тихо произносит она. — Не знала, что они регулярно встречаются с тобой. Я… — Губы Рона сжимаются, и Гермиона делает глубокий вдох. — Ты прав. Я должна стараться видеться с тобой чаще. Я буду приходить сюда после работы, когда смогу.       Рон выглядит неубежденным, но ничего не говорит. Когда его взгляд становится рассеянным и он начинает отстраняться, Гермиона быстро спрашивает:       — Ты хотя бы счастлив?       Он отвечает незамедлительно.       — Я еще ни с кем не был так счастлив.       Гермиона старается не морщиться. Она изучает его лицо и понимает, что он действительно выглядит счастливым. Светлым. Он в самом деле был таким в последние три месяца? Как она могла не замечать этого?       — Может, мне сходить представиться?       Рон выглядит смущенным.       — Думаю, она занята.       Она не знает, что ответить, но он оглядывается через ее плечо и, отстраняясь, произносит:       — Твой парень здесь.       Гермиона замирает, а затем поворачивается на своем стуле — ее глаза лихорадочно ищут кого-то. Она замолкает, когда понимает кого именно он имел в виду.       Она старается не обращать внимания на то, как замирает ее сердце.       Грохот в ее груди быстро сменяется невыносимой усталостью, когда она пересекает бар и подходит к очень сердитой Джинни.       Джинни поворачивается к ней, отходя в сторону.       — Я все время повторяю ему, что его не приглашали. Но он не…       — Ты не можешь запретить мне войти, — горячо возражает Джон. — Я сотрудник Министерства…       — Все в порядке, Джинни. — Она хватает Джона за руку и тащит его подальше от дюжины глаз, следящих за ними все это время.       — Гермиона, — говорит он, но его слова тонут в общем шуме, и Гермиона не слишком старается вслушиваться. Она тянет его в темный угол относительно уединенного коридора.       — Что ты здесь делаешь? — Ее голос звучит гораздо враждебнее, чем она ожидала от своего измотанного организма. — Зачем ты здесь, Джон?       Она ждет, что почувствует хоть что-нибудь. Радость, адреналин, возрождение какой-то давно угасшей искры, но в ней нет ничего, кроме усталости.       От него пахнет ржавыми сигарами, от которых у нее начинает чесаться в носу, а изо рта исходит сильный горьковатый запах алкоголя. Он пахнет собой, но запах алкоголя заставляет ее нервничать, и у нее возникает отчетливое ощущение, что ей нужно быть аккуратнее, начеку.       — Я скучал по тебе, — успокаивающе произносит Джон. Проходит несколько секунд, и она подозревает, что он ждет от нее каких-то ответных слов, возможно, благодарности.       Он скрыт в тени, и она не может разобрать выражение его лица. Но свет падает на его руку, которая поднимается, чтобы коснуться ее лица, и Гермиона отшатывается к стене.       — Джон… нет, — говорит она, но ее голос теперь звучит значительно тише.       Он все равно прикасается к ней. Его ладонь ложится на ее шею, а большой палец слегка надавливает на трахею. Она тяжелая, горячая и липкая, и ей хочется избавиться от нее немедленно. У нее возникает внезапное желание отрезать ему руку, если он не уберет ее через десять секунд.       Но он отпускает ее прежде, чем у нее начинается гипервентиляция.       — Я думал о нас.       — Мы больше не вместе, Джон. Здесь не о чем думать. Между нами все кончено.       Она удивлена тем, как быстро и ровно из нее вырываются слова.       Но он даже не задумывается над тем, что она говорит.       — Это немного драматично. Ты слишком драматизируешь.       Гермиона возмущается.       — Я не драматизирую.       — У нас был перерыв… — начинает он.       — А потом ты начал встречаться с другой.       И у нее началось… что-то с Малфоем.       — Но теперь, когда ты вернулась, я думаю, нам стоит продолжить. Мне кажется, у нас все было хорошо, ты так не думаешь?       — Я думала, что у нас все было хорошо, — признается она. — Но потом я поняла, что это неправильно.       Он издает короткий смешок, в котором слышится нотка удивления.       — Что, тебе это пустыня так сказала?       Она отодвигается еще дальше в угол.       — Я так решила, Джон.       — Гермиона, — говорит он. Он произносит ее имя с недоверием, словно ругает взрослого, который все еще верит в Санту. — Детка, перестань.       — Не называй меня деткой. Пожалуйста.       — Послушай, два года, ясно? Два чертовски хороших года. Мы не можем все бросить из-за слишком долгого перерыва. Я сейчас здесь, и ты тоже, так чего же мы ждем? Кто еще может быть рядом с тобой? Лучше этого не будет, Гермиона. Для тебя это все, детка, и ты это знаешь.       — Ты не можешь так говорить. Там…       — Вообще-то могу, — перебивает он. — Потому что через несколько месяцев я буду избран самым молодым членом Министерства в истории, а ты… ну, ты — это ты. Я нужен тебе.       — Ты меня не слушаешь. — В ее голосе звучит отчаяние, она умоляет его услышать ее. — Я сейчас очень устала. Я только недавно вернулась…       Джон разочарованно произносит:       — Неужели это ничего для тебя не значило? Ты готова все бросить, потому что устала? Это слишком опрометчиво, Гермиона, даже для тебя.       — Я просто думаю, что мы можем поговорить об этом позже. Когда я отдохну, а ты протрезвеешь.       — Что, ты хочешь, чтобы я извинился за то, что встречался с другой, когда у нас был перерыв? Тебе станет от этого легче? Извинения помогут тебе расслабиться и выслушать меня?       Ей неловко, она это понимает. Им обоим. Только почему-то возникает ощущение, словно это она ставит его в такое положение, и это жестоко.       Она качает головой и тихо произносит:       — Мне не нужно, чтобы ты извинялся.       Он скрещивает руки на груди и от этого кажется еще больше, шире. Тени окутывают его, делая похожим на фигуру, вызывающую чувство клаустрофобии, которая нависает над ней. Полностью обволакивает, создавая ощущение, что стены медленно начинают сужаться вокруг нее.       Она прижимает ладони к груди и приказывает себе дышать.       — Потому что мне жаль, если тебе больно из-за того, что я бросил тебя или что-то в этом роде, хотя на самом деле это ты бросила меня, когда я нуждался в тебе больше всего. Я нуждался в тебе, а тебя здесь не было.       Он берет ее за руку.       У нее возникает неистовое желание оттолкнуть его, но потом она понимает, что реагирует слишком остро. Это Джон. Они просто разговаривают. Не нужно раздувать из мухи слона, драматизировать и делать из этого то, чем оно не является.       Она позволяет ему касаться ее.       — Ты нужна мне сейчас, Гермиона. Ты действительно собираешься оставить меня, когда я больше всего в тебе нуждаюсь?       Она сглатывает пересохшим горлом.       — Я нужна тебе?       Он кивает и делает шаг в ее пространство. Теперь ей некуда деваться.       — Да, — бормочет он. — Ты важна для меня. Я не справлюсь без тебя, Гермиона. Ты знаешь это. Ты просто хочешь, чтобы я сказал это, но все в порядке, потому что я скажу это. Ради тебя я скажу это.       Два года, потраченных впустую. Вот что произойдет, если она сейчас уйдет. У нее разбилось сердце, когда она увидела статью, которую прислала для нее Джинни, верно? Это значит, что Джон важен для нее, он значимый человек в ее жизни, не так ли?       И, возможно, Джон прав — возможно, она поступает слишком резко, слишком глупо, пытаясь оттолкнуть его. Когда в ее жизни и так осталось мало людей, которые могли бы полюбить ее, она понимает, что не должна пытаться изолировать себя еще больше. Она не может продолжать так жить — оплакивать друзей, которые явно на ее стороне, и вести себя так, словно ее оставили в стороне.       — Я думаю, мы должны остаться друзьями.       — Друзьями, — невозмутимо повторяет он. Он морщится, будто это слово оставляет неприятный привкус у него во рту.       Она кивает.       — Я действительно хочу, чтобы ты был в моей жизни. Но сейчас я немного подавлена, так что, возможно, будет лучше, если мы снова попытаемся стать друзьями. Ты не против?       Он делает паузу, чтобы обдумать ее предложение.       — Но ты поможешь мне с интервью и выступлениями?       — Как друг, — подтверждает Гермиона, хотя перспектива участия в любых публичных мероприятиях заставляет ее чувствовать себя так, словно по ней бегают огненные муравьи.       Он отступает назад, и Гермиона облегченно выдыхает.       — Отлично. Я могу с этим справиться. Я был твоим другом раньше, и мы оба знаем, чем это закончилось. Я пришлю тебе подробности моего интервью.       Он наклоняется ближе, и Гермиона вздрагивает, отворачиваясь щекой в сторону, — его губы касаются мочки ее уха.       — Джон, — вздыхает она.       Он прочищает горло.       — Просто удостоверился.       Он оставляет ее в коридоре, стоящей в углу с опущенной головой. Ей требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, и она решает, что на сегодня с нее достаточно празднований. Ей кажется, что ее сейчас стошнит. Прямо здесь, в пабе Рона, на глазах у всех этих людей, ее стошнит, и это появится в завтрашнем «Пророке» под ярким заголовком. Она окажется в центре внимания как минимум на ближайшие два дня, ее лицо будет мелькать на фотографии крупным планом, пока не появится следующая громкая новость о чем-то еще.       Гермиона отступает в толпу, и кто-то хватает ее за руку.       — Золотой тост за Золотую девочку! — кричит Симус ей на ухо и подносит бутылку к ее губам.       — Симус! — Она пытается вырваться, но он впивается пальцами в ее кожу, а другой рукой обнимает за плечи и притягивает к себе. Она знает, что люди смотрят на нее, но никто не приходит на помощь. Симус хватает ее за подбородок и с силой подносит напиток к губам, стакан ударяется о ее зубы, но жидкость не проходит дальше. Она задыхается от горечи вкуса и отворачивает лицо в сторону. Он промахивается, и липкий алкоголь стекает по ее челюсти на шею.       — Не надо, Симус! — Она с силой отталкивает его и вытирает лицо. Она смотрит на него, и щеки горят от унижения. Его полуоткрытые глаза блестят. — Симус, ты пьян!       Он хохочет, его слова звучат невнятно:       — Отлично, А-миона!       Гермиона отворачивается, избегая взгляды, которые, как она знает, теперь устремлены на нее, и встречается глазам с Гарри в окне.       Он стоит, прислонившись к стене паба, и курит, когда она выходит к нему навстречу.       Гарри отворачивает голову, чтобы отогнать от нее дым.       — Ты вернулась.       Она опускает взгляд на свой большой палец. Кожа вокруг него кровоточит.       — Мне постоянно об этом напоминают.       Он затягивается сигаретой, как она понимает, магловской, и смотрит на нее. Зеленый оттенок потускнел, под глазами залегли синяки. На нем мантия аврора.       Она задается вопросом, собирался ли он зайти внутрь и найти ее до того, как она уйдет домой.       — Как вижу, тебе весело, — иронично замечает он.       Гермиона вздыхает, прислоняясь плечом к кирпичной стене рядом с ним.       — Я благодарна за то, что мои друзья рядом.       Он фыркает.       — Я говорил Джинни, что это плохая идея. Никто в здравом уме не захочет устраивать вечеринку-сюрприз сразу по приезде домой. — Он морщит нос. — От тебя пахнет так, словно ты только что прыгнула в реку с огневиски.       — Симус вылил на меня полбутылки, — ворчит она. Она проводит палочкой по своей рубашке и высушивает ее.       — Чертов Симус, — бормочет Гарри.       — Разве ему было настолько плохо до этого? Или в последнее время все стало только хуже?       — Он справляется единственным известным ему способом.       — Прошло семь лет, — говорит она, и ей тут же хочется закатить глаза. Как будто время что-то изменило для нее — для любого, кто пережил войну. — Ему нужна помощь.       — А кому из нас она не нужна? — Сигарета догорает, пепел потрескивает, когда он снова затягивается. — Джинни сказала мне, что с тобой произошел несчастный случай.       — Да.       — Хочешь поговорить об этом?       — Не очень.       — Хорошо.       Она постукивает каблуком по брусчатке у себя под ногами.       — Ты знал о Роне и Лиззи?       — А ты нет?       Гермиона краснеет. Она качает головой.       — Она очень милая. И безумно веселая. Думаю, она его успокаивает, чего, кажется, никому никогда не удавалось. Честно говоря, я не представляю, как ему вообще удалось заполучить ее.       — Звучит так, будто ты давно с ней знаком. А я даже не знала о ее существовании до сегодняшнего дня.       — Гермиона. Не делай этого. Это Рон.       — Прости. — Ее руки дергаются, словно она хочет обнять его, хотя бы для того, чтобы кто-то обнял ее. Но вместо этого она касается его щеки. — Как у тебя дела, Гарри?       Гарри протягивает руку и накрывает ее ладонь своей. Видение, так похожее на то, что было у нее целую жизнь назад, согревает ее сердце.       Он похлопывает ее по ладони, а затем убирает ее. Ее рука снова падает вниз.       — Я в порядке, Гермиона.       Она внимательно смотрит на него.       — Ты выглядишь измученным.       — Мне постоянно это говорят.       В ее животе прорастает семя паники. Она внимательно смотрит на него, ищет признаки, которые ей так хорошо знакомы. Он перестал ходить на сеансы к целителю? Он снова начал слишком много пить? Из-за ввалившихся щек он выглядит изможденным, а мантия болтается на плечах гораздо свободнее. Она видит, что он по-прежнему ничего не ест. Но это известная проблема, так как чаще всего он попросту забывает поесть.       Она думала, что ему стало лучше, и у нее скручивает живот. Ее не было целый месяц — кто-нибудь еще знает, что что-то не так?       Она пытается вспомнить, как к нему подступиться. Какие шаги предпринимались в прошлые разы, когда ему требовалась ее помощь. Ей всегда было сложно с Гарри. Она не может показать ему, что пытается помочь, потому что, во-первых, он всегда лучше Гермионы умел обращаться за помощью, а во-вторых, он легко может отвернуться и упрекнуть ее в том, что она сама не делает того, о чем просит.       — Я не видела Чо внутри, — начинает она, надеясь, что ее слова звучат непринужденно.       — Мы сейчас не вместе.       — О. — Наверное, так оно и есть. Но может и нет, потому что он не выглядит слишком расстроенным из-за этого. — Что-то случилось?       Он пожимает плечами.       — Мы хотели разного. Вернее, она хотела многого, а я, похоже, не могу ей этого дать.       — Что значит «многого»?       — Любви, — просто отвечает он. — Той, что навсегда.       Гермиона наблюдает, как он сминает сигарету и достает из пачки новую.       — Ты не думаешь, что сможешь любить ее вечно, Гарри?       — Я не думаю, что кто-то может любить кого-то вечно.       — Ты любишь Рона и любишь меня, разве нет?       — Все заканчивается, Гермиона. Гораздо быстрее, чем мы думаем.              Она усмехается.       — Ты говоришь так, будто…       Она резко замолкает.       Гарри удивленно поднимает бровь, когда она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Когда она не продолжает, он произносит:       — Таких, как мы, не любят, Гермиона.       Она замолкает, не зная, как сказать ему, что на самом деле надеется, что он ошибается. Ей больно слышать, как он говорит это. Гарри, который больше всех на свете хотел, чтобы его любили, который так отчаянно хотел иметь семью превыше всего остального. Он лучший из них и заслуживает этого больше кого бы то ни было.       — Мерлин, Гермиона, — произносит Гарри, вновь ловя на себе ее взгляд. — Я в порядке. Я занят работой. Мне пришлось взять несколько выходных из-за открытия этой чертовой статуи, и у меня накопилось слишком много дел.       — Мне жаль, что меня не было рядом с тобой.       — Да, ну, не все могут просто сбежать, когда захотят.       Ох.       Она притворяется, что ей не больно.       — Теперь я дома, Гарри.       Он просто хмыкает в ответ, а затем переводит на нее оценивающий взгляд.       — Ты изменилась.       — Как именно?       — Не знаю, что-то появилось в тебе после этой поездки.       — Что-то хорошее или плохое?       — Что-то неизвестное, я бы сказал.       — Что ты имеешь в виду?       — Как будто в твою жизнь вошло что-то, чего раньше не было, и трудно понять, хорошо это, плохо или нейтрально.       — О.       — Раньше была одна версия тебя, а теперь появилась другая…       — Какая версия?       — Что?       — Какая версия меня была раньше?       Он делает паузу, чтобы подумать.       — Та, что была тихой.       — Я все такая же тихая, тебе так не кажется?       — Полагаю, что да, — размышляет он. — Но раньше ты молчала, потому что тебе больше нечего было сказать, а теперь ты молчишь, словно тебе есть что сказать, но ты не знаешь, как и кому.       Она обдумывает это, а затем задумчиво поджимает губы.       — Может ли кто-то измениться за месяц?       — Многое может произойти за месяц, ты так не думаешь?       — Да, — говорит она, отводя взгляд. — Думаю, да.       Гарри отталкивается от стены и поправляет мантию. Он тушит сигарету о стену и взмахом палочки стряхивает пепел. Он направляется ко входу.       — Гарри, — зовет она. Он останавливается, кладя руку на дверь. — Если бы у тебя появился выбор уйти, ты бы ушел?       Он качает головой.       — У меня нет такого выбора.       — Но, допустим, он у тебя есть, — настаивает она. Для нее это важно, хотя она и не до конца понимает, почему. — Допустим, что-то позволило тебе уйти или… или кто-то пришел и забрал тебя от всего этого. Ты бы ушел?       Ему даже не нужно думать над ответом.       — Давным-давно, Гермиона.       Ночную тишину снаружи нарушают только звуки смеха и звона бокалов, доносящихся изнутри. Гермиона обхватывает себя руками, защищаясь от прохлады ночного ветра, и наблюдает через окно, как Гарри заходит в паб. Раздаются радостные возгласы, его имя выкрикивают, как гимн, и он тут же оказывается поглощен толпой. Музыка становится громче, и земля пульсирует у нее под ногами. Ведьма забирается на стойку бара и начинает выливать алкоголь в рот другой девушки, словно из фонтана, увековеченного в память о богине. Раздается громкий хлопок, и с потолка начинают сыпаться каскады конфетти, а затем звучать взрывы удивленного смеха.       Она смотрит на небо. Ночь пасмурная, луна и звезды исчезли из виду. Всепоглощающая тьма, пустая и холодная. Знакомая, но отстраненная.       «Это мои друзья», — напоминает она себе.       И все же вот оно, знакомое зарождающееся чувство, от которого, как ей казалось, удалось сбежать. Разделение существа среди существ, выходящее за пределы отделяющих их окон. Перемещение между местами, момент среди моментов — навсегда недосягаемое, как рука, протянутая к отражению в воде.       Когда она возвращается домой, тишина становится невыносимой. Огни пробуждаются, когда она переступает порог, но кажется, что появляются новые темные углы, которых раньше не было и которые теперь она не в силах разглядеть.       Она стоит посреди своего танхауса и оглядывает пространство, похожее на пещеру. Ее дом всегда был небольшим, уединенным пространством, расположенным в магловском районе. На первом этаже находится небольшая кухня, совмещенная с зоной отдыха с письменным столом и камином с работающей системой обогрева, и лестница, ведущая в ее единственную спальню. За исключением ее багажа, аккуратно сложенного рядом с письменным столом, на котором в ожидании ее томится работа от Министерства, оставленная ассистенткой, все выглядит в точности так, как она и оставляла. Нетронутая и упорядоченная система, которая имеет смысл лишь для нее одной.       Ее кружка, стоящая рядом с заварочным чайником. Тапочки, лежащие возле двери. Стопки книг, разложенные на всех поверхностях, до которых она могла достать. Все они покрылись тонким слоем пыли.       Пустая тишина ее дома, которой она когда-то дорожила, теперь вызывает в ней чувство беспокойства. Ей хочется снять с себя одежду, стянуть все вещи одну за другой, а затем сжечь их над раковиной, хотя бы для того, чтобы избавиться от воспоминаний этого дня.       Может быть, ей и следовало бы поспать, но мысль о том, чтобы лечь в постель и поддаться притяжению сна, странно пугает.       Потому что она может никогда не проснуться.       Потому что она проснется одна.       «Это мой дом», — думает она, но ничего не чувствует.       И поэтому она садится за свой стол, зажигает свечу и принимается за работу.

***

      Гермиона не знает, радоваться ей или удивляться тому, что с тех пор, как она уехала и вернулась, ничего не изменилось.       И сразу же жизнь ее дома наполняется работой и обыденными обязательствами, о которых она лишь на мгновение смогла забыть. И она бы смирилась с этим, даже предпочла бы постоянство своего плотного графика, если бы ее не преследовали такие ужасные мысли.       Все напоминает ей о нем.       Это безумная, возбужденная форма существования — постоянно искать и не находить того, чего ищешь. Если раньше она могла вслепую оглядеться по сторонам и отыскать его во всем, то теперь она поднимает взгляд и видит лишь пустые, никому не принадлежащие глаза.       Ее мысли так же лихорадочны, как и ее физическое состояние.       «Думает ли он обо мне», — спрашивает она себя. — «Ищет ли он меня так же, как ищу его я?»       Ей нужно поговорить с Малфоем, сказать ему хоть что-то, объяснить, что произошло. Но она даже не знает, как с ним связаться, где именно его найти. Она вдруг понимает, что не знает о нем ничего полезного. Ничего существенного и конкретного о том, каким человеком он стал в этой стране. И она корит себя за это, потому что застряла здесь, в этой пропасти, где столько всего произошло, и все же ей нечего показать.       «Я еще не закончила», — хочет она крикнуть всем, кто готов ее выслушать. — «Ничего еще не кончено».       Существуют ее версии, до и после, и между ними высокая, растущая стена, которую она не в силах преодолеть.       «Это не может ничего не значить», — думает она, глядя на эту стену. — «Это не может быть зря».       И она все пытается и пытается взобраться на стену, дотянуться и взять за руки эти две версиями себя, но стена продолжает расти, и ее руки горят от боли, когда она пытается удержаться, — она висит на гвозде, и потому ей ничего не остается, как просто отпустить.       Однажды вечером она пишет для него письмо, а на следующее утро сжигает его. Мысль о том, что он может прочитать его и все равно не ответить, или, что еще хуже, увидеть ее имя на конверте и вообще никогда его не открыть, вызывает в ней тошноту.       Ностальгия должна быть теплой и оживляющей, но во рту от нее появляется лишь кислый привкус. Она чувствует себя так, словно ее разрезали от шеи до живота, — ее кожа разодрана, как открытая рана, и она просто ждет, когда кто-нибудь придет и вновь сделает ее целой.       Она пытается использовать окклюменцию, чтобы хотя бы немного поработать без постоянных навязчивых мыслей о нем, о пустыне, об их руках, тянущихся к звездам, но на деле ей так и не удается попасть в свой стеклянный дом, потому что она знает, что должна это помнить. Если не вспомнит она — не вспомнит никто, и все будет так, словно этого никогда и не было. По крайней мере, в ее голове это все еще существует.       Она стоит у себя на кухне и думает: «Я хочу домой».       «Возможно, мне не следовало уезжать», — пишет она однажды в письме Джинни. Она сидит в своем кабинете в Министерстве и просматривает правки книги, которую отправила перед поездкой редактору. В то утро она получила сообщение от своей ассистентки, что ее некоммерческая организация продолжит работать до конца этого года и в течение всего последующего. Анонимный спонсор, который помогал ей раньше, снова обратился к ней и отправил еще одно пожертвование, пока она была в отъезде. Гермиона вздохнула с облегчением, жалея, что не знает его имени, но она была слишком погружена в свои мысли, чтобы попытаться понять это.       «Если бы ты никуда не уехала», — отвечает Джинни, — «как бы ты поняла, что вернулась домой?»       Проблема заключается в том, что когда ты уходишь из дома, ты неизменно берешь себя с собой, куда бы ты ни направился. Как бы далеко ты ни убегал, тебя всегда тяготит собственное присутствие. Но когда ты возвращаешься домой, часть тебя навсегда остается где-то там, далеко. И так происходит везде, где бы ты ни находился, — кажется, что ты все тот же и одновременно полностью не найден.       Гермиона здесь, но в то же время и там, рядом с ним, и это значит, что она нигде.       — Расскажи мне о своей поездке, — просит Джинни одним субботним утром.       Гермиона не встречалась со своими друзьями уже больше двух недель, решив с головой уйти в работу, чтобы отвлечься от того, как быстро менялась ее жизнь после поездки. Она несколько раз пыталась зайти после работы в «Рыжий Шот», чтобы повидаться с Гарри и Роном, но каждый раз, когда она там появлялась, при виде толпы у нее сжималось сердце. В конце концов, она просто здоровалась с Гарри и Роном и уходила прежде, чем другие успевали заметить ее присутствие. Однажды вечером она пригласила их в гости, но мысль о том, что ей придется развлекать своих друзей, кивать, задавать вопросы и отвечать на них по очереди, когда она не спала больше сорока двух часов, довела ее до нервного срыва. Она попросила перенести встречу на другой раз и пообещала исправиться.       Джинни прислала ей сову на следующее же утро, очень строго предупредив, что если она не придет навестить ее, то ей придется взять дело в свои руки. Неопределенность угрозы в конечном счете заставила ее настолько смириться с этим, что Гермиона пригласила Джинни и Луну к себе домой, решив, что в знакомой обстановке у нее будет больше контроля и возможности чередовать работу и друзей. Перед их приездом она купила коробку шоколадных круассанов в магловской пекарне, которую, как она знала, очень любила Джинни, чтобы компенсировать свое отсутствие. Джинни бросила один взгляд на Гермиону, и все ругательства, которые были у нее на языке, исчезли.       Теперь Гермиона поднимает взгляд от «Пророка», который держит в своих руках уже несколько минут. Выпуск пришел в понедельник, и она, недолго думая, взяла и быстро засунула его в рабочий ящик. Она откладывала его прочтение целую неделю, довольствуясь тем, что не читала о событиях воскресенья, и в то же время в ярости размышляла о том, что в Поместье все еще устраивают вечеринки. Она понимала, что Малфой, скорее всего, не посещал их, и появление на вечеринках не обязательно объясняло его занятость, но она также не знала, чем он занимался в настоящее время.       Ее разум был переполнен отговорками и драматическими вариантами его дней, и она решила, что чтение об этом не поможет ситуации стать менее невыносимой. Кроме того, она обнаружила, что гнев — более подходящая и контролируемая, непостоянная эмоция, и она продолжила яростно обвинять его в том, что он все еще не связался с ней, говоря себе, что если бы он захотел, то мог бы написать первым. Это он виноват в том, что она стала такой, и она злится, что он осмелился преследовать ее, как какой-то викторианский призрак, жаждущий мести.       Как она знает, он развлекается в Италии только потому, что может.       Но осознание того, что завтра в Мэноре состоится еще одна вечеринка, заставило ее снова потянуться за газетой, и она почувствовала опьянение от упоминания его имени и небольших обрывков информации о его жизни, которые «Пророк» соизволил предоставить, хотя большая часть из них и была ложью.       В ней нет ничего, что бы она не читала прежде. В статье использован тот же покровительственный тон и список известных и состоятельных имен, с которыми она никогда не встречалась, как и в других статьях, написанных о его вечеринках.       Тем не менее, она отмечает, что «Малфой» упоминается двадцать раз, а «Драко» — десять.       — Что ты хочешь знать? — спрашивает она, ее взгляд прикован к фотографии фейерверка, взрывающегося над Поместьем. Если бы она уже не обратила внимания на небольшое разнообразие используемых огней и их точное расположение, над какой вершиной они взрывались, она бы подумала, что «Пророк» использует одну и ту же фотографию.       — Что ты делала? Что ела? Гермиона, газета все еще останется здесь, когда мы закончим. Не могла бы ты присесть и позавтракать с нами? Я столько дней не видела тебя.       — Прости. — Гермиона виновато кладет газету на стол. — Какой был вопрос?       — Тебе было весело, Гермиона? — спрашивает Луна, потягивая чай с лавандой, который принесла ей Гермиона.       Гермиона замолкает.       Руки Малфоя крепко обхватывают ее за талию. Гладкая чешуя Лейлы, оглушительный звук хлопающих крыльев. Ветер развевает ее волосы, а заснеженные вершины гор открываются навстречу бесконечному океану цвета индиго.       Доверься мне.       — Я летала на драконе, — отвечает Гермиона, отодвигая от стола с завтраком стул и усаживаясь на него.       Глаза Джинни расширяются, она выглядит впечатленной.       — Правда?       Гермиона кивает.       — Дважды.       Луна выдыхает.       — Что еще?       Ее волшебная палочка у его горла. Песок у нее под ногами, грязь у него на щеке. Ледяная вода ласкает ее кожу. Косой серо-голубой свет нового рассвета.       Ты в безопасности, Грейнджер.       — Я плавала в океане, — говорит она. — А потом отправилась в пустыню. Там под ночным небом можно было увидеть всю галактику. Я завела новых друзей, и мы рассказывали друг другу истории, сидя у костра. Потом я заблудилась в пустыне и нашла не ту пещеру.       — Черт возьми, Гермиона, — говорит Джинни. — Это же целое кругосветное путешествие. И что случилось потом?       Его губы на ее губах, твердые и властные, но затем мягкие и нежные. Ее ногти на его спине, и его имя на его щеке. Его дыхание, теплое и трепетное, на ее шее. Она закрывает глаза.       Скажи, что не отпустишь.       Гермиона улыбается — это ее первая настоящая улыбка с тех пор, как она вернулась домой.       — А потом ничего. Я вернулась домой.       Джинни просит рассказать что-нибудь еще, и Гермиона рассказывает о Сафии аль-Джабар, о ночах, которые она провела, копаясь в дневнике, читая и перечитывая каждую строчку, чтобы разгадать тайну, которой был Кахиф аль-Нур. Она рассказывает им о палатках, заклинаниях и огнях в небе, о которых их предупреждали.       Она рассказывает им обо всем, кроме Малфоя.       Только лишь спустя час безуспешных попыток переписать закон Невилла, она поворачивается к Луне и Джинни. Они решили остаться на обед, несмотря на то, что Гермиона настаивала на том, что ей лучше побыть одной.       Ее мысли снова вернулись к пустыне и к нему, и, хотя она вновь ощущала беспокойство, теперь появилось что-то еще — что-то неизведанное и более тяжелое.       Она нерешительно спрашивает их:       — Как вы понимаете, что влюблены?       Они выглядят озадаченными этим вопросом, но не уточняют, почему она спрашивает или о ком она спрашивает.       — Ты становишься счастливее, — говорит Луна, застенчиво поглядывая на Джинни. — Как никогда прежде.       — Секс с ними просто потрясающий, — говорит Джинни чуть позже, помогая Гермионе готовить обед на кухне. Затем она откладывает половник, которым Гермиона велела ей размешивать соус, и улыбается про себя. — Но то, что происходит после секса, — захватывает дух.       Луна берет Гермиону за руку и подставляет ее теплому, бархатистому солнечному свету:       — Когда ты рядом с ними, то чувствуешь себя вот так.              Гермиона отводит взгляд, у нее перехватывает горло.       — Ты, конечно, будешь бороться, — продолжает Джинни с набитым пастой ртом, — но тебе захочется забрать их боль, чтобы больше никто и никогда не смог их ранить.       Позже, когда Гермиона занималась мытьем посуды, Луна отвела ее в сторону и прошептала на ухо:       — Ты всегда знаешь, когда ты дома.

***

      Той же ночью к Гермионе прилетает сова.       Чувствуя, как пульсирует у нее в ушах, Гермиона берет письмо в руки и переворачивает его, чтобы посмотреть отправителя.       На конверте знакомым почерком написано имя Амины. Внутри письмо и две фотографии.       Моя дорогая Гермиона, великолепная подруга и сокровище моего сердца,       Надеюсь, ты оправилась от путешествия и хорошо себя чувствуешь. Я очень по тебе скучаю.       Я вернулась домой и с тех пор изучаю историю Сафии аль-Джабар, чтобы отыскать возможные подсказки о пещере, которую ты нашла. Я приложила найденную в архивах фотографию, на которой она запечатлена со своим мужем на официальном обеде после ее возвращения в Россию.       Гермиона достает фотографию и хмурится. Она уже знает, как выглядела Сафия, однако ведьма, которую она замечает на этом снимке, стоящей рядом с аристократом, пугающе отличается от девушки, которую она видела на фотографиях, сделанных до поездки. Черты ее лица остались прежними, но что-то в нем очевидно изменилось и исчезло. И все же она находит то, что цепляет ее воспоминания.       Сердце замирает, когда до нее наконец доходит. Женское лицо, которое она видела в пещере перед тем, как ее поглотили пески, принадлежало Сафии.       Конечно, вернувшись домой, она стала бы выглядеть иначе. Отдавая часть своей души, чтобы связать ее с другой, ты теряешь то, что когда-то составляло тебя. Искажение души изменило ее облик. Это была та же Сафия, но какой-то части ее не хватало.       Гермиона читает остаток письма.       Ты упомянула, что, возможно, у Сафии был роман, и это не давало мне покоя. Поэтому я вернулась к записям об экспедиции и просмотрел всех ее участников, а также близких друзей Сафии, сотрудников и семью ее мужа в России. Не уверена, но мне кажется, я кое-что нашла. Если ты помнишь, одним из участников экспедиции был Лукьян Семенов. Лукьян работал археологом и являлся членом Русского волшебного географического общества, в его обязанности входило отслеживание и записывание всех проводимых экспедиций. Именно после встречи с ним Сафия решила отправиться в экспедицию в Сахару на поиски Кахифа аль-Нура. На второй фотографии мужчина, крайний справа, — Лукьян. Я внимательно изучила письма, которыми они обменялись перед поездкой, и, хотя не могу сказать, что там было что-то явное, что могло бы указывать на их роман, я нашла письмо, которое она отправила ему после возвращения домой. Странно то, что Лукьян Семенов так и не вернулся из той экспидиции. Считается, что он погиб во время путешествия либо во время шторма, как и другие члены экспедиции, либо каким-то другим образом, о котором нам ничего неизвестно.       Тем не менее, в этом письме она пишет: «Когда-нибудь настанет день, когда не будет иметь значения, кем была я и кем был ты. Не будет иметь значения, что мы оставили позади и что потеряли. Однажды я уже сказала это тебе и повторю это вновь: кто-то вспомнит о нас, даже в другом времени. И если этого никогда не произойдет, пусть в бесконечную пустоту донесется крик о том, что я была там, что мы когда-то были вместе, и я всегда буду помнить тебя».       Гермиона, что еще более пугающе, так это то, что имя Лукьян в переводе на русский означает «свет». На арабском это значит…       «Нур».       Гермиона содрогается и хватается за край стола. Она переводит взгляд на вторую фотографию и смотрит на Сафию. Ее руки чопорно сложены впереди, хоть она и улыбается в камеру. Справа от нее стоит высокий мужчина с красивыми чертами лица и широкими плечами. Лукьян обнимает за плечи волшебника, стоящего рядом с ним, он улыбается, как и все, но его глаза не смотрят в камеру. Его взгляд так очевидно прикован к Сафии. На закольцованной фотографии взгляд Сафии устремлен в пространство, застенчивый, но в то же время открытый. И все же, до боли очевидно, в чьи глаза она пытается заглянуть. Множество ответов, вопросов и секретов, содержащихся в одном этом взгляде, так понятны для любого, кто захочет их увидеть.       Как можно было не догадаться о том, что происходило между ними?       Неужели они были настолько слепы или это их любовь была так искусно скрыта?       Но Гермиона видела эту фотографию перед поездкой и не заметила тогда ничего необычного. Так почему же сейчас это стало для неё таким очевидным? Почему она так хорошо понимает, что происходило между ними двумя?       Тихие, лукавые взгляды, учащенное дыхание всякий раз, когда они входят в комнату, непроизвольное желание продолжать смотреть, даже когда это причиняет боль — особенно когда это причиняет боль. Отсутствие благоразумия и тайная гордость, словно вы единственные влюбленные на свете, щемящее чувство, что никто никогда раньше не испытывал такой любви — не в такой степени, не с такой силой. Как если бы твоя любовь была творцом цветов и счастья, первой из первых, началом всего бесконечного.       Она понимает это — и жаждет этого сейчас.       Она вспоминает все те случаи, когда Сафия писала «Нур» в своем дневнике, и задается вопросом, в какие из них она имела в виду Лукьяна, а в какие — просветление, и значило ли для нее и то, и другое одно и то же.       Гермиона представляет, как отчаяние цепляться за их тела, как Сафия и Лукьян, умирая, идут и идут по пустыне после жестокой бури, ища хоть какое-то пристанище, но их тела слишком устали и изранены.       Они молятся: «Останься в живых, останься в живых, ради меня, останься в живых».       Найти пещеру, а затем, не задумываясь, совершить нечто столь ужасное — оторвать частичку своей души и привязать ее к нему, чтобы он мог прожить еще немного. Она думает о том, как Сафия приняла ужасное, но необходимое решение оставить его, чтобы вернуться и позвать кого-то на помощь. О том, как она создала заклинания и защитные чары, думая, что должна защитить его от любого внешнего вреда, чтобы он оставался в безопасности, пока она не вернется к нему.       Понимала ли она, что, возможно, видит его в последний раз, или упрямо не желала думать о том, что все может пойти по-другому?       Куда она направлялась, что, должно быть, творилось у нее в голове?       И все это только для того, чтобы позже вернуться домой, одинокой и с пустыми руками. Сойти с ума в своем поместье с мужем, который никогда не смог бы подарить ей ту любовь, которую она когда-то испытала, а затем умереть в огне, обезумев от потери и горя, — в одиночестве до самого конца.       Гермиона думает о том, как почти сто лет назад Сафия оставила частичку себя в пещере и как много лет спустя молодой волшебник, опьяненный соблазном власти, сделал то же самое.       И она может это понять. Безвозвратно оставить частичку себя тому, что когда-то было, что навсегда изменилось с потерей твоей души. Она понимает это до глубины души, потому что сама поступила бы так же.       Ее окно открыто — весенний ветерок, уступающий место лету, мягко колышет занавески. Снаружи слышится разговор двух девушек, их заливистый смех медленно нарастает, а затем постепенно затихает, когда они проходят мимо и удаляются все дальше. Сверчки соревнуются с эхом автомобильных сигналов, доносящихся с отдаленных улиц.       Она откладывает письмо и фотографии в сторону и подходит к окну. Сегодня вечером небо стало чище — конечно, оно не похоже на то, что она видела в пустыне, но оно достаточно четкое, чтобы различить россыпи звезд, разделенных бесчисленным расстоянием друг от друга. Каждая из них ярко сияет в темноте, мерцая в такт дыханию Вселенной.       Она просто смотрит на смерть.       Боже, это все смерть.       Пройдет не так много лет, прежде чем она сама познает красоту смерти, но пока она может оценить предсказуимость и целостность того, что видит. Все одинаково, в какой бы точке мира ты ни находился.       Луна, похожая на улыбку чеширского кота, скромно висит среди иллюминации.       Гермиона смотрит и смотрит, широко раскрывая глаза, не мигая, пока слезы от напряжения или чего-то более глубокого и нежного не скатываются по ее щекам.       Она поднимает руку и обнимает указательным и большим пальцами изящную изогнутую луну, словно срывает фигу с дерева, напоминая себе, кто она такая и почему остается здесь.

***

      В той же темноте распахивается дверь, и на крыльцо выходит мужчина. Здесь нет ни смеха, ни автомобильных сигналов, ни звуков дикой природы. Здесь только убаюкивающая тишина, открытая пустота и он.       Он поднимает голову к той же луне и смотрит на те же звезды, наблюдая за ними с тем же трепетом в сердце; рука, протянутая к свету, неизменно возвращается обратно.